Чудо  - Рациональность - Наука - Духовность
Если вам понравился сайт, то поделитесь со своими друзьями этой информацией в социальных сетях, просто нажав на кнопку вашей сети.
 
 

Клуб Исследователь - главная страница

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ - это путь исследователя, постигающего тайны мироздания

Библиотека

Библиотека "ИССЛЕДОВАТЕЛЬ"

ГлавнаяБиблиотека "ИССЛЕДОВАТЕЛЬ"

Анхель де Куатьэ - Тайна печатей (книги 1-6)

 

«Всадники тьмы»

первая печать

книга первая

 

 

Поиски Скрижалей окончились.

Но все это время Тьма не бездействовала...

Семь Ее Печатей довлеют над тайной Спасения.

Знаем ли мы, что такое Тьма? Чистое сердце интуитивно выбирает Свет. Но может ли оно противостоять злу, не зная, что это – Тьма? Существует пророчество темных магов о Священном Копье. По преданию, этим копьем был пронзен на распитии Иисус Христос...

Ошеломительный, мистический триллер, связанный с этим пророчеством, стремительно разворачивается сейчас в Вене. Неонацистская организация готова установить власть нового Мирового Порядка. Если Священное Копье обретет Силу, эта чудовищная фантазия станет реальностью. Только изменив сознание человека, скованного липкой паутиной страха и лжи, избранные узнают тайну Первой Печати и остановят Зло.

Баланс Силы нарушен.

Всадники Апокалипсиса уже идут.

«Только трусы мечтают контролировать мир. Они трясутся от страха, что их желания не исполнятся. И трусы же находятся в абсолютной зависимости от мира, потому что мир владеет ими через их желания. Таково Правило Силы».

Предисловие

«И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями.

И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее?

И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее...

И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить».

Откровение святого

Иоанна Богослова,

5:1-3, 6:1,2

Андрей подошел к входной двери и открыл ее.

– Я попрошу вас следовать за мной, – объявил человек, возглавлявший группу людей в черных костюмах.

– А вы, простите, кто? – спросил Андрей.

– Вы получите все необходимые разъяснения позже, – ответил человек.

– Но, согласитесь, это как-то странно... – Андрей продолжал настаивать на объяснениях. – Вы просите нас следовать за вами, и не говорите, кто вы и куда, зачем вы...

Андрей не успел закончить фразы. Люди, до сих пор стоявшие на пороге, ворвались в комнату. Нас схватили – меня, Данилу, Андрея – и вытолкали на улицу. Там стояло несколько машин-фургонов с затемненными стеклами. В них нас и погрузили.

– Это в ваших же интересах, – услышал я краем уха, когда мне выворачивали руку и выталкивали из квартиры.

Почему нас везли в разных фургонах, я не знаю. Везли долго. Как диких зверей. Каждому по своей клетке.

Мысли крутились в голове, словно подхваченные гигантским торнадо. Ничего не разобрать, ни на чем не сосредоточиться. Мое сознание как будто выпотрошили и разложили на солнцепеке. А я смотрю на эти свои внутренности и ничего не могу понять.

Мы что-то сделали не так. Где-то ошибка. Но что именно? В чем мы ошиблись? Мне показалось, что прошел час, может быть, полтора. Лежа в темноте на полу машины, я чуть-чуть пришел в себя и смог сконцентрироваться на трех самых важных вопросах.

Во-первых, знаем ли мы седьмую Скрижаль? Андрей рассказал о ней, но текста нет. Жизнь Избранных всегда находилась под угрозой. Так, может быть, эти люди как раз и есть та угроза? Угроза Андрею? А коли так, значит, у нас еще нет седьмой Скрижали.

Во-вторых. Допустим, что все семь Скрижалей уже, все-таки, найдены. Андрей не ошибся, и у последней Скрижали действительно просто нет текста. Но что тогда нам с ними делать? Зачитывать, как спасительную мантру? Проповедовать? Прятать?

Наконец, в-третьих. Я понял, что до сих пор мы не знаем самого главного: «Что такое Тьма?» Мы противостоим Ей, а Она, как ни в чем не бывало, идет у нас по пятам. Мы спорим о Ее сути, но у нас одни предположения. Ничего больше...

Что есть «Тьма»?..

* * *

Теперь мне стало казаться, что я не в машине, а в миксере. Фургон несся по разбитым дорогам, колдобинам, ухабам, а потом и вовсе – словно по полю, по пересеченной местности. Окна черные, абсолютно непроницаемые. Ничего не видно.

Куда нас везут? Или, может быть, меня одного?

Раздался страшный скрежет. Машина взлетела вверх, словно поднялась на рифленый металлический помост, резко дернулась и пошла под уклон вниз. Я запаниковал. Что это может быть? Стоп.

Дверь открылась. Меня ослепил луч большого ручного фонаря.

– Выходите, – услышал я.

Машины стояли в огромном сводчатом ангаре, похожем на туннель метро. Темно, бегают люди. Данилу и Андрея тоже вывели из машин. Данила чуть впереди, Андрей в десяти метрах сзади. На душе стало легче.

– Данила! Анхель! – донеслось откуда-то сбоку. Из смежного туннеля появилась группа людей.

Впереди шел молодой человек. Его быстрая, подвижная фигура, высвеченная лучами фонарей, показалась мне знакомой.

– Гаптен?! – закричал Данила. – Ты? Не может быть!

– Может, может! – Гаптен подбежал к Даниле и обнял его. – Господи, как я рад вас видеть! Анхель! Андрей! Идите сюда!

– А?.. – я показал на захвативших нас людей.

– Они вас охраняют, не бойтесь, – ответил Гаптен. – Извините, что вас так доставили... Но это для безопасности. Вас легче уберечь по отдельности.

– Охраняют... – протянул я. – Понятно.

Я обернулся назад и увидел, как Андрей, смерив своих «телохранителей» взглядом, направился ко мне.

– Надо думать, это «свои»? – прошептал он, поравнявшись со мной.

– Надо думать, – ответил я. – А вон с Данилой – Гаптен. Я о нем писал в «Маленькой принцессе».

Мы подошли.

– Андрей, – представился наш друг.

– Да, и знаю, – улыбнулся Гаптен. – А я – Гаптен. Ну, пойдемте. Совсем нет времени.

– Нет времени? – переспросил Данила.

– Сейчас я вам все объясню, – заверил нас Гаптен. – Только спустимся вниз.

Мы пошли по темному, абсолютно заброшенному туннелю. Никаких источников света. Грязно, дико. Дорогу перед нами освещали ручные фонари охранников. Мы свернули за угол и сели в лифт, которым Гаптен управлял с помощью небольшого устройства, похожего на брелок автомобильной сигнализации.

– Это бывший военный объект, – пояснил Гаптен в лифте. – Теперь здесь все переоборудовано под резиденцию одного из членов Совета.

– Постой, – перебил его Данила. – Но мы же в другом месте встречались – особняк за городом, у Кассандры. Я думал, то и была резиденция ВААЗ.

– То место, где вы были, это так называемая Миссия – представительский орган, – объяснил Гаптен. – «Миссия» используется только для «официальных встреч». А настоящая работа Всемирной Академии Астрального Знания абсолютно засекречена. Вы сейчас все увидите...

Двери лифта открылись, и нас ослепил яркий свет офисных помещений. Впрочем все это больше напоминало лабораторию, нежели офис. Абсолютно белые стены, стеклянные перегородки, мониторы, огромные пульты, люди в белой униформе.

– Что это? – оторопел я.

– Это аналитический центр, – объяснил Гаптен. – Сюда стекается вся информация по региону. Здесь ее анализируют и разрабатывают математические модели. Далее, уже в виде математических моделей, эта информация поступает в центральный аналитический узел. Иначе он не справится с объемом...

– Математические модели? – мне показалось, что я ослышался. – Но ведь это Академия Астрального Знания! А как же ясновидение, экстрасенсорные и парапсихологические способности? Вы пользуетесь математическими моделями? Не может быть…

– Да, Анхель, конечно пользуемся! – подтвердил Гаптен. – Астральный мир устроен совсем не так, как этот, материальный. Они не совпадают. Но все, что происходит в материальном мире, имеет свое отражение в астрале, и наоборот. Во избежание ошибок информацию приходится конвертировать на универсальном для двух миров языке.

– Я сошел с ума, – тихо сказал Андрей, странно улыбнулся и взялся обеими руками за голову. – Я сошел с ума.

– Я понимаю, что все это странно, – Гаптен остановился посредине пустого белого коридора и посмотрел нам в глаза, каждому по очереди. – Но, к сожалению, я не могу вводить вас в курс дела постепенно. Обстоятельства требуют незамедлительных действий. Баланс нарушен. Началась война...

* * *

В большой зале, похожей на римский Пантеон, вокруг огромного круглого стола были расположены массивные плазменные мониторы – двадцать три штуки. Стол действительно был очень большим, наверное около десяти метров в диаметре. Единственное кресло стояло на том месте, где, по логике, должен был располагаться еще один, двадцать четвертый экран.

– Это главный зал заседаний, – объяснил Гаптен, когда мы вошли в это помещение и застыли, пораженные увиденным. – Заседание начнется через пятнадцать минут.

Гаптен сел в единственное кресло, трижды нажал на одну из кнопок небольшого пульта, расположенного перед ним, и из-под стола выехало три сидения. Мы сели.

– Гаптен, я ничего не понимаю, – сказал Данила. – Ты говоришь, началась война?! Какая война? С кем война? Почему война?

– А где индус? – вставил я. – Свами Брахмананда? Он говорил, что, когда мы найдем все семь Скрижалей, Тьма усилится по принципу противовеса. Это так? Мы нашли седьмую Скрижаль?

– Только по порядку... – попросил Гаптен. – Сейчас я расскажу, что знаю. Да, вы нашли седьмую Скрижаль. И у нее действительно нет текста, только смысл. По сути, она является ключом к первым шести. Данила – тот, на ком лежит миссия изменить сознание людей. И когда это произойдет, первые шесть Скрижалей обретут свою подлинную силу.

– А о каком изменении сознания идет речь? – спросил Андрей.

– Никто из посвященных этого не знает, – покачал головой Гаптен. – Эту тайну откроет Данила. Но не сейчас...

– Почему не сейчас? – не понял я.

– Потому что, пока вы искали Скрижали, силы Тьмы не бездействовали, – ответил Гаптен. – Откровение Иоанна Богослова о Конце Времен начинается с посланий, обращенных к семи церквам: «имеющий ухо да услышит». Но на самом деле, это послания не церквам, а Избранным. Избранных вы нашли.

– А сами Скрижали составляют священную книгу, о которой говорится в Откровении дальше? – предположил Андрей. – «И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями».

– Абсолютно верно. Анхель и Данила находили Скрижали, а Тьма активизировала эти печати.

Гаптен подтвердил догадку Андрея: Скрижали Завета – это та книга, о которой говорится в Апокалипсисе. Я сам использовал отрывки из Откровения в качестве эпиграфов, а не понял этого! Эти эпиграфы возникли почти что случайно. Мы тогда только встретились с Данилой. Он рассказал мне о своем путешествии на Байкал. А следующей ночью у меня был странный сон. Мне снились тексты библейского Откровения.

Откровение Иоанна Богослова начинается с послания семи Церквам. Это были послания Избранным – Кристине, Илье, Максиму, Мите, Маше, Саше и Андрею (и Андрей понял это, когда формулировал Скрижали). А дальше, после этих посланий в Откровении рассказывается о том, что есть некая книга, которая запечатана семью печатями. В присутствии двадцати четырех старцев кто-то снимает эти печати. И появляются...

– Боже мой! – я вдруг испытал ужас. – Всадники Апокалипсиса!

– Да, Анхель, – тихо сказал Гаптен. – Всадники Апокалипсиса. Тьма до сих пор была аморфной и диффузной, а теперь она готова воплотиться...

– Об этом и говорил индус, – понял я. – Именно поэтому он был так скептически настроен в отношении наших поисков.

– И да, и нет, – поправил меня Гаптен. – Откровение Иоанна Богослова принадлежит христианской традиции. А Свами Брахмананда придерживается карма-йоги и вед. Он больше всего боялся нарушения Баланса. Впрочем, он ведь и был Его архитектором. Идея Баланса Силы победила после Второй мировой войны.

Двенадцать посвященных объявили о своем нейтралитете и создали Совет, который и возглавил Свами Брахмананда. Еще шесть посвященных оставили за собой право активно бороться за Царство Света. И еще шесть – объявили о своей готовности приближать час Тьмы. Так возник Баланс Силы, паритет...

Сказав это, Гаптен обвел взглядом стоящие перед ним плазменные экраны. Я автоматически пересчитал их – двадцать три, плюс кресло Гаптена. Всего – двадцать четыре. Печати должны открыться в присутствии двадцати четырех старцев...

– А что здесь сейчас будет? – спросил Данила.

– Здесь, сейчас... – прошептал Гаптен и замер.

Он словно погрузился в транс. Никто из нас не решился его переспрашивать.

– Здесь, – повторил Гаптен через минуту, – состоится Встреча Двадцати Четырех посвященных, на которой будет объявлено о низложении Баланса Силы.

– О низложении Баланса Силы? – не понял я. Но почему? Как?

– Я занял в Совете место своего Учителя – Серафитуса, – тихо сказал Гаптен. – Но я не могу оставаться в Совете. Я не могу поддерживать нейтралитет. Всадники Апокалипсиса уже идут. Я встаю на сторону тех, кто борется за Царство Света. Свами считает это безумием. Но у меня просто нет другого пути.

* * *

– Рад приветствовать вас, – один из экранов вспыхнул, и на нем появилось изображение Свами Брахмананды. – Гаптен, Данила, Анхель, Андрей.

Индус выглядел спокойным. Но за его невозмутимостью скрывалась обреченность. Казалось, его глаза говорили: «Я пытался вас остановить. Я пытался вас спасти. Я сделал все, что мог. Но у меня ничего не получилось. Простите. Делайте, что задумали».

Мы поприветствовали индуса.

– Вы продолжаете меня удивлять, – сказал Свами, и его голос дрогнул. – Раньше вашу храбрость можно было объяснить неведением. Но сейчас... За вами не стоит никакая реальная сила. Вы идете в бой с голыми руками. Вы делаете шаг, хотя знаете, что дороги назад не будет. Это безумие! Почему вы не прислушаетесь к голосу разума? Почему не спасете себя и нас?! Гаптен, ты не передумал?

– Нет, Свами, – ответил Гаптен. – Я не передумал.

Повисла тяжелая пауза.

– Ну, будь по-вашему, – прошептал индус и грустно улыбнулся. – Странно, конечно. Никогда бы не подумал, что огромное, выстроенное с таким трудом здание Баланса Силы может рухнуть из-за четверки бесстрашных и безрассудных юнцов. Безумие. Просто безумие. Ну, мы начнем заседание...

И как только индус произнес эти слова, словно по команде, включились остальные мониторы. Характерные щелчки и гул множества голосов. Видимо, все «присутствующие» на этой встрече находились в точно таких же пустых залах, за круглыми столами и двадцатью тремя экранами по периметру. Каждый в «своем регионе». Полная иллюзия встречи за круглым столом. Встреча с говорящими головами.

Двенадцать человек из двадцати четырех были нам с Данилой хорошо знакомы. Кроме Гаптена и Свами, здесь присутствовали еще десять членов Совета. Мы уже встречались с ними в миссии ВААЗ. Остальных мы видели впервые. Шестеро – в белых одеждах, еще шесть – в темных. Члены Совета, как и в прошлый раз, были в самых разных платьях – светских, религиозных, национальных.

«Присутствующие» здоровались и переговаривались друг с другом. Кто-то очень тепло и дружелюбно, кто-то, напротив, натянуто и резко. Разговор шел на самых разных языках, большую часть из которых мне так и не удалось идентифицировать.

Несколько человек говорили по-испански. Я прислушался. Ничего особенного. Казалось, мы присутствуем на совете директоров какой-то крупной транснациональной корпорации.

– Попрошу тишины, – совсем негромко сказал Свами, но его все услышали и замолчали. – Сегодня мы будем говорить по-русски. На Встрече Двадцати Четырех присутствует Данила, а также Анхель и Андрей.

«Собравшиеся» понимающе покачали головами и внимательно посмотрели на нас. Когда я поймал на себе двадцать три пары глаз, взирающих на меня с мониторов, я инстинктивно съежился. Андрею и Даниле, судя по всему, тоже было не по себе.

– Полвека мы жили в рамках Баланса Силы, – продолжил Свами. – Ни Темные, ни Светлые не имели преимущества, поскольку двенадцать посвященных хранили нейтралитет. Мы исповедовали принцип невмешательства: каждое живое существо имеет право выбирать свою судьбу по собственному разумению. Я верил и продолжаю верить в то, что такая политика посвященных – единственно правильный путь.

Да, я вынужден признать, что большинство живых существ следуют сиюминутной выгоде, не думают о будущем и не чтят прошлое. Я сожалею об этом. Но это их выбор. И если они выбрали гибель, никто не вправе запретить им этого. Пусть гибнут. Душа Мира бессмертна. Если на ней появились мелкие язвы, что с того? Она очистится и возродится вновь. Человечество само сделало свой выбор. Так думаю я – Свами Брахмананда.

Я не знаю, за что вы боретесь, – Светлые и Темные. Я не знаю, что вы защищаете и что надеетесь завоевать. Вы деретесь за чучело мертвой мыши! Прежде мы сдерживали вас, теперь... Теперь вы вольны действовать, как вам заблагорассудится. Баланс нарушен. Формально в этом виновен Данила. Но я считаю виновными Светлых. Вы подначивали Избранника, вы посылали ему своих эмиссаров, вы помогали ему в поисках Скрижалей.

Если бы Темные не встретили сопротивления, то рано или поздно возобладала бы справедливость. Зло погубило бы Само Себя. Я говорил и повторяю это: противостоять Злу – значит признавать Зло. Зло же существует лишь тогда, когда Его признают. Оно не самоценно. Вступить с Ним в борьбу – значит дать Ему силы. Светлые, вы сделали это! Поэтому я обвиняю вас в нарушении Баланса Силы.

Я думаю, что эта Встреча Двадцати Четырех станет последней. Поэтому я предлагаю всем сторожам выложить карты на стол.

Воцарилась гробовая тишина. Эти слова Свами Брахмаианды прозвучали почти зловеще. Нет, в них не было ни угрозы, ни даже прямых обвинений. Только констатация факта. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы погрузить всех присутствующих в состояние оцепенения. Одна лишь констатация факта...

Через несколько секунд шесть из двадцати трех экранов одновременно погасли. Я вздрогнул. Но тут же почувствовал, что в комнате стало светлее – по энергетике, по ощущению. Словно ушла какая-то тяжесть.

– Темные совещаются, – тихо сказал Гаптен, повернувшись к нам вполоборота.

Пауза продолжалась несколько минут. Все «присутствующие» хранили молчание.

И вдруг в полной тишине, словно ниоткуда, раздался голос. Он прокатился гулким эхом по сводам залы и с силой ударил по ушам. Вспыхнуло шесть погасших до того экранов.

– Тьма воплощается, – говорил человек с темным, землистым лицом, черной бородой, в одеянии, похожем на монашескую сутану. – Никто из вас не верил пророчествам темных магов. Никто не признавал равное право Тьмы. Вы не хотели считаться с нами. Вы говорили, что у Тьмы нет силы. Что ж, может быть раньше вы и были правы, но теперь это не так. Тьма обрела силу. Пришло наше время.

Мы, как и Светлые, лишь адепты. Но мы верим, что Тьма одержит верх и именно это станет моментом высшей справедливости. Мы согласны со Свами Брахманандой – человечество должно погибнуть. Но его гибель – это не наказание, это его предназначение! У человечества никогда не было своего лица. Любые его попытки обрести Свет заканчивались обретением Тьмы. Так должно было быть и так произошло.

Вы хотите знать наши планы? Теперь нам есть кому служить. Мы поможем Тьме довести начатое до конца. Мы будем сеять панику и смуту, вселять в людские сердца страх и отчаяние. Мы заставим людей желать прихода могущественной силы, способной избавить их от бремени свободы и тягостной необходимости выбирать. Мы пообещаем им бессмертие в обмен на...

Черный человек замолчал. Что-то очень важное должно было слететь с его уст, но в последний момент он одумался и остановился.

И в эту же секунду в полнейшей тишине залы я услышал, как о крышку стола ударился какой-то небольшой металлический предмет. Словно кто-то подкинул монету, она взлетела, упала на ребро и затем, качнувшись, легла на поверхность стола.

Все, как по команде, повернули головы в направлении этого звука.

Данила медленно отнял от столешницы руку. Под ней, лицевой стороной вверх, лежал серебряный кулон с ангелом. Ангел оглянулся и смотрит на нас, словно он уходил куда-то, а мы его окрикнули. Мы видим его спину с двумя пятнами возле лопаток, и лежащие рядом сброшенные крылья. На миг мне показалось, что эти пятна стали бордовыми – словно две раны с запекшейся кровью.

– Обмен не состоится, – тихо, но уверенно сказал Данила. – Мы будем бороться.

Пролог

Представьте себе бездетную пару. Ему – сто лет, ей – девяносто. Они много пережили вместе, многое перенесли, впрочем, теперь все наладилось. Муж и жена нежно любят друг друга. Но Бог так и не дал им детей. Словно проклятие, словно наказание.

Конечно, мы все понимаем – это невозможно, немыслимо. Конечно, этого не может быть. Но давайте хотя бы предположим, что произошло чудо – у этой пары родился сын. Совсем крошечный, чудный, здоровый. Как бы вы его назвали? Радость...

Исаак – в переводе с иврита значит «радость». Исаак – долгожданный первенец благословенной пары – Авраама и Сарры, ветхозаветного пророка и его святой супруги, прародительницы всего еврейского народа.

Бог действительно долго не давал им детей. Но Авраам был благочестив и за всю свою долгую жизнь ни разу не прогневил Господа. Бог ставил перед Авраамом задачи, а тот шел и исполнял их. Авраам был послушным и верным слугой своего Бога.

Но в минуты отчаяния Авраам спрашивал у Бога: «Что я сделал не так? За что Ты гневаешься на меня? Почему не даешь мне сына от Сарры?» Бог молчал. Но вот однажды Авраам увидел трех странников, идущих по знойной пустыне мимо его шатра.

«Кто бы это мог быть?» – подумал Авраам. В пустыне стояла удушливая жара, но странники, казалось, ее не ощущали. Их ноги не утопали в раскаленном песке, а одежды развевались так, словно бы их обдул прохладный ветер. Величественный покой.

Авраам пригласил странников к своему шатру – отдохнуть и подкрепиться. Радушный хозяин лично прислуживал гостям. Он заколол барана и накормил странников свежими хлебами, испеченными Саррой.

По завершении трапезы старший из странников сказал Аврааму: «Я опять буду у тебя в это время, и будет сын у Сарры, жены твоей». Услышав это, Сарра не смогла сдержать охвативших ее чувств, она рассмеялась – тихо, горько, едва заметно...

Бог дал им сына. Исаак рос и мужал на радость родителям. Но пришла беда – нежданно, негаданно. Снова те же три странника, и снова они говорят с Авраамом, но на сей раз они не обещают ему наследника. Нет. Они требуют принести Исаака в жертву.

Следующим утром Авраам встает рано, еще до рассвета. Собирается, нагружает осла хворостом и будит Исаака.

«Вставай, сын! – говорит Авраам Исааку. – Мы идем в землю Мориа».

На третий день пути они подошли к горе Мориа.

«Зачем мы поднимаемся на эту гору, отец?» – спросил Исаак.

«Там расположен жертвенник. Мы идем принести жертву Богу!» – ответил Авраам.

«Отец, а где же агнец для всесожжения?» – удивился мальчик.

«Бог усмотрит Себе агнца», – ответил ему Авраам.

Старик разложил на жертвенном камне хворост, связал мальчика, положил его белое тело поверх дров, взял нож и занес его над своим ребенком...

Как бы вы назвали своего малыша, если бы он родился у вашей жены после семидесяти лет бездетности? Как бы назвали своего малыша, если бы он родился у вас от любимого мужчины, с которым вы были бесплодны столько лет? Я думаю, вы назвали бы его Радость.

Так о чем же эта ветхозаветная притча? О вере? О смирении? Или о власти?.. Все зависит от точки сборки.

Авраам – пример для всего еврейского народа. Он не ослушался Господа, не пошел против Его воли. Он все сделал правильно – так, как велел ему Бог. А еврейский Бог бесстрастен, он требует только исполнительности: «Сказано – сделано!». Так что для евреев притча об Аврааме и сыне его Исааке – это притча о смирении.

Христианский Бог, напротив, добр и милосерд. Это Бог, принесший в жертву собственного Сына. И христианин верит, что его Бог никогда не возжелает зла рабу своему, не отвернется от него и не оставит в годину печали. А потому в устах христианина притча об Аврааме и сыне его Исааке становится притчей о вере, о вере в Бога.

Но почему я так настойчиво слышу в этой притче слово о власти?..

«Ведь что такое власть? – говорит мне Данила. – Власть – это не когда кто-то правит, власть – это когда кто-то подчиняется».

Да, есть Божья воля, а есть наши поступки. И когда я смотрю на Данилу, я понимаю, что он бы никогда не принес в жертву ни своего, ни чужого ребенка. Кто бы его об этом ни просил и чего бы это ему ни стоило. И это не вопрос веры или смирения, это истина его сердца – защищать и бороться. Это власть сердца.

Господь усмотрел Себе агнца. Это правда. Исаак остался жив и невредим. Да. Кто-то, возможно, восхищен поступком Авраама. Но у меня этот старик почему-то не вызывает ничего, кроме жалости ...

Часть первая

Гаптен! Гаптен! – раздалось из дальнего конца коридора.

Мы только вышли из зала Встречи Двадцати Четырех.

– Что-то нашли?! – озабочено отозвался Гаптен.

– Похоже, что да! – рапортовал сутулый взъерошенный человек в больших очках, в сбившемся набок белом халате,

– Ну, не томи! – попросил Гаптен.

– Вот! – мужчина развернул что-то наподобие топографической карты и ткнул туда пальцем.

Ничего не разобрать. Какие-то точки, стрелки, круги, пунктирные линии.

– Вена?! – Гаптен недоуменно уставился на своего собеседника. – Нет. Не может быть...

– Точно! – закивал головой тот. – Критическое сгущение! Если и здесь воплощения Тьмы не будет, то мы, значит, вообще все неправильно делаем.

Гаптен нахмурился:

– Каково состояние на настоящий момент?

– Уже вот-вот! – ответил мужчина. – Процесс запущен. Видимо, не ждали Темные Встречи Двадцати Четырех.

– Не ждали... – протянул Гаптен. – И не удивительно...

– Нам надо ехать в Вену? – Данила положил руку на плечо Гаптена. – Это же Австрия. Да?

– Ехать, ехать... – задумчиво повторял Гаптен. – Нет, ехать без толку. И времени нет совсем. И языка вы не знаете. И опасно это. Очень. Вы думаете, я просто так вас в бункере закрыл?.. За вами же охота началась.

– Охота?.. – опешил я.

– Так что же нам делать?! – разозлился Данила, – Сидеть и ждать?!

– Нет, – ответил Гаптен. – Ждать нельзя. Придется действовать через информационное поле...

 

Отто вышел из Собора святого Стефана. Вечерняя месса только закончилась. Венская аристократия не торопясь покидала церковь.

За время службы совсем стемнело. Небо стало почти черным. Пространство освещают только редкие фонари да витрины бутиков на улицах Грабен и Кернтнер-штрассе.

В нерешительности Отто застыл посреди Штефанплац. Справа от него уродливый – из стекла и бетона – коммерческий центр Хаас-Хаус, а слева – красивейший из соборов.

Готическая стрела святого Стефана пронзала небо. Величественная, исполненная необыкновенной силой – она завораживала и даже пугала внушаемым ею восторгом.

– Отто! – послышалось сзади.

Отто обернулся. Со стороны Хаас-Хауса к нему спешил Вильгельм – человек с большим тонким носом и неестественно длинными пальцами. Подобные аномалии у австрийских аристократов встречаются часто. Вильгельму было чуть больше тридцати, но очки, которые он никогда не снимал, делали его моложе.

Один из основателей Ордена Священного Копья, ответственный в нем за третью рейх-команду, занимавшуюся вопросами «нелегальной миграции», остановил Отто посредине Штефанплац. Это странно.

– Вильгельм, – поздоровался Отто.

– Что ты тут делаешь? – Вильгельм улыбнулся. Сверкнули два ряда безукоризненно белых зубов.

– Да вот, – Отто показал на Собор святого Стефана. – Теперь – домой. Надо выспаться.

– Домой?! – Вильгельм сделал вид, что просто не верит своим ушам. – Спать?! Я уже вторую ночь не сплю! Как ты можешь?! Одна мысль, что завтра все случится... Как можно спать?! Нет, это ерунда! Пойдем, пойдем! В Спирел-кафе. Там восстановили шоколадный торт «Спирел-Пиколо». По рецепту 1880 года. Шикарный! Пойдем! Гумпен-дорф-штрассе...

Вильгельм был совершенно не в себе. Обычно сдержанный и высокомерный, сейчас он трещал без умолку, как базарная баба. Дата Обретения Священного Копья откладывалась уже в третий раз, все были в крайнем напряжении. Но все же...

– Спирел-кафе, – согласился Отто.

Он и не мог не согласиться. Вильгельм – Старший, Отто – младший, а по Уставу Ордена младший всегда подчиняется Старшему. В Ордене ни у кого нет никаких званий или титулов. Просто каждый знает, кто для него Старший, а кто по отношению к нему младший. Жесткая иерархия. Все просто и понятно. Истинный порядок в противовес хаосу всего этого обезумевшего, свихнувшегося на гуманизме мира.

Вильгельм бормотал всю дорогу:

– Ты представляешь: уже завтра свершится Священный Союз! Священное Копье обретет Силу! Мы обретем Священное Копье! Все проблемы решатся! Наконец-то! Я просто не верю, не верю нашему счастью! Столько лет бесплодных попыток оживить Силу Священного Копья! И только теперь! Только теперь!..

Отто слушал Вильгельма краем уха. Ему странно было видеть этого человека в таком состоянии. У Вильгельма холодный, расчетливый ум. Откуда эта восторженность и нервозность? Да, Вильгельм казался нервным, даже истеричным! Его словно подменили.

Разумеется, завтра все это состоится. Отто будет и свидетелем, и участником. Но он же не бьется в истерике! Случится то, что давно должно было произойти. И это не странно и не удивительно. Странно то, что этого не произошло раньше.

Отто волновало совсем другое. В Ордене никогда не было никаких документов, бумаг, расписок. Все только на словах. Абсолютная дисциплина и абсолютная секретность. А тут, вдруг, в преддверии Обретения Священного Копья, какая-то бумага... «Зачем нужно было создавать этот странный документ? Кому он понадобился? Почему все должны были это подписать? Чем это вызвано?» Вопросы крутились в голове Отто, как белье в стиральной машине. Причем в режиме турбоотжима. Подстава.

Подписавшие эту бумагу подтверждали свою готовность участвовать в казни отступника, если таковой среди членов Общества отыщется. Но какой смысл предавать идею Общества, если уже завтра она станет реальностью?! Бред. Здесь что-то не так.

– Главное, чтобы только Святые Супруги не распсиховались...

Эта фраза, произнесенная Вильгельмом невзначай, мимоходом, случайно, словно простая оговорка, вывела Отто из задумчивости. Он не показал Вильгельму своего удивления, но в действительности сильно насторожился. Что бы это могло значить?

– Одно дело – верить в воскрешение, другое дело – знать, что воскреснешь, – продолжал Вильгельм фонтанировать. – Боюсь, что они не знают, а только верят. Ильза, по крайней мере. А вера – дело такое... Люди склонны верить, когда им что-то нужно. Когда от них что-то нужно, о вере они, как правило, забывают.

Да и непросто это – попрощаться с земной жизнью. Из нас всех – только Морицу на свою жизнь наплевать. Отдаст кому хочешь, по первому требованию. Даже спрашивать не будет – зачем? почему? с какой стати? Помрет – и спасибо скажет. Хороший человек. Дурак только. Как он в Ордене оказался? Никогда не пойму.

– Значит, могут распсиховаться... – Отто произнес это спокойно, протяжно, безразлично, словно речь шла о погоде на ближайшую неделю.

– Могут. Конечно, могут! – подтвердил Вильгельм и тут же осекся. – Ты это о чем?

– Я? – Отто, не сбавляя шага, недоуменно уставился на Вильгельма; сыграл под дурачка.

Вильгельм на глазах побледнел и неловко пожал плечами – ни то виновато, ни то удивленно. Он сказал нечто, чего не должен был говорить младшему. Это серьезное нарушение Устава. Если кто-то из его Старших узнает...

– Я же в общем говорил, – Вильгельм попытался неловко замести следы. – У всех нервы на пределе. Мало ли, что может произойти. Но я-то уверен, что все будет хорошо и все получится. Мы в двух шагах от цели. Всего в двух шагах.

– Гумпендорф-штрассе, Спирел-кафе, – отрапортовал Отто и, открыв дверь, пропустил Вильгельма вперед.

 

Отто и Вильгельм разделись в гардеробе и прошли в зал. Официант вышел им навстречу из-за старинного буфета-стойки.

– Кафе? Бильярдный зал? – официант предложил им на выбор правую или левую галерею.

В Спирел-кафе две длинные галереи, расположенные под углом. Сверху стены галерей декорированы тканью, в нижней трети – панелями из красного дерева. Окна полуовалами, с тяжелыми, массивными гардинами. Три ряда столиков – в «Кафе». Один ряд и бильярдные столы – в другой галерее.

Уютно. Многолюдно. Снующие туда-сюда официанты.

– Кафе, – ответил Вильгельм, не глядя на официанта, и стремительно прошел в левую галерею.

Он занял столик у окна, подозвал официанта и сразу сделал заказ – торт Спирел-Пиколо, кофе, коньяк. Отто сел напротив и продублировал заказ Вильгельма. Только сейчас – при свете ламп, глядя Вильгельму в глаза, Отто понял, что тот мертвецки пьян. Накануне Дня Обретения Священного Копья! Немыслимо!

– Ты не боишься? – Вильгельм посмотрел на Отто и вдруг снял очки.

Отто впервые увидел Вильгельма без очков. Теперь Вильгельм показался ему значительно старше своих лет. Застывшие, мертвые зрачки, сетка морщин вокруг глаз и тяжелые, впавшие носогубные складки.

– Боюсь? – переспросил Отто.

– Да. Ты не боишься? – повторил Вильгельм. Он буквально впился в Отто глазами.

– Нет, не боюсь, – ответил Отто.

– И ничто не напрягает? – Вильгельм не отпускал Отто, держал его взглядом. – Бумагу сегодня подписал...

Отто запаниковал. Если это не проверка, то что?! По Уставу об этом разговоре нужно будет доложить Старшему Вильгельма. Отто доложит и подтвердит свою надежность. А что если это не проверка?.. Если это не проверка, Вильгельма объявят отступником. Может быть, это просто пьяный бред, а его убьют. Отто убьет. «Бумагу подписал...»

– Да, подписал, – сказал Отто и сам почувствовал, как его голос дрогнул. – Меня ничто не напрягает.

– Думаешь, проверяю тебя? – сказал вдруг Вильгельм равнодушным тоном и откинулся на спинку кресла. – Не проверяю. Просто я отказался... Жутко мне. Как вы можете подписывать смертный приговор неизвестно кому? Странно это.

Принесли заказ. Вильгельм почти залпом выпил свои сто пятьдесят граммов коньяка.

– Я не понимаю, что задумал Ханс, – забормотал Вильгельм тихо, себе под нос. – Почему мы до сих пор не знаем имени Священного Мужа. То, что Дева – Ильзе, нам сказали. А кто ее Супруг – нет. Почему?..

– Не знаете?.. – Отто чуть не потерял дар речи. Завтра, после похищения Священного Копья из сокровищницы Габсбургов в Хофбургском музее, Священный Муж должен будет сочетаться мистическим браком со Священной Девой. После серии обрядов они, посредством Копья, принесут друг друга в жертву. Таков план. Об этом членам Ордена говорили на протяжении всех трех лет его существования. Но почему имя Священного Мужа до сих пор неизвестно одному из основателей Ордена?! Этого просто не может быть!

– А ты думал... – протянул Вильгельм. – Не знаем. Я не знаю. Ханс уверяет, что все в порядке. Но я думаю, что на роль Священного Супруга просто выберут кого-нибудь из нас. Поэтому Ханс и бумагу эту придумал. Чтобы если, вдруг, кто-то запаникует или усомниться в выборе, его сразу в расход.

Кровь бросилась Отто в голову, а ноги свело от нервной дрожи. Словно его ногами окунули в прорубь, а головой – впихнули в раскаленную домну. Немыслимым усилием воли Отто взял себя в руки и, запинаясь чуть ли не на каждом слове, прошептал:

– Но ведь он был на Тибете, в священном городе Агарту. Это известно. У него мистические знания, полученные от ариев. Святой Муж существует. Это известно...

Вильгельм в ответ только пожал плечами – недоуменно, бессильно, равнодушно.

– Может, тебя в Священные Мужья выберут, – глупо ухмыльнулся он; он словно и не расслышал, что сказал ему Отто. – Переспишь с Ильзе, выпьешь ее девственной крови, и она тебя кончит. Как паучиха... Па-у-чи-ха...

Отто затошнило – физически, внезапно, с надрывом. Он рефлекторно схватился одной рукой за горло, другой закрыл себе рот.

– Возбуждает?.. – Вильгельм рассмеялся, как смеются сильно пьяные люди, и со второй попытки надел очки. – Нет?.. И меня – нет. Так что, надумаешь сдавать меня – сдай. Лучше уж что б меня ты убил, или Мориц, или Рудольф с Людвигом, чем так...

Отто дернулся, словно от сильного спазма, задел ногой столик. Тот накренился, и стоявшие на нем предметы с грохотом полетели на пол. Звон бьющихся бокалов и чашек – словно хлопки выстрелов. Тупой звук упавшего на пол торта. Дребезжание ударяющихся друг о друга мельхиоровых столовых приборов.

Все вокруг оглянулись и с удивлением взирали на случившееся. Подбежали официанты. Один недоуменно развел руками. Другой тут же принялся убирать упавшие на пол предметы. А Вильгельм словно и не заметил ничего. Он был в как трансе – заспавшая восковая фигура с немигающими глазами.

– Знаешь, Отто, – сказал Вильгельм спокойным и размеренным голосом, – а я перестал бояться смерти. Если делаешь слишком много глупостей кряду, то становится страшно. Страшно, что умрешь. Но когда делаешь больше того, много больше, то вдруг становится все равно – умрешь или нет. В этом ДАО – запас прочности есть у всего, даже у страха. А за ним – все, конец. Новая жизнь.

– Вильгельм... – начал было Отто, но у того зазвонил телефон.

– Да, Ханс, – ответил он в трубку. – Я понял. Еду. Сейчас.

Вильгельм встал на подкашивающихся ногах. Положил на стол купюру в пятьсот евро.

– Ты никогда не думал, что «хорошие новости» – самые плохие? – спросил он, глядя на Отто поверх очков. – Что-то у них там стряслось. Поеду. А ты сиди, отдыхай. Закажи себе торт. Глупо вышло. Прости.

Вильгельм взглянул на остатки торта, сгребаемые официантом на совок. Пожал плечами и вышел из кафе.

 

Гаптен откинулся на спинку кресла и закрыл лицо руками. Мы сидели в комнате, отдаленно напоминавшей уменьшенную копию ЦУПа. Перед нами небольшие мониторы, пульты, датчики, а дальше, на стене – гигантский мерцающий экран.

– Ну, почему мы сразу не догадались?.. – бормотал Гаптен. – Первая печать... Всадник Тьмы... «Победоносный»... Копье Власти... «Вы не верили пророчествам темных магов»... Черт, так и есть!

Мы с Данилой переглянулись.

– Копье Власти? – переспросил Данила. – Это о нем они говорили? Что это?

– Копье Власти – это копье, которым, по преданию, римский центурион Лонгин пронзил бок Христа, – ответил Гаптен. – Оно хранится в Вене, в сокровищнице Габсбургов в Хофбургском музее.

– Это христианская реликвия? Как Вифлеемские ясли, священный Грааль, плащаница, гвозди, губка?

– И да, и нет, – ответил Гаптен. – Согласно пророчествам черных магов, это не реликвия, это антиреликвия. Это Копье якобы выковал один из иудейских первосвященников, жестокий каббалист Финеес, вступивший в контакт с темными силами. Потом этим Копьем владел Иисус Навин, с ним он разрушил Иерихон. Царь Саул метнул это Копье в Давида. Ирод Великий отдал свой приказ об убиении Вифлеемских младенцев, держа это Копье в руках.

Список хозяев Копья говорит сам за себя. Копье Власти принадлежало римским цезарям – Диоклетиану и Константину. Королям вестготов, сокрушившим Римскую империю, и знаменитому прадеду Карла Великого. Самому Карлу Великому. С ним в средние века совершались Крестовые походы. В новейшей истории хозяевами Копья были Наполеон, кайзер Германии Вильгельм и Адольф Гитлер.

– Внушительный список, – согласился Данила. – Но, насколько я понимаю, его хозяева плохо кончили...

– Да, плохо, – согласился Гаптен. – Потому что в самый ответственный момент все они загадочным образом теряли Копье. Копье Власти возносит человека на самый верх. С ним в руках можно совершить то, что не под силу ни одному смертному. Но когда Копье покидает хозяина, он опять становится простым смертным, но теперь уже – на вершине мира, стоящим у руля неподвластной ему машины истории.

– И что, эти идиоты собираются украсть из музея эту железяку и объявить войну всему миру?.. – рассмеялся Данила; судя по всему, ему не очень верилось в историю о Копье.

– В ночь перед распятьем, – Гаптен вдруг заговорил тихо и напряженно, – Христос был в Гефсиманском саду. Там Он попросил Отца, чтобы Тот пронес мимо Сына «чашу сию». Господь готов был «усмотреть Себе другого агнца». Христос не должен был умирать на кресте, он должен был явить чудо жизни. И было так. Но римляне испугались, и тогда откуда-то вновь возникло это Копье. Римляне не облегчили страданий Христа, пронзив Его бок Копьем. Они убили Его. Копье убило Его... Понимаете?..

– Нет, это ерунда какая-то... – прошептал Андрей. – Просто даже, я скажу, ахинея!

Гаптен только пожал плечами:

– Да. Но мы слишком долго не верили пророчествам темных магов...

 

Отто пересел за соседний столик и заказал себе торт. Вильгельм велел ему заказать торт, и Отто заказал. Вильгельм – Старший, Отто – младший. Отто сделал то, что сказал ему Вильгельм. У Отто тряслись руки, ему было неудобно и неловко в этом кафе. Ему хотелось уйти и никогда здесь больше не появляться, но он сидел. Он заказал себе торт.

Следовать правилам – это правильно и удобно. Нарушать правила – просто глупо. Возьмем для примера водителя, нарушающего правила дорожного движения. Во-первых, он подвергает свою жизнь риску. Это глупо. Во-вторых, он может заработать штраф или попасть за решетку. Это, разумеется, тоже глупо.

Наконец, в-третьих, и это самое важное. Такой водитель вынужден постоянно решать для себя вопрос – нарушать или нет? Он подъезжает к светофору. Горит красный свет. Ночь. Темно. Никого. Ехать или не ехать? Он притормаживает, ждет, решает. Он мучается! Он в ситуации постоянного стресса! А водитель, который никогда не нарушает правил, просто останавливается и ждет.

Счастье – это когда ты знаешь, каким правилам следовать, и когда следуешь этим правилам.

Простой рецепт счастья – правила и исполнение правил. Ничего больше.

В конце концов, от правил никуда не уйти. Куда от них денешься?.. Или нарушитель правил дорожного движения думает, что он живет вне правил? Смешно. Он живет по правилам, по правилам «нарушения правил». Только у него они нечеткие. И ему плохо. Он, конечно, хорохорится, но ему плохо.

Нужны правильные правила. И у Отто они есть. Они есть у него благодаря Хансу – основателю, духовному лидеру, сердцу Ордена. Не будь Ханса – ничего бы не было. Только цельность его натуры, его ум, воля, нечеловеческая сила могли поднять с колен национальную идею, вдохнуть в нее новую жизнь, заронить ее в сердца молодежи.

«Национализм, – говорит Ханс, – есть основа существования духа, его сакральная истина. Принадлежность к нации – то, что дано человеку свыше. Это и только это определяет твою судьбу, твое место и твою роль в истории. Сознавая свое отношение к великой нации, заботясь о ней, служа ее целям, ты совершенствуешься. И в этом твое единственное право, твоя единственная и святая обязанность».

Европа запружена переселенцами из стран третьего мира – арабами, африканцами, азиатами. Это мирная оккупация. Это необъявленная война. Продуманный план низвержения нордической расы. По прогнозам ученых-демографов, уже через каких-то тридцать лет «Европа» будет лишь географическим названием.

Да, у величия есть свои исконные слабости – оно красиво и благородно. Именно этими слабостями и пользуются новые варвары. Ариец думает о том, как дать своему ребенку лучшее, и поэтому он не может иметь многочисленное потомство. Существа же, лишенные культуры, плодятся, не думая о будущности своих отпрысков.

«Гуманизм – подлинный враг цивилизации, – говорит Ханс. – Сохраняя жизни хилым и отсталым в умственном отношении расам, мы собственноручно уничтожаем культуру. Если дела пойдут так и дальше, уже через тридцать лет великая Европа превратится в черный материк. Только сильные личности, избранные народы способны служить прогрессу. И если нам предстоит выбирать между жизнью вырожденца и процветанием великой цивилизации, мы, не задумываясь, выбираем последнюю!»

Арийская раса оказалась за критической чертой. Арийцы больше не чувствуют себя святым народом, призванным возвышаться и править. Евреи целенаправленно внедряли в сознание арийцев чувство стыда и вины, делали их зависимыми от материальных благ. Это разрушило нацию изнутри, нация лишилась своего идеала.

Идеалом нации является сама нация – единая, сильная, очистившаяся от вырожденцев, достигшая абсолютного господства. Но враги нации говорят о гражданских правах и личной свободе, искушая неокрепшие умы и разрушая их будущность. Ибо личность, отколотая от нации, лишенная интимной связи с ней, гниет изнутри и разлагается.

«Устремленность к идеалу есть стержень нации, – говорит Ханс. – Отказ от идеала, компромиссные решения, фарисейство разъедают дух нации. Людьми овладевает жажда материальных ценностей и страх за собственную жизнь. И лишь проходя через пламенное горнило своего стремления к идеалу, нация очищается от пустой породы и ложных примесей, своих слабостей и пороков, превращаясь в чистую, закаленную сталь!»

Ханс – святой. Отто знает это. Отто почти не сомневается, что если завтра Ханс погибнет, то по прошествии трех дней он непременно воскреснет, и мир присягнет ему, как величайшему из пророков. Вильгельм допустил непозволительные замечания в адрес Ханса. Но по отношению к Отто Вильгельм – Старший, а слова Старшего не обсуждаются. Таков порядок, таковы правила.

«Порядок – вот истинная ценность цивилизации, ее высший принцип, – голос Ханса прозвучал в голове Отто. – Ядро всякой жизнеспособной культуры – нация, то есть упорядоченная человеческая масса, где абсолютная власть каждого вождя сверху вниз подкреплена слепой ответственностью перед вождем снизу вверх. И здесь прямая выгода каждой человеческой личности, каждого индивидуума – только нация способна дать вам будущее. И только порядок делает нацию нацией!»

Отто бессмысленно ковырял вилкой торт. Он не любил сладкое. Прошло десять, может быть, пятнадцать минут. Можно было вставать и идти. Отто встал и направился к выходу.

«Равенство – чуждо природе! – нервный, чеканящий слоги голос Ханса истово звучал в голове Отто. – Только аморфные, одноклеточные существа могут ратовать за равенство всех перед всеми. Именно отсталые народы пытаются внушить арийцам идею равенства. И они делают это намеренно. Не для того, чтобы возвыситься до нашего уровня, а чтобы низвести нас до своего! Чтобы уничтожить арийскую расу, само существование которой ставит их собственное существование под сомнение!

И бессовестно лгут те, кто говорит, будто бы мы грезим о тоталитарном обществе! Нет, мы абсолютно на другом полюсе. Уничижение личности отдельного представителя арийской расы – дело невозможное, немыслимое, несправедливое! Вот почему мы отводим каждому арийцу самое важное, самое значимое место в нашем будущем обществе. Место, которое одухотворит его жизнь! И этим местом для него будет то, где он сможет лучше всего служить своей нации, своей крови!..»

 

Отто уже был почти на выходе из Спирел-кафе. Поравнялся с буфетом-стойкой. Пара шагов отделяла его от двери. И вдруг нервный, надрывный, страшный и вместе с тем знакомый женский смех остановил его. Отто застыл на месте и рефлекторно повернул голову в сторону второй галереи, в сторону бильярдной. Не может быть...

– Ильзе, – прошептал он.

Глазам Отто открылась странная, казалось бы, невозможная в действительности картина.

Пьяная Ильзе почти лежала на бильярдном столе. Она выгнулась всем телом и, смеясь как сумасшедшая, фамильярно указывала пальцем в сторону какого-то мужчины. На ней было пошлое, необычайно яркое, вызывающее платье – некое подобие корсета с небольшой, имитирующей юбку, тряпкой внизу. Голые плечи, глубокое декольте, ноги в вызывающих сетчатых колготках.

Отто задрожал всем телом и кинулся в сторону бильярдной.

– Что ты так на меня смотришь?! Что?!! – пьяным, противным голосом орала Ильзе. – Хочешь меня трахнуть?!! Кобель! Ха-ха-ха! Хочешь?! Говори! Хочешь, я знаю! Так чего же ты ждешь?! Слабо?! Смотри – какие у меня сиськи, какая жопа! На! Трахни меня! Прямо здесь! Давай! Что, не можешь?! Импотент! Ну так на тебе палку, трахни меня палкой!!!

Ильзе тыкала в молодого, приличного, аккуратно одетого мужчину бильярдным кием. Вокруг собирались люди.

По Уставу, в случае необходимости любой младший должен, не задумываясь, прийти на помощь Старшему. Ильзе – Старшая. Она – Святая Супруга. В ее жилах течет кровь Медичи и Габсбургов. Она посвящена в великие таинства. Она девственно чиста. Ее жизнь принадлежит Высшей Силе, пробуждения которой ждет Орден Священного Копья.

Расталкивая официантов и посетителей кафе, Отто приблизился к Ильзе и попытался взять за руку.

– Младший, – Отто произнес это кодовое слово прямо ей на ухо.

– Что такое?! – заорала Ильзе и вырвалась из его рук.

– Это ваша девушка? – осведомился мужчина, в которого Ильзе только что тыкала кием.

– Да, – сухо ответил Отто, продолжая безрезультатные попытки оградить Ильзе от собравшихся людей.

Отто должен был помочь ей немедленно покинуть кафе.

– Что тебе надо?! – орала на него Ильзе. – Кто ты?! Молокосос! Пошел вон! Оставь меня!

Она пробежала несколько шагов между столиками и остановилась в позе обругивающей клиента уличной проститутки:

– Не трогай меня! Как ты смеешь?!

У Ильзе началась настоящая истерика. В глазах стояли слезы, она бессильно махала руками, что-то кричала. Механически пыталась срывать с себя одежду. Она вела себя так, словно у нее начался приступ удушья. Но ее одежда не имела ворота, расстегивать или оттягивать было нечего. Поэтому рука Ильзе, безрезультатно ощупав горло, падала на грудь и топорщила корсет.

– Младший, – тихо, но четко повторил Отто.

– Ненавижу вас! Не-на-вижу! Сволочи! Скоты! Сутенеры!

– Боюсь, вы в одиночку не справитесь, – Отто почувствовал, как кто-то положил ему на плечо руку. – Надо вызвать... Я думаю, полицию.

Отто обернулся. Это был тот самый мужчина...

Их глаза встретились. Пауза. Недоумение. Удивление.

– Отто, – протянул мужчина. – Ты?..

Высокая, гибкая, в меру мускулистая фигура. Арийская внешность – благородное болезненно-белое лицо, большие голубые глаза, золотистые волосы. Длинные ресницы. Тонкие, изогнутые брови. За счет того, что глаза посажены глубоко, надбровные дуги кажутся массивными. Прямой, с небольшой горбинкой нос, хорошо очерченные скулы, квадратный подбородок с ямочкой. И улыбка чувственных губ. Улыбка, похожая на усмешку.

– Альфред?.. – Отто не верил своим глазам.

Лет десять или двенадцать тому назад, еще мальчиками, они учились в одной школе. Альфред – тремя годами старше. Странный, загадочный, он всегда был предметом всеобщего восхищения. Подчас даже зависти. Все признавали его необыкновенную привлекательность и поразительные интеллектуальные способности. Державшийся один, он постоянно был окружен целой свитой поклонников и воздыхателей, держащихся на почтительном расстоянии от своего кумира.

Об этом юноше постоянно ходили какие-то слухи, пугающие и будоражащие воображение подростков. Одни говорили об уникальных математических талантах Альфреда. Якобы от него даже отказался преподаватель. Случилось это после того, как мальчик, в ответ на замечание учителя, молча вышел к доске и расписал на ней несколько вариантов решения уравнения Лапласа. Другие рассказывали о его почти мистической способности влиять на других людей. Третьи – об извращенных сексуальных наклонностях Альфреда.

Но все это были только слухи. И Отто не знал, чему верить, а чему – нет. Так или иначе, он всегда с замиранием сердца смотрел на этого необычного юношу с болезненным, неровным румянцем на абсолютно белом, словно мраморном лице. Почему с замиранием сердца?.. Просто. Без какой-либо особенной причины. Странная, притягательная и одновременно с этим пугающая сила скрывалась в этом человеке.

Отто и представить себе не мог, что когда-нибудь Альфред, этот небожитель, вдруг подойдет к нему или просто обратит на него внимание, заметит. Нет. Разве Солнце светит плебеям?.. Нет, оно этого не делает. Но однажды это случилось.

К Отто стали задираться арабские мальчишки. Их семьи были временно расквартированы в соседнем квартале. Отто пришлось по-настоящему худо. Как-то раз его, словно дворовую крысу, загнали в угол. И вдруг, словно ниоткуда, появился Альфред. Он не стал защищать Отто, не стал драться с этими мальчишками, угрожать им. Он просто взял Отто за плечи и вывел его из «окружения». С тех пор никто из числа этих арабских подростков к Отто не приставал.

– Отто, как я рад тебя видеть! – на лице Альфреда действительно играла улыбка, искренняя, но очень грустная.

– Я... – Отто растерялся. – Вы помните мое имя? Я...

– Послушай, что с ней? – Альфред озабоченно прервал бессмысленное блеяние Отто и показал на Ильзе.

– Я не могу, прости.

Отто едва справился со своими чувствами. Встреча с Альфредом казалась ему странной, необъяснимой, невозможной. Ильзе нужно было немедленно увести отсюда. Он должен был это сделать, во что бы то ни стало. Сейчас. Через пару минут здесь действительно будет полиция, а это значит, что завтра... Нет, об этом Отто не хотел даже думать.

Ильзе упала на пол. Извиваясь всем телом, царапая себя, лягаясь и плача, она источала немыслимые ругательства.

 

Извините! Простите нас! – прокричал Отто так, что в шуме возникшего в кафе хаоса его услышал каждый.

Отто подхватил Ильзе на руки и потащил к выходу. Продолжая, как заклинание, повторять: «Извините! Простите нас!»

Ильза била его кулаками, а потом буквально впилась ему ногтями в лицо. У Отто пошла кровь.

– Такси! Такси! – кричал он, оказавшись на улице.

Остановилась машина. Отто впихнул Ильзе на заднее сидение...

– Отто, я буду здесь еще пару часов, – услышал он и обернулся; на пороге Спирел-кафе стоял Альфред. – Если ты зайдешь, я буду рад.

– Да. Конечно. Хорошо, – сказал Отто, отчетливо понимая, что каждое из этих его слов – неправда. – Доброй ночи.

Отто сел в машину, к Ильзе, на заднее сидение и закрыл дверь.

– Ильзе, ваш адрес? – спросил Отто.

– Бергассе, двадцать один, – прорычала она.

– Бергассе, двадцать один, пожалуйста.

Первые две минуты Ильзе продолжала истерично орать. Потом она разрыдалась, обняла Отто и плакала, уткнувшись ему в плечо. Теперь она сидела надувшись, обиженная и оскорбленная. Прошло еще несколько мгновений, и она уже выглядела как обычно – холодная, статная, полная ненависти и презрения ко всему, что ее окружало.

– Ненавижу вас, – тихо сказала Ильзе.

Отто повернул голову и посмотрел на нее. В сумраке салона почти семитский профиль Ильзе, вычерченный на фоне окна, казался еще более заостренным и абсолютно синим. Черная тушь растеклась по лицу, от чего глаза походили на пустые глазницы покойника. Помада, размазанная вокруг рта, превратила его в вампирический.

Отто молчал. Еще в кафе Ильзе порвала ему ухо. Несильно, но кровь продолжала идти. Отто прижимал рану платком и ждал, что кровь вот-вот загустеет и остановится.

– Ненавижу вас, – повторила Ильзе. – Кто я для вас?.. Священная овца?

– Священная Супруга, – поправил ее Отто, стараясь говорить как можно тише, чтобы не привлекать лишний раз внимание водителя.

Ильзе усмехнулась:

– Нет, я для вас Священная овца. Я для вас – вещь, средство, игрушка. У меня нет моего мнения, моего права. Ханс говорит: «Ты никогда не любила». Может быть, он и прав. Но я хотела любить.

А то, что не встретила любовь... Ну, так что ж? Это не значит, что мое сердце принадлежит кому-то там «сверху» или «снизу».

Просто вы все, все до одного – мелочные, эгоистичные, жестокие, трусливые, отвратительные и жалкие существа. Да, мне вас жалко. Почему вы думаете, что если отдать мое тело какому-то Святому отпрыску, а потом убить нас обоих на ритуальном жертвеннике, то в вашей жизни что-то изменится? Взрослые мальчики играют в сказку.

«Пьяный бред», – подумал Отто.

Мысль о том, что Святая Супруга трусит перед ритуалом, к которому Орден готовился столько лет, настораживала Отто. Это странно. Почему она не понимает, какая высокая честь ей оказана? Просто возможность отдать свою жизнь за святое дело установления Истинного Порядка в мире – это уже счастье! А быть Святой Жертвой...

– Знаешь, я когда-то тоже верила в весь этот бред, – Ильзе обращалась к Отто, но, казалось, говорила сама с собой. – Люди бывают двух типов. Одни хотят чувствовать себя Избранными, другие – благоговейно лизать Избранным ноги. Поэтому, когда одни лижут ноги другим, и те и другие абсолютно счастливы. Я хотела, чтобы мне лизали...

Арийская Раса. Великое Таинство. Священное Копье. Святые Супруги. Истинный Порядок. Все обязательно с большой буквы. Бред. А почему бы мне не полизать кому-нибудь ноги? Почему мне? Вот ты – взял, появился ниоткуда, спас меня неизвестно от чего. Ты за мной следил? Да? Ханс послал? Я тебя спрашиваю!..

– Нет, – ответил Отто, очнувшись от накатившей на него вдруг сонливости. – Я просто оказался поблизости.

– Врешь, – грустно сказала Ильзе. – Охраняете меня. Я у вас Священная овца. Мне нужен уход и своевременное кормление. Впрочем, какая разница? Следил, оказался поблизости – все равно. Ты взял и вылизал мне ноги. Я тебя била, обзывала, вот ухо тебе порвала. А ты? Ты сидишь и вылизываешь мне ноги. Но почему ты, а не я – тебе?!

– Потому что вы – Святая Супруга, – ответил Отто.

– «Потому что я – Святая Супруга», – повторила Ильзе. – С чего я – Святая Супруга? Почему я – Святая Супруга? Кто такая вообще – эта Святая Супруга? Это же какая-то ерунда. Меня назначили. Ханс взял и назначил. Так что я не Святая Супруга, а назначенная Хансом Святая Супруга. А кто такой Ханс?..

– Ханс – Старший, – ответил Отто.

– «Ханс – Старший», – повторила Ильзе. – Очень хорошо. Ты знаешь, кому вылизывать ноги, да? Ты счастлив. Тебе надо кому-нибудь вылизывать ноги, и ты вылизываешь их Хансу. Счастье! А почему не Ханс вылизывает тебе ноги? Почему он – Старший, а ты – младший? Почему? Знаешь, какой у Ханса язык?.. Он вылижет! Ты ему скажи.

Ильзе истерично расхохоталась. Эта фантазия, видимо, доставила ей какое-то странное удовольствие – что-то среднее между щекоткой и резкой; но приятной болью. Ильзе даже подпрыгнула на сидении.

– Ты выглядишь, как дурак, – сказала она. – Тебя как зовут?

– Отто, – ответил Отто.

– Отто, ты выглядишь, как дурак. Я тебе сказала – пусть Ханс тебе вылижет ноги. А ты взял и испугался. Как дурак. А что такого?.. Почему – нет? Он же шарлатан. Обычный шарлатан. Пусть бы он вылизал тебе ноги. Ты только представь! Какая картина – «Ханс лижет Отто ноги»! Ты получишь огромное наслаждение! Честное слово!

Ильзе продолжала хохотать. Отто стало не по себе. Разумеется, он ни за что на свете не стал бы представлять себе эту картину. Но даже на уровне речевого оборота, простой фигуры речи – «Ханс лижет Отто ноги» – это уже его шокировало. Отто запаниковал.

 

Знаешь, Отто, – не унималась Ильзе, в ее голосе появились заговорщицкие интонации, – и сегодня сказалась больной, объявила всем, что хочу спать. Ханс меня оставил, а я сбежала. Я подумала – что, если я отдамся сегодня кому-нибудь? Любому мужчине. Первому попавшемуся. И тогда – все! Я уже не буду Святой Супругой. Все закончится! Все!

Я оделась подобающе, пришла в кафе, села за столик и стала наблюдать. Я никогда так не делала. Я никогда не смотрела на мужчин так – кому я могу отдаться? Странный вопрос. Правда. Я не вру. Что ты на меня так смотришь? Не хочешь, чтобы я рассказывала? Но ведь я Старшая, а ты младший. Ты должен слушать.

– Да, но... – Отто попытался что-то сказать. Но Ильзе даже не заметила его слабой попытки что-то возразить. Она тараторила без умолку, как маленькая девочка, рассказывающая о том, что она подсмотрела в родительской спальне.

– Я спросила себя: каким должен быть этот мужчина? Красивым?.. Да, хорошо. Но если тебя к нему не влечет, какая разница – красивый он или нет? А меня не влечет к мужчинам. Они все какие-то искусственные. Но не об этом речь. Так о чем же я?.. Да!

Потом я предположила, что он должен быть умным. Но зачем мне в постели умный? Может быть, лучше всего спать с дураком? Тогда понятно, что ты с ним делаешь. Ты с ним трахаешься. А потом я подумала, что с дураком страшно, и запуталась.

Прежде Отто никогда не разговаривал с Ильзе. Он лишь видел ее пару раз на редких собраниях небольшой части Ордена, и в городе – издалека. Ильзе казалась ему неприступной королевой, живущей по ту сторону мира. Если бы его спросили, как она проводит день, то он бы, вероятно, растерялся и не знал, что ответить. Он бы сказал, наверное, какую-то глупость, что она парит над вечностью, медитирует или что-то еще в этом роде.

Но сейчас эта женщина (простая, как оказалось, женщина) рассказывала ему свою историю. Она говорила о своих чувствах, о своих страхах, о своем отчаянии. Но она же Святая Супруга?! Как такое может быть?.. Проверка? Его – Отто – проверяют? Может быть, очень может быть. Но неужели для этого задействовали саму Ильзе? Разыграли весь этот спектакль для него, для Отто? Зачем?! Он вызывает подозрения?..

– Наконец, – продолжала Ильзе, – я решила, что какой мужчина – не важно. Важно то, что я буду чувствовать. Но я же не знаю, что я должна чувствовать! Это только какие-то образы в голове. Что-то неопределенное – наполовину из фильмов, наполовину из любовных романов. Я не знаю, как это – «спать с мужчиной». Ты знаешь?

Отто опешил:

– В каком смысле?

– Ну, у тебя был секс?

– Да, был, – Отто кивнул головой. – Только с женщиной...

– Ну вот! – перебила его Ильзе. – У тебя был секс с женщиной. Ты знаешь, что должен чувствовать мужчина, когда он занимается сексом с женщиной. А у меня не было. Я не знаю, что должна чувствовать женщина, когда она занимается сексом с мужчиной. Как в таком случае выбрать, кто тебе подходит?

Ильзе уставилась на Отто своими черными глазницами. Приблизилась близко-близко. Отто уже чувствовал ее дыхание – быстрое, резкое. Она была возбуждена. Точно.

– Я не знаю, – смутился Отто. – Просто ты видишь, что какая-то женщина готова тебе отдаться. Ну, что она не против. И ты делаешь шаг навстречу. Я не знаю, как это объяснить...

– Ну вот! – снова воскликнула Ильзе. – Я тоже так подумала! Я подумала: сейчас я буду смотреть на мужчин, и если кто-то мною заинтересуется, как-то включится, посмотрит, значит, мы можем...

– И что?..

– Отто, они все на меня так смотрели! Понимаешь?! – голос Ильзе задрожал. – Все! Я почувствовала себя потаскухой, падшей женщиной.

Понимаешь?! Я ловила взгляд мужчины, и он тут же менялся – оживлялся, как у голодного пса, завидевшего кусок парного мяса. Похоть. Сразу похоть в глазах, понимаешь?! Как щелчок! Раз, и все – они уже готовы, они в стойке! Они только и ждут команды – можно им начать или нет.

Чудовищная штука – если мужчина хочет, то он уже не воспринимается как мужчина. Он как бы силу свою теряет, понимаешь? Власть. Им... Им нельзя восхищаться! Власть восхищает. А в них власти нет. У тебя власть, а не у них. Ты им или даешь, или не даешь. Ты решаешь. Они хотят, а ты решаешь – да или нет. А решать должен мужчина, понимаешь? Но для этого он не должен тебя хотеть! Безвыходная ситуация. Понимаешь – безвыходная!

– Но Ильзе, вы...

– И только один, понимаешь? Только один – нет. Я смотрю на него, а он отводит глаза в сторону. Отводит и не глядит на меня. Отводит и все. Понимаешь?! Я стала его разглядывать. И вижу – он красивый, умный. Он благородный. Понимаешь – он один! И я поняла, что я никого не хочу. Я его хочу. Понимаешь?! Его! Такого!

И я хочу, чтобы он подошел ко мне... Спокойно, не торопясь, как бы невзначай, словно у него нет никакой цели, никакого намерения. Случайно... Подошел бы и... Дальше мне не придумать, никак не придумать... Как-то он должен подойти особенно... Потом сказать... Нет. Не надо. Пусть ничего не говорит. Он должен просто...

– Альфред? – Отто вдруг понял, что Ильзе говорит об Альфреде, о том, к кому она так по-дурацки приставала в кафе.

– Альфред? – от удивления Ильзе даже откинула назад голову. – Ты знаешь, как его зовут? Того – беленького? Ты знаешь?!

– Да, я знаю, – тихо, с опаской ответил Отто. – Мы с ним вместе учились. Давно...

– Дай я вылижу твои ноги! – заорала Ильзе. – Дай, правда! Дай! Я вылижу! Я вылижу твои ноги!

От ужаса Отто подскочил на сидении и с размаху ударился в потолок машины.

– Да что там у вас такое происходит?! – не выдержал водитель. – Я сейчас полицию вызову!

От удара Отто на долю секунды потерял сознание. Ильза схватила его ногу и начала проворно развязывать шнурки его ботинок.

– Нет! Нельзя! Перестань! – кричал Отто. Водитель остановил машину, вышел и открыл заднюю дверь:

– А ну выметайтесь отсюда! Извращенцы! Быстро!

Только сейчас, когда таксист вытягивал Ильзе из салона, Отто понял, что он – водитель – араб или даже мулат. Кровь бросилась Отто в жилы – нечистокровный прикасался к Святой Супруге!

 

Господи, что ж с ней такое?! – экраны потухли, Данила с ужасом смотрел на Гаптена.

– У всех истерика, видимо, что-то будет, – тихо и вдумчиво сказал Андрей. – А девушка влюбилась в этого Альфреда. Ей лет двадцать семь, двадцать восемь. Сексуального опыта нет. Завтра предстоит некий ритуал сексуального характера. Да... Ей не позавидуешь.

– В каком смысле? – не понял я.

– Психика может не выдержать, – развел руками Андрей. – Истерический паралич или ступор... Не знаю, что именно, но что-то в этом роде.

– А почему тогда она бросилась на этого Отто, если в Альфреда влюбилась? – удивился

Данила.

– Он сейчас – единственное, что связывает ее с Альфредом, – объяснил Андрей.

– И что? – не понял Данила.

– А вот так... – Андрей пожал плечами, мол – ну, и думай теперь.

– Гаптен, а что там вообще такое происходит? – спросил я.

– Пока не знаем, разбираемся, – ответил Гаптен, глядя в экран монитора. – Сейчас будут дополнительные материалы. На данный момент известно, что это националистическая группировка – «Орден Священного Копья». Фашисты и мистики. Им покровительствует кто-то из крайне правых австрийских политиков.

– А в ком из них Тьма? – Данила потер голову. – Тоже неизвестно?

– Похоже, что ни в ком.

– Это как? – удивился я.

– Есть кандидаты, – сказал Гаптен. – В принципе, любой из тех, кого мы сейчас видим, может оказаться Всадником... И Вильгельм, и Ханс, и Альфред, и Отто, и Ильзе. Плюс там еще целая группа, насколько я понимаю...

– А почему информация идет через Отто? – перебил Гаптена Андрей.

– У него самое стабильное поле, – пояснил Гаптен. – Во время нервного срыва информационное поле человека начинает мерцать, и мы не можем его удерживать. Как ты правильно сказал, у них у всех истерика. Но Отто оказался самым внутренне устойчивым...

– Крепкий орешек, – тихо сказы Данила.

– Да, – подтвердил Гаптен. – А в остальном – у нас там просто сгущение отрицательных энергий. Вот...

Гаптен нажал на пульт дистанционного управления, и на прозрачном экране сбоку от нас появилось некое подобие карты мира.

– Это общая характеристика астрального поля в динамическом режиме...– пояснил Гаптен.

Мы все, словно по команде, уставились на этот экран. Я думаю, что если капать черной тушью в молоко, то получится примерно такой же рисунок – белый фон, разъедаемый разрастающимися черными прожилками. Мир, попавший в сети.

– Сейчас мы увеличиваем масштаб, – Гаптен зафиксировал зону в европейской части и стал быстро нажимать на кнопку пульта. – Вот: Европа, Австрия, Вена, центр города.

– Ах! – я вскрикнул,

Я испугался, да и все мы испугались. Черная дыра! Настоящая, реальная черная дыра! Она буквально захватила мой взгляд и потащила его внутрь этого изображения! Чудовищное чувство! Как будто душу силком вытягивают через глазные орбиты...

Гаптен резким движением выключил экран.

– Вы все почувствовали? – испуганно спросил он. – Никогда такого не было. И это ведь только информационный слепок! А что там на самом деле творится?!

 

Отто приподнялся на локтях и огляделся вокруг. Он лежал на тротуаре. Голова раскалывалась. Ильзе сидела тут же, рядом, прямо на асфальте. Чулки разорваны, колени в крови. Она ревела навзрыд.

– Что? Что случилось? – пролепетал Отто, язык его почти не слушался.

– Ты полез в драку. Он тебя ударил... – ревела Ильзе, растирая по лицу остатки косметики. – Ты упал... Я думала, ты умер.

– Черт! – Отто схватился за голову. – Что на тебя нашло?! Черт! Черт! Черт! Я должен отвести тебя домой. Нет, я должен доложить...

– Нет! – ревела Ильзе. – Он убьет меня! Он убьет! Нельзя! Нельзя!

– А где мой бумажник?.. – Отто встал на ноги и ощупал карманы. – Где мой бумажник?! Черт! Он украл мой бумажник. Там права... Черт! Там мои права...

Ильзе продолжала реветь, стоя на четвереньках, хватая Отто за штаны.

– Что это за улица? – спросил он.

– Бергассе, – простонала Ильзе.

– Ладно. Вставай, пойдем.

Они с трудом поднялись на ноги.

– Дом пятнадцать, – считал Отто. – Дом семнадцать. Дом девятнадцать...

– Квартира Фрейда...

– Что? – не понял Отто.

– В этом доме квартира Фрейда, – сказала Ильзе.

Отто с удивлением посмотрел на свою спутницу:

– Он же семит.

– Ну и что? – Ильза воззрилась на Отто с нескрываемой ненавистью. – У семитов не может быть квартиры?..

– Как?! – не понял Отто. – Он – семит!

– Как я ненавижу вас! Как я вас ненавижу! – орала Ильза. – Я три года была в параличе. Три года! Я думала, это позвоночник. А оказалось – истерия! Потому что я боюсь, понимаешь? Я боюсь трахаться! И от этого страха у меня ноги отнялись! Понимаешь, подсознательно! Я так себя защитила от вас, мужиков! Параличом! Ведь нельзя трахаться парализованной! Защитила, подсознательно! Все просто! Все по Фрейду! По этому семиту!

– Но ты же ходишь? – Отто ничего не понял из этого объяснения и внимательно посмотрел Ильзе в глаза.

– Потому что пришел этот ваш богоизбранный Ханс, радетель арийской расы. Пришел и сказал: «Бог тебя наказал, Ильзе! Бог! Откажись от Бога! Отдай свою девственность Священному Копью!» И я отдала, и бояться перестала. Понимаешь?! И пошла! Как рукой сняло этот паралич! Понимаешь – как рукой! И я поверила! Хансу поверила! Ведь тогда я ничего этого не знала и не понимала – ни про Фрейда, ни про истерию, ни про истерические параличи. Жила рядом с этим чертовым музеем и не знала! Я думала, меня Бог наказал. А я просто трахаться боялась!

Ильзе обвила Отто руками и плакала у него на груди. Потом, в приступе бешенства, била его по спине маленькими кулачками. И снова бессильно повисала на его шее.

– Ты с ума сошла, – тихо прошептал Отто. – Тебе надо домой. Тебе надо поспать.

Отто подхватил Ильзе и понес на руках.

– Ты, правда, знаешь этого человека? – спрашивает Ильзе, когда они поднимаются по лестнице.

– Да, знаю, – отвечает Отто. – Немного.

– Ты можешь привести его ко мне?

– Его? К тебе? Как? Зачем?

– Просто привести, – Ильзе жалостливо смотрит на Отто заплаканными, совершенно карими глазами. – Чего тебе стоит?..

– Нет, я не могу, – отпирается Отто. – Что ему скажу? Нет, это невозможно.

Ильзе открывает дверь в свою квартиру и тянет Отто за руку.

– Мне надо идти, Ильзе. Мне надо идти, – говорит Отто. – Завтра важный день. Тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно выспаться. Завтра важный день.

Ильзе тянет его за руку. Она добрая и несчастная. Она держит его за руку. Ей одиноко.

– Проходи, пожалуйста, – шепчет Ильзе. – Я должна напоить тебя чаем. У тебя голова в крови. Тебя нужно умыть. Куда ты пойдешь – весь в крови? И немного выпить, обязательно.

– Нет, я не могу, – отвечает Отто и проходит в квартиру.

– Ты забыл? Я Старшая, – нежно говорит Ильзе. – Ты должен меня слушаться.

– Нет, я помню, – мотает головой Отто. – Но...

– Какие могут быть «но»? – она прикасается к нему с нежностью и теплом. – Не может быть «но». Сейчас тут только мы – я и ты. И я – Старшая. Так?

– Так.

Ильзе стягивает с Отто куртку и ведет его в светлую, просторную ванную комнату.

– Нагнись, – говорит она Отто, берет душевой шланг и начинает мыть ему голову. – Ой! Кажется, я намочила твою рубаху. Сними.

Отто инстинктивно закрывает рукою грудь. Он не хочет, но все же начинает снимать рубашку. Ильзе направляет струю на его штаны.

– Их тоже придется снять... – уверяет она.

– Нет, не надо, – говорит Отто и пятится. – Пожалуйста...

Но он запутался в рубахе. Ильзе начинает помогать ему со штанами. Отто стягивает рубаху, но она намокла, прилипает к телу и сковывает движения. Он чувствует, что Ильзе снимает с него не только штаны.

– Подожди... постой... что ты...

Она гладит его тело. Она ласкает его. Она прикасается к нему губами.

Старшая берет от младшего то, что ей нужно.

Власть бывает разной. И нужно ли ей приказывать, если в ее просьбе невозможно отказать? И должна ли она использовать силу, если ее слабости вполне достаточно, чтобы подчинить сильного? Власть бывает разной...

Капли алой крови на белом кафеле – его и ее.

 

Отто целовал ее руку.

– Помоги мне встать, – голос Ильзе стал вдруг холодным, металлическим. – Помоги мне встать!

Отто поднялся, поскользнулся на мокром полу, не удержал равновесие и упал. Ему вдруг стало смешно. Как глупо... Как все глупо...

– Что ты ржешь?! – Ильзе произнесла это так, что кровь в его жилах остановилась. – Помоги, мне встать, кретин!

Отто снова поднимается, тянет Ильзе за руку. Но она даже не пытается ему помочь.

– Ильзе, помоги мне, – просит Отто.

– Поднимай, урод! – орет она.

Отто пытается, но на мокром полу ее тело прокручивается, словно сплавляемое по реке бревно.

– Что с твоими ногами? – Отто удивленно смотрит на напряженные, вытянутые, как две шпалы, ноги Ильзе.

– Поднимай! – орет она.

И по этому истошному крику Отто, вдруг, понимает, что она в панике. У нее отнялись ноги!

– Поднимай! Поднимай! Поднимай!!!

Отто собирается с силами, взгромождает на себя тело Ильзе и несет ее в комнату.

– На диван! – командует она. – На диван! Он кладет Ильзе на диван.

– Накрой! – кричит она, показывая на плед. Отто выполняет ее приказание.

– Оденься! Немедленно оденься!

Отто пятится в ванную. Спешно натягивает на себя мокрые вещи.

– Пшел вон! – Ильзе указывает Отто на дверь. – Пшел вон!

Отто кубарем выкатывается на лестничную клетку и закрывает за собой входную дверь.

Холодный пот. Его пробивает холодный пот. Он льет градом. Холодная одежда, холодный пот, холодные ступени. Отто сидит в углу между пролетами и плачет.

Святая Супруга лишилась девственности. Он лишил ее девственности. Она парализована. Она обвинит его в изнасиловании. Отто ее изнасиловал.

«Переспишь с Ильэе, выпьешь ее девственной крови, и она тебя кончит. Как паучиха... Па-у-чи-ха...», – звучит в голове Отто пророчество Вильгельма.

Завтра ничего не состоится. Священное Копье никогда не обретет свою силу. Арийская раса никогда не будет править на этой земле. Отто убьют.

Часть вторая

Тьма уничтожила Сама Себя?! – удивился я, глядя на экран и не веря происходящему. – У них что, ничего теперь не состоится?

– Что-то мне не особенно в это верится, – протянул Данила. – Ощущение, что с каждой минутой там становится все хуже и хуже.

– Все показатели зашкаливают, – тихо сказал Гаптен, проглядывая столбцы цифр на небольшом экране рядом с пультом. – Никогда такого не было...

– Я, может быть, задам дурацкий вопрос... – Андрей откинулся на спинку кресла и посмотрел на нас так. словно проспал полфильма и теперь живо интересуется у присутствующих, о чем, собственно, идет речь. – Кто-нибудь здесь знает, что такое «Тьма»?..

– Тьма... – начали, как по команде, мы трое: я, Гаптен и Данила.

Сказали и переглянулись. Вышло глупо. Мы так бодро взялись отвечать... Но что именно мы можем сказать?! Ничего.

– Послушайте, там творится какое-то безобразие, – Андрей показал на большой экран, – это очевидно. Но безобразие – это еще не Тьма. Насколько я понимаю... Что такое Тьма?

– Это прозвучит странно, но мы не знаем ответа на этот вопрос. – сказал Гаптен.

– А что «темные» говорят? – спросил Андрей.

Судя по всему, наши попытки бороться с Тьмой, без малейшего представления о том, в чем именно она заключается, казались Андрею комичными.

– Темные не говорят ничего определенного, – ответил Гаптен. – Мне кажется, что они сами не знают. Они живут ощущением разрушения. И борются со Светом без всякой цели. Просто им претит созидательное начало. Тьма для них – что что-то вроде мечты.

– Но эти печати?.. – уточнил Андрей. – Всадники Тьмы? Они придадут Тьме какую-то форму? Об этом же говорили на Встрече Двадцати Четырех?..

– Да, об этом, – подтвердил Гаптен.

– Ну, и что это может быть? – развел руками Андрей. – Теоретически?

– Индейцы верят в существование злых духов. Может быть, Священное Копье способно оживить каких-то злых духов? – предположил я. – Некие сгустки отрицательной энергии?

– Злые духи?.. Нет, Анхель, – возразил Данила. – Я думаю, что это какие-то «общечеловеческие» вещи (в кавычках, конечно). Жестокость, ложь, ненависть, страх... Тьма, если она воплотится, проявится в человеке, а не в каких-то там оборотнях. Да ты посмотри сам, они же фашисты. Зачем еще какие-то оборотни?!

– Гаптен, а твое мнение? – спросил Андрей.

– Мне трудно ответить, – покачал головой Гаптен. – Я все время был на стороне партии нейтралитета. Партии Баланса Силы. И я привык думать, что Тьма – это отсутствие Света. Что у нее нет прямого определения. Что она определяется от обратного.

– То есть, – сказал Андреи, – ты не можешь сказать: «Тьма – это...». Вы привыкли, говорить: «Тьма – это не Свет». Да?

– Да, – подтвердил Гаптен.

– Понятно, – Андрей обхватил, голову руками и погрузился в задумчивость. – Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

Мы напряженно уставились на Андрея, слов но из нас четырех он один был каким-то особенным специалистом по Тьме. Глупо. Но казалось, что только он и сможет сейчас правильно проанализировать ситуацию.

– Власть – страшная штука, – сказал Андрей через пару минут.

– Власть? – переспросил Данила.

– Ну, да. Если совсем просто пойти – Копье Власти, первый всадник Апокалипсиса – «вышел как победоносный, и чтобы победить», и эти все о власти говорят. Может быть – власть?..

– Первая печать – о власти? – Гаптен уставился куда-то в сторону, словно надеясь что-то припомнить. – Было пророчество Темных, что Тьма даст миру...

 

«Переспишь с Ильзе, выпьешь ее девственной крови, и она тебя кончит. Как паучиха... Па-у-чи-ха...»

Отто механически прокручивал в голове пункты Устава. Так, стоп! Он же ничего не нарушил. Он не нарушил ни одного правила. Правила священны. Как хорошо, что есть правила! Да! Отто не нарушил правил. Он сделал то, что приказал ему Старший. У него не было возможности доложить о странном поведении Старшего. Он выполнял приказ. Он следовал правилам. Это не может быть ошибкой. Правила предполагают любой вариант развития событий. Случившееся должно было произойти...

Отто вскочил на ноги и выбежал на улицу.

– Отто! – раздалось сзади.

– Кто здесь?.. – Отто обернулся; из сумрака под свет уличного фонаря вышел человек. – Мориц, ты?! Что ты тут делаешь?

– За тобой пришел, – ответил Мориц и улыбнулся.

– Как ты узнал, что я здесь? – Отто задрожал всем телом.

– Приставлен я к тебе, – Мориц продолжал улыбаться.

– Ты?! Ко мне?! Нет... – прошептал Отто и попятился назад.

Вихрь мыслей пронесся у него в голове.

– Да шучу я! Шучу. Просто прогуливаюсь. Не спится. Случайная встреча...

– Черт! – закричал Отто. – Так не шутят, Мориц! Так не шутят!

– А что такого? – не понял тот. – С тобой, вообще, все в порядке?..

– Да, со мной все в порядке! Со мной все в полном порядке! Но так не шутят, Мориц! Так не шутят!

Отто бессмысленно подпрыгивал на месте, словно под ним были раскаленные угли.

– Ладно, ладно. Прости. – В голосе Морица звучали примирительные интонации. – Прогуляемся?..

– Прогуляемся?!

Отто бессмысленно хватал ртом воздух. Ему хотелось все бросить и бежать отсюда. Со всех ног, как можно быстрее – прочь, скрыться, спрятаться, переждать! У него пятки горели. Но это дом Ильзе. Мориц, конечно, об этом не знает. Но что, если он все-таки что-то заподозрит? Нельзя выдать себя. Нельзя. Нельзя.

– Да, – едва выговорил Отто.

 

Mориц среднего роста, коренастый. Волосы с рыжиной. Без особых примет. У Морица есть теория. Можно сказать, он ею даже знаменит. Рассказывает ее всем. Например, Отто узнал о ней в первый же день своего знакомства с Морицем.

Жизнь неизбежно заканчивается смертью – это общеизвестный факт. Но по теории Морица, жизнь не заканчивается, она убивает человека. И если ты умираешь «естественной смертью» – ты раб. Если совершаешь самоубийство, ты – господин.

Мориц решил убить себя до тридцати трех лет.

За глаза Морица называли или сумасшедшим, или придурком. Отто не понимал, как такой человек вообще мог оказаться в Ордене. И в глубине души ненавидел Морица. Великая идея власти становилась в устах Морица шутовской.

Сейчас они медленно шли по Бергассе. Отто – Старший. Мориц – младший. Но Отто не по себе. Он обтер лицо и увидел на своей руке кровь.

«Мориц заметил, что я в крови, или нет? – Отто искоса посмотрел на Морица и начал судорожно просчитывать ситуацию. – Не видит? Темно? Притворяется? Как он здесь оказался? Совпадение? Куда он меня ведет?»

– Похоже на морг, правда? – спросил вдруг Мориц.

– На морг? – от неожиданности Отто подавился глотком воздуха и закашлялся.

– Да. Словно по моргу идем. Мир – мертвый. Совершенно. Людям нужны герои, а героев нет. А без героев нет жизни. Всегда были герои. Христос – герой. Моисей с Давидом – герои. И Будда с Мухаммедом. Герои были всегда. Геракл, Одиссей, Ахилл, Александр Македонский...

История мира – это история героев. Герой – сердце цивилизации. Он дает ей силы, вдохновляет людей. Он – олицетворение смысла и цели. А сейчас героев нет. И поэтому мир – мертвый. Ты не знаешь, почему сейчас нет хотя бы просто великих людей? Каких-то авторитетов...

– В каком смысле – нет? – не понял Отто. – Какая-то твоя новая теория?

– Нет, не теория. Просто я так думаю. Вот мы идем с тобой по Вене. Это город великих людей. Здесь жили Моцарт, Бетховен, Гайдн, Шуберт, Штраус. И это ведь я только музыкантов перечисляю. А сколько писателей, философов, ученых, государственных деятелей?.. И не сосчитаешь. Они – как античные боги. А кто сейчас здесь живет? Никто. Олимп опустел.

Отто затрясло от наивной глупости Морица. Он показался ему в эту секунду настоящим юродивым, вырожденцем. Гадким. Позором арийской расы.

Мориц позволил себе рассуждать о вещах, недоступных его мелкому, поверхностному уму!

Герои есть всегда. Герои – это те, кто стоит выше тебя. Они – герои. Они смогли стать выше тебя, и уже поэтому они – герои.

А история мира – это не история конкретных людей, это история систем. В системе же главное – порядок, чтобы всем все было понятно. Если порядка нет, наступает хаос и дальше – гибель. Сейчас в мире, действительно, нет порядка. Но если вызвать панику, а потом дать испуганным людям железную руку порядка, то все встанет на свои места.

– Ну, что значит – «никто»? – сказал Отто, хотя и не хотел продолжать этот разговор. – Разные люди живут в Вене. Разные...

– В Вене живут люди по имени «Никто», – четко проговорил Мориц, он словно спорил с Отто, что само по себе странно и против правил. – Я умру, ты умрешь – умрут «Никто». Я даже не уверен, что кто-нибудь будет нас оплакивать, а уж помнить – точно никто не будет. А если так – кто мы?.. Мы – никто.

Да и как нам быть «кем-то», если все с рождения всего боятся? Родителей своих боятся. Воспитателей, учителей – боятся. Просто старших. Авторитетов. Священников. Чиновников. Полицейских. Все всех боятся. А трус – он «никто». Вот и живут – «никто», и умирают «никто». Из страха в страхе, из праха в прах...

– А если мы умрем за великое дело? – Отто посмотрел на Морица, как на умалишенного, – презрительно, дерзко, с плохо скрываемым чувством отвращения.

– Если люди – никто, какое у них может быть «великое дело»? – весело рассмеялся Мориц. – Или ты думаешь, что три завтрашних взрыва и кража музейного экспоната – это великое дело?..

– Что ты такое говоришь, Мориц?! – Отто оторопел, ему вдруг стало невыносимо жарко. – Ты меня проверяешь?! Мою благонадежность? Да?!

– Нет, – Мориц недоуменно покачал головой. – Зачем?..

– Ну, я не знаю, зачем... – Отто был словно в каком-то ступоре. – Просто тебе сказали...

– Нет, Отто. Мне ничего не говорили.

– А ты не боишься, что я тебя выдам? – Отто абсолютно растерялся. – Я же должен доложить о твоих высказываниях...

– Мертвец очень испугался! – расхохотался Мориц. – Ой-ой-ой! Как страшно!

– Мертвец?! Ты хочешь сказать, что ты – мертвец?!

– Да. А ты разве не знал? – Мориц удивленно воззрился на Отто. – Я думал, что всем это известно... Нет?

– Что известно?! – заорал Отто. – Что ты покойник?! Ты в своем уме?..

– Но я сегодня подписал бумагу... – протянул Мориц.

– Все сегодня подписали бумагу! О том, что ты покойник, там не было сказано ни слова!

– Нет, – уверенно сказал Мориц. – «Все» не могли подписать мое предсмертное письмо. Как?..

– Это не твое предсмертное письмо! – Отто, не понимая, как Мориц может быть настолько тупым, окончательно вышел из себя. – Это общее заявление о том, что мы все обязуемся принять участие в казни отступника. Если такой появится...

– Странно, – Мориц пожал плечами. – Ты о другой бумаге говоришь.

– О другой?..

– Я же тебе объясняю: я подписал свое предсмертное письмо. Как бы завтрашним днем. Мне его Ханс продиктовал. Признание, что это я все организовал – и взрывы, и кражу, и убийства. Мол, меня никто не любит, а это неправильно. И вот – нате вам – моя месть человечеству. В общем, получилось письмо психопата.

И я говорю Хансу: «Ханс, пожалуйста, можно я подпишусь – "Никто"». Это ведь правда! Я – Никто! А он мне: «Нет, нельзя. Нужны твои имя и фамилия». Я говорю: «Но почему нет? Поймут ведь, по почерку!». Но он все равно запретил. И мне теперь никак не успокоиться. Словно ноет что-то в груди...

 

«Ты никогда не думал, что хорошие новости – самые плохие?» – Отто вспомнил слова Вильгельма.

Какие «хорошие новости» он имел в виду? То, чго Мориц согласился принять на себя все предстоящие грехи Ордена? То, что он подписал соответствующую бумагу?!

«Из нас всех только Морицу на свою жизнь наплевать, – говорил Вильгельм. – Отдаст кому хочешь, по первому требованию. Даже спрашивать не будет – зачем? почему? с какой стати? Помрет, и спасибо скажет. Хороший человек. Дурак только». Циничные слова Вильгельма вдруг показались Отто страшными.

– Мориц, ты завтра себя убьешь? – еле выговорил Отто.

– По всей видимости, да, – спокойно, мягко, с какой-то даже нежностью в голосе сказал Мориц.

– И тебе не страшно?..

– Страшно, что все неправильно. А больше ничего не страшно, – ответил Мориц, потом посмотрел на Отто и добавил: – Только ты никому не передавай этого. Ладно?..

Отто был смущен, но не этой стоической готовностью Морица к смерти (возможно, и сам Отто завтра погибнет). Его смутило то, что Мориц готов отдать жизнь абсолютно бесцельно. Он не думает о своей жизни как о жертве, которую он приносит высшей идее. Он умирает, следуя какой-то бредовой, выдуманной им же самим теории...

– Что неправильно, Мориц?.. – оторопел Отто. – Что неправильно?!!

– Да все неправильно, – Мориц пожал плечами. – Вот ты на меня кричишь... Ты думаешь, это правильно? Да? Потому что ты Старший? А мне плевать, что ты Старший. И что ты на меня кричишь – мне тоже плевать. Потому что я уже умер. Я тебе это сказал, а ты даже не услышал. Не услышал, потому что и тебе на меня плевать. Все неправильно.

Ты говоришь: «Мы умрем за великое дело». Глупость это. Каждый умрет сам за себя. Смерть – дело сугубо личное, частное. Это жизнь – она общая. Вот ты смотришь на меня с ненавистью, и мне больно. А умрешь ты – как будешь смотреть?.. Никак. И мне будет ни тепло, ни холодно. Это мы живем вместе, а умирать будем врозь. Неправильно, что нам друг на друга наплевать. Неправильно.

Я хотел хоть сколько-нибудь правды написать в своем письме, хоть чуть-чуть, хоть самую малость. Это ведь мое письмо, предсмертное. А я – никто. Ты так думаешь, Ханс так думает, все так думают. Вы думаете, что я – никто, ничтожество. Почему же я не могу написать этого? Жалко вам? Все неправильно.

Или вот сегодня, например, меня назначили руководить группой. Я ее собрал. Посмотрел на этих головорезов, в глаза им посмотрел. Знаешь, они понимают, кого нужно ненавидеть, – арабов, цыган, черных. Но ведь они ни во что не верят. Вообще. У них за душой ничего нет. Только злость, и все. Я и отказался, а Ханс сказал: «Ладно. Тогда бумагу пиши». Теперь я умру. Много чего неправильно...

– Но ты ведь сам этого хотел! – взревел Отто.

Он просто осатанел от мысли, что кто-то думал назначить Морица руководителем одного из штурмовых отрядов. Бред какой-то!

– Ничего я такого не хотел, – улыбнулся Мориц. – Вступил в Орден, потому что Ильзе люблю. А Ильзе никого не любит и не полюбит никогда. Она королевой хочет быть, и все. Какой мне смысл жить? Вот и умру. Как бы ради Ильзе. Как в романах – рыцарь за даму. Хоть сколько-нибудь осмысленный поступок... Красивый.

Сознание Отто складывалось, словно нью-йоркские башни-близнецы: «О чем он говорит? Он вступил в Орден ради Ильзе?.. Он любит Ильзе?.. Он что, не собирался умирать?! Его теории – это такой прикол?!»

Перед глазами Отто промелькнула сцена в кафе – Ильзе, бросающаяся на Альфреда. Сцена в такси – «Дай я вылижу твои ноги!». Ванная...

– Ты любишь Ильзе? – Отто произнес эти слова буквально по слогам.

– Да.

Мориц сказал это «Да» и смотрит на Отто. Взгляд тяжелый, долгий, обреченный – «Ну?.. Что?..»

Отто держит этот взгляд и вдруг совершенно отчетливо понимает: «Он знает!» Мориц знает, что Отто только что спал с Ильзе.

«Просто прогуливаюсь. Не спится. Случайная встреча...» Как он посмотрел тогда на Отто! Словно удостовериться хотел! Да, Мориц все знает!

– И неправильно, что вы верите Хансу, – Мориц говорит это спокойным, чуть сдавленным голосом. – Он вас уберет, всех по одному. А сам смоется с копьем. Чего в этом правильного?

– Ты это специально говоришь! – Отто бросается на Морица, хватает его за грудки и, что есть силы, начинает трясти. – Ты это специально говоришь! Из ревности! Из зависти! Просто навредить хочешь! Сомнение в меня заронить! Из-за Ильзе?! Да?! Признавайся! Да?!

– Да, – отвечает Мориц; он не сопротивляется и смотрит Отто в глаза – спокойно, пристально. – Из-за Ильзе. Может, ты ее спасешь. Меня Ханс все равно убьет раньше.

Отто замер. Он держит Морица за грудки.

– Убьет? – переспрашивает Отто.

– Ему нужен мой труп, – у Морица спокойное доброе лицо. – Любой ценой. Все свалить на меня. Если я завтра не застрелюсь, он меня сам застрелит. Получится сымитировать мое самоубийство, чтобы баллистики не подкопались, – мое письмо выложит. Не получится ничего – бумажку с вашими подписями подкинет. Получится, так он вас всех моей кровью свяжет. На меня будет не свалить, но зато он вас молчать заставит. Он-то, верно, ее не подписал...

– Ханс подпишет ее последним, – цедит Отто сквозь зубы, сдавливая Морицу горло.

– Он это правило сам придумал?.. – Мориц смеется.

Да, Мориц вдруг засмеялся. Мориц смеется Отто в лицо. Мориц смеется над Отто. Как над идиотом... Отто круглый дурак.

Удар – лбом в переносицу. Кровь выстреливает фонтаном. Мориц падает на землю, как мешок с овощами. Отто подпрыгивает и двумя ногами приземляется прямо Морицу на грудь. Хруст.

 

Господи, да они там сейчас всех поубивают! Что же мы сидим?! – закричал Данила и вскочил с места. – Ехать надо! Немедленно! В эту чертову Вену!

– Нет, Данила, ехать тебе никуда нельзя, – сосредоточенно ответил Гаптен, – Это очень опасно. Тебе просто не дадут. Прости.

– Но там же люди погибнут! Там взрывы будут! Сказали же! – продолжал кричать Данила, тыкая пальцем в мерцающий экран.

– Данила! – оборвал его Гаптен. – Этими вопросами сейчас занимаются. Мы, думаешь, откуда эти данные получаем? На это весь европейский центр работает. Взрывы мы предотвратим. Хотя, конечно, ситуация почти неуправляемая...

Гаптен снова посмотрел на стремительно растущие столбцы цифр.

– А мы что, так и будем здесь сидеть? – я тоже удивился. – Какой смысл?..

– Друзья, вы поймите: теперь о технической стороне дела вы можете не беспокоиться, – Гаптен жестикулировал, как ветряная мельница. – Теперь это не ваша забота. Тут же огромная система! Семь Посвященных на вашей стороне! Но мы должны понять суть!

Точнее, вы должны ее понять! Вы – Избранные!

То есть, грубо говоря, мы должны сказать нам, что делать? – переспросил Данила.

– Именно, именно! – воскликнул Гаптен. – Неужели я сразу этого не объяснил?..

– Но это же вы – Посвященные? – Данила недоуменно, уставился на Гаптена.

Гаптен даже улыбнулся:

– Данила... Посвященные могут только строить прогнозы на будущее. И то – в самом общем виде. А Избранные, то есть – ты, могут его делать...

– Я...

– Данила, мы не можем предугадать поведение Тьмы, мы не знаем Ее планов, мы даже логики Ее себе не представляем. Мы можем блокировать какие-то отдельные события, да. Но мы не знаем, к чему наши действия приведут! Возможно, мы будем чему-то препятствовать, а Тьма только этого и ждет! Ты...

– Я так понимаю... – задумчиво сказал Андрей, прервав объяснения Гаптена; все это время он сидел молча и безучастно смотрел на мерцающий экран. – Вы еще никаких серьезных мер не предприняли, а планы этого загадочного Ханса и так уже идут коту под хвост. Ильзе больше не невинная дева. Морица за самоубийцу, видимо, тоже уже не выдашь, Отто усомнился в искренности Ханса... С другой стороны. Тьма в этом регионе только усиливается. Судя по тем вот столбцам... Так, Гаптен?

– Да, совершенно точно, – Гаптен, кажется, начал понимать, к чему клонит Андрей, но мы с Данилой пока еще были в полной растерянности.

– Следовательно, – продолжил Андрей, – планы Ханса и, видимо, всего этого Ордена не имеют к Тьме никакого отношения. Собственно Тьма, я думаю, рождается на наших глазах. Проще говоря, Ханс нам не противник. Более того, нашего противника просто еще нет в природе. Вопрос в том, появится ли он здесь, на наших глазах, или не появится. И зависит это от того, насколько точно мы сейчас определим этого «Всадника»...

 

У Отто под ногами горел асфальт. Дыхание сбилось, левый бок ныл от надсадной боли. Отто бежал, бежал наугад, не разбирая дороги. Холодный, влажный ветер словно грубой наждачной бумагой резал его по лицу. Но внутри Отто горел. Его тело пекло, жгло, изнывало от жары. Пот лил с него градом.

«Нет, не может быть, – Отто повторял эти слова, как заклинание. – Я не убивал Морица. Я не хотел. Я не убивал...»

Мысль о том, что он, Отто, убив Морица, совал планы Ордена, внушала ему ужас. Отто искал себе оправданий: Мориц лгал Ордену, его присяга Ордену была чистой формальностью, Мориц – отступник...

Не работало. Отто не верил собственным оправданиям, он не верил своей правоте. Он убил Морица как свидетеля...

Стоп! Но Отто – Старший... Отто – Старший по отношению к Морицу. Старший всегда прав. Если Старший принимает решение в отношении младшего, прав Старший. Ну и что, что Мориц умер? Значит, так и должно было быть. Все по правилам... Правила священны. Ошибки быть не может.

Отто остановился, посмотрел назад. Абсолютно пустая улица. Он сделал несколько шагов в сторону и оказался в темном проулке между зданиями. Можно перевести дыхание.

«Ошибки быть не может, – мысленно повторил Отто. – Как хорошо...»

Он поднял глаза и посмотрел в небо. И – толи ему показалось, толи было это на самом деле – в небе прямо над ним вспыхнула звезда. Яркая, необыкновенно яркая звезда. Отто смотрел на нее, как завороженный. Смотрел и вдруг заплакал. Она светила ему...

Отто испытал ни с чем не сравнимое чувство. Подобное ощущение внутреннего трепета он переживал лишь глядя на Священное Копье. Сознание становится зыбким. Ноги слабеют, подкашиваются и дрожат. Но Отто знал – это вовсе не физическая дрожь, это мерцание его энергетической оболочки. Она, свидетельствуя чудо, отделяется от его тела, чтобы соприкоснуться, соединиться с Копьем.

И в это же мгновение какой-то странный, едва различимый звук привлек внимание Отто. Словно поманил. Отто повернул голову, и его взору предстала удивительная картина. Чуть подальше, за мусорными баками, склонившись над крошечными яслями, сидела женщина. Красочный, переливающийся в свете керосиновой лампы платок покрывал ее голову. Она напевала своему малышу колыбельную песню.

Вифлеемская звезда. Богоматерь с младенцем. Поклонение волхвов.

Отто шагнул в ее сторону. Женщина обернулась.

Единственное, что успел разглядеть Отто – испуганный взгляд ее огромных черных глаз.

– А-а-а! – закричала она.

– Цыганка... – Отто затошнило, резкий, прогорклый запах помоев ударил ему в нос.

Женщина вскочила и бросилась прочь. Колыбель опрокинулась, упавшая керосиновая лампа подожгла тряпье. На мостовую выкатилась вспыхнувшая как факел безжизненная собачья тушка.

У Отто началась рвота. Он не мог остановиться. Позывы на рвоту шли один за другим. Его буквально выворачивало наружу.

Странно, но его сознание в этот момент стало вдруг абсолютно прозрачным и чистым. Глядя на обгорающий собачий труп, Отто почему-то вспомнил своего знаменитого тезку – Отто Вейнингера, что тот писал о собаке:

«Собака поступает так, как будто она чувствует свое собственное ничтожество. Она дает себя бить человеку, к которому она тотчас же снова и прижимается. Виляние хвостом у собаки обозначает, что она всякое другое существо ценит выше, чем самое себя. Эта навязчивость собаки, эти ее прыжки – есть функция раба. Страх перед собакой – есть страх перед преступником. Не случайно вой собаки предвещает скорую и ужасную смерть. Не случайно и черт у Гёте является Фаусту в образе собаки».

– Отто, ты?.. – раздалось со стороны улицы. – А я тебя ждал-ждал. Уже думал, что ты не придешь...

Отто повернул голову. Прямо напротив проулка стоял Альфред. Гумпендорф-штрассе... Отто и сам не заметил, как ноги принесли его обратно к Спирел-Кафе.

– Господи! Дохлая собака?.. Дурной знак, – Альфред подошел к Отто и потянул его за плечо. – Боже мой! Да ты весь в крови... Пойдем. Пойдем отсюда.

 

Проходи, – Альфред открыл дверь в квартиру и пропустил Отто вперед.

– А где здесь свет включается? – растерялся Отто.

– Надо поискать, – ответил Альфред. – Я здесь первый день. Только приехал. Мне ее сняли.

Выключатель был найден. Свет зажегся.

Глазам Отто открылся огромный круглый зал, расположенный в эркере старинного венского дома. Высоченные окна, шитые золотом гардины с массивными кистями, гигантская хрустальная люстра, инкрустированная мебель. На полу кашемировые ковры. Старинные картины в резных рамах, высокие венецианские зеркала в характерных цветных рамах, китайский шелк на стенах.

– Сняли? – вырвалось у Отто, и он тут же смутился, почувствовав предельную бестактность своего вопроса. – Прости...

– Ничего, ничего... Действительно, мне ее сняли! – улыбнулся Альфред и ободряюще посмотрел на Отто. – Располагайся. Чувствуй себя как дома. Я сейчас.

Альфред исчез в одном из коридоров. Отто растерянно проводил его глазами.

Отто мучило два вопроса. Во-первых, почему Альфред проявляет к нему такое внимание? А во-вторых, почему с этим человеком Отто чувствует себя словно под защитой? Просто какие-то детские реминисценции?..

– Вот, я подобрал кое-что из одежды – боксеры и халат, – Альфред появился в дверном проеме и жестом позвал Отто: – Теперь в ванную! Давай-давай, смелей!

Отто замер. Мысль о том, что ему придется надеть халат, вызвала в нем тревогу. Отто всегда тщательно скрывал свою грудь – носил кофты с высокими воротниками, специальные рубашки с двумя пуговицами на воротнике, бадлоны. У него дефект – впалая грудная кость. Прямо от кадыка ключица и ребра как бы вжимаются внутрь груди, образуя своеобразную ямку. Нет, он останется в своей рубашке.

– Ну, давай же! – кричит Альфред уже из коридора.

Отто вошел в просторную ванную. Альфред последовал за ним.

– Ну, чего ты ждешь? – поторопил его Альфред. – Раздевайся.

Отто покраснел и замялся. Он испугался. Сначала за свою грудь, а потом посмотрел на Альфреда и...

– Ты что, стесняешься? – расхохотался Альфред,

– Эээ... Мм... – мычал Отто, пятился и, как корова, отрицательно мотал головой.

– Господи, дурачок! – Альфред вдруг пришел и полнейший восторг от этого невинного смущения Отто. – У тебя же кожа на затылке рассечена! Как ты собираешься мыться без посторонней помощи?..

Отто почувствовал, как его щеки стали пунцовыми от стыда.

– А ты что подумал? – улыбнулся Альфред. – Нет. Даже не рассчитывай!

Отто побагровел. На этот раз от стыда. Господи, как такая мысль вообще могла прийти ему в голову! Она пришла в голову Отто... Стыдно, стыдно, невероятно стыдно! Он заподозрил Альфреда... И еще – он ведь разделся перед Ильзе, но застеснялся Альфреда. Эти старые слухи...

– Иногда наши страхи говорят о наших желаниях больше, чем мы сами говорим себе о них, – покачал головой Альфред. – Но если ты узнаешь, почему ты боишься того, чего на самом деле хочешь, ты узнаешь себя. На досуге можешь развлечься, Отто. Заняться рефлексией... А сейчас надо остановить кровь.

Альфред помог Отто раздеться и залезть в ванну. Сильные, теплые руки. Альфред достал аптечку и стал промывать Отто раны – осторожно, уверенно, аккуратно. Две бутыли антисептиков, бинты и пластыри.

Чувствовать такую заботу было приятно до слез. Отто, наконец, расслабился. Как ребенок в руках любящего отца. Да, во всем этом было что-то животное, щенячье... Что-то очень простое и настоящее.

– Господи, у тебя еще и ухо оторвано! – воскликнул Альфред. – Кто же это тебя так? Неужели та дама?..

– Нет, – соврал Отто. – Это я сам.

– Понятно, – не поверил ему Альфред. – Сам.

Смыв всю кровь губкой и скрепив края ран пластырем, Альфред принялся вытирать совершенно размякшего Отто большим махровым полотенцем.

– Вот! – с удовлетворением констатировал Альфред. – Совсем как новенький! Одевайся. Я пойду на кухню. Соображу там чего-нибудь.

Альфред вышел из ванной, а Отто расплакался. Он вдруг отчетливо понял, что ни о чем не хочет думать, никуда не хочет идти, ничего не хочет делать. Просто сидеть здесь, в теплой ванной, зная, что где-то там ходит Альфред. Ходит и «соображает» на кухне.

Отто устал. Он просто очень устал. А все, что с ним произошло сегодня, это был сон. Только сон. Ничего больше.

– Ты что, заснул там? – Альфред постучал в дверь.

– Нет, нет! Иду! – спохватился Отто, обтер рукой слезы и вышел.

 

Я очень рад, что мы встретились, – говорил Альфред, перетаскивая поднос с едой из просторной кухни в смежную, еще более просторную столовую. – Я здесь всего на один день...

– На один день? – удивился Отто и в очередной раз подтянул к шее ворот халата – Уже завтра уедешь?

– Ну, что-то наподобие того, – странно, с какой-то невыразимой грустью улыбнулся Альфред. – Не стал специально ни с кем встречаться. Я ведь уже десять лет не был в Вене. Что я им скажу? Здравствуйте и до свидания?..

– Десять лет?..

– Девять с небольшим, – уточнил Альфред.

Отто залюбовался Альфредом. Как тот смотрит, двигается, говорит, обращается с предметами. В каждом его движении, взгляде читалась спокойная уверенность, сила, достоинство. Во всем этом было какое-то величие. Да, он был похож на бога, зачем-то спустившегося на эту грешную землю.

– А где ты живешь? – Отто почему-то представил себе, что Альфред проводит жизнь в постоянных странствиях, путешествует, видит мир.

– Везде понемногу, – ответил Альфред. – Долго рассказывать... А ты как?

– Я... – начал было Отто и осекся.

Что он может рассказать Альфреду? Что работает мелким клерком в банке? Или что он руководит штурмовым отрядом, который завтра, или даже уже сегодня, захватит Хофбург, чтобы вернуть нации Силу Священного Копья? Что?..

Устав Ордена требует соблюдения полной секретности. О деятельности Ордена не могут знать ни твои друзья, ни твои родственники. Только твой Старший имеет право санкционировать посвящение непосвященного в тайну Ордена. Это правило.

Но Отто вдруг отчаянно захотелось рассказать Альфреду о завтрашнем дне. О том, какое это будет великое событие! Не для того, чтобы похвастаться, а чтобы дать Альфреду повод гордиться Отто. Не мелким клерком в банке, а...

– Постой! – Отто вдруг испугался и с тревогой воззрился на Альфреда. – Ты улетаешь или уезжаешь?

– Я? – переспросил Альфред. – Не знаю. Пока еще не решил.

– Лучше не самолетом, – проговорил Отто, и его голос дрогнул.

– Ты работаешь на железнодорожников? – рассмеялся Альфред. – Давай выпьем за нашу встречу!

Альфред уже налил коньяк в фужеры и протянул Отто один из них.

– За нашу встречу, – тихо повторил Отто. – Альфред, но почему ты уехал из Вены?

– Я же говорю – долго рассказывать, – Альфред посмотрел куда-то в сторону. – Тебе правда интересно?

– Да, – Отто не отрываясь смотрел на Альфреда.

Ему хотелось, чтобы Альфред говорил – просто что-то рассказывал. Неважно, что именно. Просто чтобы он говорил. В его речи было что-то необыкновенно заразительное, захватывающее, пленяющее воображение.

– Это случилось примерно за год до моего отъезда, – начал Альфред. – Меня совершенно случайно познакомили с одним молодым человеком. Он обладал острым умом, ужасно авантюрным характером и имел массу планов в голове. Мне было забавно. До этого я мучился скукой, а с ним стало забавно.

Разумеется, он втянул меня в одну из своих авантюр. И мы попались. С чем и почему – это уже история. Тебе вряд ли будет интересно. В общем, мы пошли под суд и нас действительно осудили. Впрочем, весьма мягко. И передали на поруки в приход собора Святого Стефана. Наши родители постарались.

С этого дня мы должны были ежедневно являться на мессу. К этому прилагались обязательная исповедь и специальные занятия. Последние были чем-то вроде небольшой приватной проповеди. Священники педантично посвящали нас в тонкости христианской веры и устройства католической церкви.

Ты знаешь, что под собором Святого Стефана располагаются катакомбы?

Отто был настолько загипнотизирован голосом Альфреда, что сначала даже не понял, что это вопрос. Он смотрел на Альфреда, будучи в полной уверенности, что эта пауза – просто часть рассказа, и через секунду он продолжится.

– Знаешь? – переспросил Альфред.

– Ах да! – спохватился Отто, – Там захоронен кто-то из Габсбургов?..

– Да, – подтвердил Альфред. – Но кроме склепа, под собором есть еще целый комплекс помещений, которые с давних пор использовались для мистических ритуалов. Один из священников, его звали Дитер (называю его имя, потому что он умер три года назад), проникся к нам особенным расположением и показал это место.

Оказалось, что существует огромное количество различных мистических пророчеств, так или иначе связанных с Веной. Но пророчества сами собой не сбываются, их воплощают люди. Дитер видел в нас тех, кто способен содействовать одному из самых главных пророчеств, связанных со священными тайнами.

Главное слово в этом пророчестве – власть. Но любое пророчество – вещь такая... Каждый прочитывает в нем то, что хочет. К сожалению, часто нам только кажется, что мы ищем истину. На самом же деле мы, как правило, ищем доказательства своим убеждениям. Мы не ищем правды, мы ищем «свою правду».

Что ты думаешь о власти, Отто?

– Что я думаю о власти? – рассеянно повторил Отто. – Власть – это высшая сила. Почему ты смеешься?..

Альфред действительно смеялся – громко, весело, заразительно.

– Я разве сказал что-то смешное? – Отто было странно, что Альфред смеется, он даже оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что Альфреда рассмешил именно его ответ, а не что-то еще.

– Прости, – Альфред справился с собой и перестал смеяться. – Прости. Я не хотел тебя обидеть. Просто именно так говорил этот мой товарищ: «Власть – это высшая сила». Но по-моему, это тавтология. Очаровательная, в своем роде... Власть – это отношение между тем, кто правит, и тем, кто подчиняется. А кто нами на самом деле правит?.. Это неизвестно. «Власть – высшая сила»... Именно на этом мы с ним и разошлись.

– Разошлись? – не понял Отто.

– Дитер и мой товарищ, – начал объяснять Альфред, – были абсолютно уверены, что в этом пророчестве речь идет обо мне. Что это именно я приведу к власти тех, кто действительно способен управлять миром и наведет в нем порядок. Но мне было смешно думать о себе как о ключе к «высшей силе». И «порядок» их мне тоже не нравился.

В любом случае, человек, о котором говорилось в пророчестве, должен был пройти определенный обряд посвящения. Ему надлежало побывать в разных местах, встретиться с разными людьми. Короче говоря, Дитер предложил мне «мировое турне» «по святым местам» «за счет фирмы» – состоятельных людей, верящих этому пророчеству.

Поначалу я отказывался. А потом подумал, что Дитер просто зарабатывает на мне деньги, и решил получить свою часть от этих доходов. Я не верил пророчеству, но в Вене мне не сиделось. Душно. Вот я и отправился в кругосветное путешествие, даже не догадываясь, что странствовать придется не моему телу, а моему духу...

 

Альфред был на Тибете, и в песках Гоби, в Индии и Непале, в Ираке и Иерусалиме, в Южной и Центральной Африке, в России, даже у священного камня австралийских аборигенов в центре Австралии и на месте древних поселений индейцев Майя.

За десять лет Альфред объездил весь мир. И каждый раз, приезжая на новое место, он получал следующий адрес. Он встречал разных людей – мудрецов, мистиков, колдунов, шаманов. Каждый говорил Альфреду что-то свое, что-то важное, мудрое. Но никто из них не знал, о каком именно посвящении идет речь в пророчестве.

И Альфред все больше убеждался, что мистическое пророчество, услышанное им в катакомбах Святого Стефана, – лишь красивая сказка. Фикция. Заработок для хитрецов и утешение для идиотов. Власть – это деньги, оружие, секс. Она чужда мистике, она проста и примитивна. Ее второе имя – корысть. Ничего больше. Ничего особенного.

Но по истечении семи лет в праздном страннике Альфреде вдруг что-то переменилось. Его стали посещать странные чувства.

Временами Альфреду казалось, что мир – крошечный. Как песчинка. Что положи его на ладонь – и он затеряется. А иногда, напротив, Альфреда охватывало страшное ощущение бесконечности, необъятности мира. Альфред сам чувствовал себя песчинкой, затерявшейся на чьей-то гигантской ладони. В нем поселился страх.

Все чаще и чаще теперь Альфред задавался вопросом: «Что такое власть?» И когда он спрашивал себя об этом, его пронзал ужас – дикий, глубинный, животный. Мудрецы и мистики рассказывали Альфреду о сакральности власти, о ее метафизическом начале, неземном происхождении. Они говорили о ней как о живом существе, особой материи...

Власть – это то, чего боятся. Вот что понял Альфред, слушая всех этих странных людей, контактирующих с потусторонними силами. Но почему люди ее любят?.. Как можно любить то, что тебя пугает? Как можно любить то, что позволяет тебе пугать? Как вообще страх может быть связан с любовью?! Это не поддавалось объяснению.

У Альфреда был лишь один ответ: власть распоряжается жизнью. Она обладает правом казнить и миловать. В этом ее сила. Но ведь распоряжаться жизнью – это не значит наделять жизнью!

«Где же Бог?!» – вот о чем спросил себя Альфред, пройдя полный круг своего путешествия.

Альфред оказался в небольшой деревушке на берегу реки Ориноко, что в самом центре горной местности Гайана, на юго-востоке Венесуэлы. Дикое место. Саванны, переходящие в бескрайние тропические леса, в центре которых спрятались багряные песчаные горы с почти вертикальными склонами и абсолютно плоскими верхушками.

Суровый старейшина индейского племени Пемон встретил Альфреда молча и долго смотрел ему в глаза, потом обратился к проводнику:

– Этот белый человек хочет видеть Бога?

– Да, – ответил проводник Альфреда, склонившись перед старым индейцем.

– Снаряжайтесь! – скомандовал вождь. Несколько десятков индейцев выволокли на воду три большие лодки. Вождь встал на носу первого каноэ, Альфред с проводником сели во второе, третье следовало за ними. Чем дальше вверх по течению, тем труднее гребцам было управляться с потоком, тем сильнее они налегали на весла.

– Куда мы направляемся? – спросил Альфред у проводника, оглядывая берега, поросшие девственным лесом джунглей.

– К горе Ауян Тепуй, господин, – почтительно ответил проводник. – В ней живет воплощенное Божество, удерживающее своей головой купол мирозданья.

Течение стало мотать каноэ из стороны в сторону, а издали донесся странный, протяжно-шипящий звук.

– А что это за странные звуки?

– Это самый высокий в мире водопад – Салто Анхель, – качнул головой проводник. – С горы Дьявола спадает водопад плачущего Ангела, господин.

– С горы Дьявола? – Альфреду показалось, что он ослышался.

– Да, – ответил проводник. – Ауян Тепуй – это значит «гора Дьявола», а Анхель – это ангел.

Картина, открывшаяся Альфреду, потрясала воображение. Водопад – высотой более километра – начинаясь тонкой белой полоской у края обрыва, летел вниз, превращаясь у зеленого подножья горы в огромный молочный столб брызг. Величественная красота этого зрелища лишила дара речи.

Каноэ пристали к берегу.

– Господин, дальше придется идти пешком, – объяснил Альфреду проводник.

Несколько километров сквозь непролазные джунгли. У Альфреда возникло ощущение, что это не кончится никогда, что это будет длиться вечно, что они так и будут идти по этим джунглям – день за днем, ночь за ночью. Так, должно быть, выглядит Ад – изнурительный, тяжкий, лишенный цели и смысла путь. Бесконечный путь в никуда.

Внезапно перед путниками выросла гигантская, уходящая в небо стена. Если бы проводник не окликнул Альфреда, тот непременно наткнулся бы на нее! Ауян Тепуй больше походила на необъятный древесный ствол, нежели на гору. Как дерево, она росла здесь среди прочих. Впрочем, вековые деревья казались рядом с ней мелкой порослью.

– Дальше мне нельзя, господин. Вы пойдете с вождем, – сказал проводник, показывая на длинный лаз, проделанный внутри песчаной скалы.

– Один?! С ним?! – ужаснулся Альфред. – Но какой смысл? Я ничего не пойму – ни из его слов, ни из слов этого «Бога»!

– Вы все поймете, господин, – шептал проводник. – Вы все поймете.

Альфреду вдруг почудилось, что его привели на заклание. Что он для этих индейцев – просто кусок ритуального мяса. Альфред обернулся и увидел, что вся группа сопровождения благоговейно пала на колени. Индейцы, не смея поднять глаз на вход в священную гору, шептали молитвы.

Вождь, воздев руки к вершине горы, безутешно плакал. Альфреду стало не по себе.

Путь по бесконечным лабиринтам внутри горы сводил Альфреда с ума. Поворот за поворотом, подъем за подъемом. Идеальная площадка для Минотавра. Нескончаемые пролеты, марши и пологие лестницы. Сколько же нужно было сил и времени, чтобы создать эту невероятную систему ходов и туннелей?!

 

Кромешная тьма. Ни одного источника света. Лишь только слабый, тускло люминесцирующий амулет вождя. Альфреду казалось, что они уже добрались до центра земли. Еще чуть-чуть – и перед ними засияет пылающее ядро планеты.

И только он подумал об этом, как вдруг где-то впереди действительно замерцал свет. Вероятно, он не был ярким, но он ослепил Альфреда. Настолько устали его глаза, измученные тьмой лабиринта.

Альфред щурился. У него пошли слезы – словно сукровица после ожога.

– Кто вы?!

Этот страшный, резонирующий голос исходил у Альфреда из живота, из солнечного сплетения. Альфред готов был поклясться, что это так! Это говорили его внутренности!

Вождь повернулся спиной к свету, упал на колени и начал пятиться назад – дальше по проходу. До смерти испуганный, дрожащий от страха, он что-то лепетал себе под нос на своем непонятном языке.

«Что случилось? Почему старик передвигается таким странным образом? – подумал Альфред. – Что это значит? Он не должен видеть своего Бога?..»

– Пусть белый человек войдет!

И снова Альфред услышал этот голос внутри своего тела. Он съежился. Ощущать внутри себя что-то чужеродное было странно и неприятно.

Вождь освободил проход, и Альфред шагнул в освещенную комнату лабиринта. Может быть ему показалось, а может так, и было на самом деле, – Альфред чувствовал, как его ноги стали утопать в полу. Он шел, словно переходил вброд реку.

– С чем ты пришел ко мне?

Альфред понял, что этот голос – внутри его живота – принадлежит тому странному существу, что неподвижно возвышалось на троне в центре комнаты.

– Я пришел за посвящением власти, – ответил Альфред.

Но его голос не был слышен! Альфред словно онемел! Только бесшумно шевелил губами!

– Хорошо, ты получишь посвящение, – сказало существо. – Но понимаешь ли ты, о чем просишь?

Глаза Альфреда стали понемногу привыкать к свету. Он пригляделся – на троне сидело щуплое, абсолютно белое тело. Похожее на тело подростка, юноши. Сидело неподвижно, удерживая на голове нечто наподобие шара. У этого существа были белые волосы и белые радужные оболочки глаз. Альбинос.

– Я прошу о том, о чем должен. Этого требует пророчество, – объяснил Альфред.

И в этот же миг земля под ним пошла ходуном. Стены задрожали. Казалось, началось землетрясение или извержение вулкана. У Альфреда перехватило дыхание. Вождь, остававшийся в коридоре, заверещал, словно женщина.

Существо засмеялось, и шар, стоящий у него на голове, качнулся.

– Не смеши меня, – сказало существо. – Это опасно.

– Я не хотел, – испуганный Альфред опустился на одно колено. – Я не знаю, чем насмешил тебя.

– Ты просишь о посвящении власти, но говоришь: «Этого от меня требует...», – прошептало существо. – Из этого я заключаю, что ты не понимаешь, о чем просишь. Но я скажу тебе. Власть – величайшее бремя. Ничто не делает человека более несчастным, чем власть. Власть лишает свободы – самой малой ее толики.

Власть – самая жестокая из всех пыток, самое ужасное из всех наказаний. Нет ничего страшнее, чем принять власть. Я проклят властью, как и все, кто рождается в моем племени с белой кожей и белыми глазами. Мы прокляты. Но нас почитают, потому что на нас держится мир. И нас боятся, потому что на нас держится мир.

Существо намеренно качнуло головой, и Альфред физически ощутил в толще земли движение тектонических слоев.

– Но почему люди стремятся к власти? – прошептал Альфред.

– Потому что люди твоего мира не понимают, что такое настоящая власть, – сказало существо и стены снова дрогнули. – Они играют в игру, которую называют властью. Но власть и игра противоположны. Истинная власть – абсолютна. Не может быть подчиненной власти. Власть – это абсолют, это точка силы.

Когда вы думаете о власти, вы не понимаете: властвовать – значит быть на вершине мира, не имея ничего выше себя. Если вы думаете о власти, полагая, что над вами все равно кто-то есть – другой человек, Рок, Бог, вы не понимаете, что такое власть. Ваши разговоры о власти – бессмысленная болтовня глупых, неразумных существ.

Губы Альфреда шевельнулись:

– Но почему говорят, что власть дает свободу?

– Потому что глупы. Чем больше вы пытаетесь контролировать мир, тем больше он контролирует вас. Вы все – трусы. Вы боитесь, что ваши желания не исполнятся. И поэтому мир владеет вами. Он владеет вами через ваши желания. Таково Правило Силы. Тот, кто пытается обрести свободу через власть, делает себя рабом власти. Те, кто мечтает властвовать, – самые уязвимые. Таково действие Правила Силы.

Мое племя стоит сейчас на коленях подле Горы Дьявола и твердит молитвы. Они боятся моего гнева, они боятся, что я разрушу и погублю их мир. Это их желание – они хотят меня контролировать, они хотят управлять моей властью. Они безумны. Их вождь слышит сейчас мои слова и плачет, как слабая женщина. Он пытается внушить мне мысль, что все они достойны жизни. Он пытается меня контролировать. И я – Ангел – плачу, плачу, глядя на их слабость, их страх, их глупость и жалкие попытки управлять мной.

– Я передумал, – прошептал Альфред. – Я не хочу посвящения власти...

– Поздно, – рассмеялось существо. – Говоря со мной, ты уже посвящен.

– Посвящен?.. – Альфред дрогнул. – И нет дороги назад?..

– Дорога назад... – неприятный, протяжный стон разрезал внутренности Альфреда. – Почему же – нет? Есть. Ибо есть одна вещь, над которой нельзя властвовать. Добудь эту вещь, и ты освободишься...

– Вещь? – не понял Альфред. – Какая вещь?

– Как?! Ты не знаешь?!

– Нет...

– Эта вещь – истина! – рассмеялся Бог. – Истина!

Чудовищный, сотрясающий своды мирозданья смех Божества охватил пространство вокруг Альфреда. И в эту же секунду тяжелая, массивная волна сбила его с ног и понесла прочь. Альфред падал с немыслимой высоты. Его вымыло, выбросило из песчаной Горы Дьявола бурным селевым потоком.

 

Гаптен, о каком пророчестве Темных ты перед этим говорил? – спросил Андрей. – Что Тьма собирается дать миру?

– Глупая вещь, – начал объяснять Гаптен. – Никто этого так и не понял. Тьма якобы должна дать миру какой-то Центр. Но что это значит?..

– Центр... – задумался Андрей. – Был такой ученый – Джеймс Фрезер. Он хорошо известен благодаря своей книге «Золотая ветвь». Так вот, ему удалось установить, что во множестве архаичных культур власть воспринималась как бремя. Ну, вспомните хотя бы Атлантов, поддерживавших небесный свод. Эта благородная миссия досталась им в наказание. Древние считает, что получить власть – значит оказаться в центре мира и стать заложником своей роли.

– И как это может быть связано с Тьмой? – спросил Данила.

– Это, конечно, только теория. Но вы подумайте. Вот у Светлых двухполюсная модель мира. Помнишь, Данила – Источник Света и Частицы Света? Грубо говоря: Бог и душа, жизнь и человек. И весь мир в этом отношении между верхом и низом, источником и частицей. Причем как в знаменитой Изумрудной Скрижали: «То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу». А Темные, мне кажется, грезят однополюсной моделью, они говорят о Центре, но без периферии. Ведь что такое «истинная власть»? Нет ничего, кроме властвующего. В фашизме так – нет других наций, есть одна, наша. И этот Центр, он как Черная дыра, как антивещество.

– Антивещество? – не понял Данила.

– Ну, да! – продолжил Андрей. – Вещество состоит из атомов. Что такое атомы? В центре – ядро, а вокруг него по орбитам летают электроны. Как планеты вокруг Солнца. Теперь представь себе, что Солнце и планеты схлопнулись. Что их сложили, как фрукты в авоську. Упрессовали. Нет больше структуры – нет центра, нет периферии. Все стало одним «центром». Одна сплошная гомогенная масса. Представляете – вы сжимаете и без того маленький атом в сотни тысяч раз! Если так спрессовать Землю, то ее размеры будут со спичечный коробок. Но зато каким он будет тяжелым! Это и есть антивещество! У антивещества огромная плотность, огромная масса и, соответственно, огромной гравитационная сила. Знаменитые космические Черные дыры состоят именно из такого антивещества. Именно благодаря своей силе они способны пожирать целые галактики.

– Так, – качнул головой Данила. – И...

– И однополюсная модель. Центр, о котором говорили темные, и есть такая Черная дыра. Но только в духовном смысле: отнять у людей их волю, все передать властителю, и в конечном счете – просто уничтожить всех. И все.

– Иными словами, в двухполюсной модели – там, где и Бог, и человек, и Источник, и Частица – возможно развитие, совершенствование, – Гаптен попытался пересказать услышанное своими словами. – А Тьма всех ровняет по одной линейке, всех объединяет и, соответственно, развитие невозможно?

– Да, совершенно! – подтвердил Андрей.

– Тогда получается, что вся эта власть – сплошная фикция! – воскликнул Данила. – Это просто способ обмана. Заманить, одурачить и добиться собственных целей!

– Проблема только в том, что власть везде, во всем, – Андрей растерянно уставился на мерцающие экраны.

– В каком смысле? – уточнил я.

– Точно сказал этот «Бог», – задумался Андрей. – Единственное, чем нельзя властвовать, – это истина.

– Но что он имел в виду?..

 

Отто обнаружил себя на широком диване в одной из многочисленных комнат квартиры Альфреда.

«Уснул?.. Когда же?!. Черт, как не хорошо вышло! – Отто испытал чувство дикой неловкости; щеки загорелись. – Во время его рассказа! А как я оказался здесь? Он отнес меня на руках?»

Отто пытался вспомнить, когда именно он заснул и что именно он услышал из уст Альфреда, а что ему приснилось. Кажется, Альфред действительно рассказывал ему о водопаде Анхеля в Венесуэле. Но правда ли то, что он был внутри Горы Дьявола? Сон?..

– Альфред, пожалуйста, отнесись к этому как к представлению! Ну что тебе стоит?! В конце концов, как ни крути – это представление! Я просто в отчаянии! В отчаянии!

Отто услышал чей-то очень знакомый голос. Кто бы это мог быть?.. Отто скинул плед, в который его заботливо укутал Альфред, и на цыпочках подошел к двери. Голоса доносились из большой гостиной в ротонде – метрах в пяти-шести по коридору.

В проеме полуоткрытой двери гостиной Отто увидел долговязую, сутулую, похожую на знак вопроса фигуру Ханса! Отто стало трудно дышать.

«Меня совершенно случайно познакомили с одним молодым человеком, – прозвучали в его голове слова Альфреда. – Он обладал острым умом, ужасно авантюрным характером и имел массу планов в голове. Мне было забавно».

Отто задрожал, у него подкосились ноги. Он прислонился к косяку и инстинктивно осел на пол. Его сознание внезапно превратилось в примитивную счетную машинку, способную выполнить лишь пару простых математических действий:

«Альфред: "Они были абсолютно уверены, что в этом пророчестве речь идет обо мне".

Альфред ездил по свету за "посвящением власти".

Альфред – Святой Супруг.

Ильзе – Святая Супруга.

Ильэе: "И только один, понимаешь? Только один!

И я поняла, что я никого не хочу. Я его хочу. Его!"

Она нашла его внутренним чувством.

Его одного – из миллиона венцев.

Сегодня они должны были...

Но вчера Отто спал с Ильзе.

Ильзе: "Приведи его ко мне! Хочешь, я вылижу твои ноги?"

Вчера Отто спал с женщиной Альфреда.

Стыдно, ужасно, чудовищно.

Сегодня ничего не произойдет.

Арийская нация никогда не будет править миром».

Нет, нет. Не может быть. Машинка внутри головы Отто щелкнула и обнулила результат. На поверхность сознания всплыли данные другой задачи. Счетная машинка начала вычисления:

«Альфред: "У Ханса авантюрный характер. У него масса планов в голове". Ханс – великий человек, мессия. Он поднял с колен национальную идею. Ханс: "Отнесись к этому как к представлению. В конце концов, как ни крути – это представление!".

Вильгельм: "Ханс и бумагу эту придумал". Ханс подпишет ее последним... Мориц: "Он сам это правило придумал?" Мориц: "Вас моей кровью свяжет". Альфред хочет отказаться от своей роли. Вильгельм: "Главное, чтобы Святые Супруги не распсиховались".

Ильэе: "А Ханс сказал... И я поверила! Ненавижу вас!"

Вильгельм: "На роль Святого Супруга выберут кого-нибудь из нас".

Вильгельм: "Переспишь с Ильзе, выпьешь ее девственной крови..."

Мориц хотел спасти Ильзе.

Отто убил Морица.

Мориц: "Мертвец очень испугался! Как страшно!

Мориц просил Отто спасти Ильзе».

Примитивная счетная машинка Отто зависла. Слишком много действий, слишком много...

– Ханс, мы с тобой оба все прекрасно понимаем, – усталым голосом говорил Альфред. – Ты хочешь меня контролировать. Это твоя мечта – контролировать Альфреда. Ты всегда об этом мечтал.

Альфред сидел в кресле, смотрел в окно и раскуривал сигару. Отто видел только часть спинки его кресла, правое плечо и раскачивающуюся в воздухе большую кубинскую сигару.

– Боже мой, Альфред! Ради всего святого! Ты сам знаешь, ты должен царствовать! – Ханс пытался быть милым, лебезил, но его голос то и дело сбивался на фальцет.

Никогда Отто не видел Ханса таким! Безусловный лидер, вожак, всегда исполненный решимости и внутренней силы, сейчас он казался жалким. И в том, как он двигался, и в том, как он говорил, не было правды. Ханс пытался манипулировать Альфредом, но из-за напряжения, из-за своего страха он не мог этого скрыть.

– Ханс, я не хочу, – Альфред все это понимал, но был спокоен, как всякий человек, сделавший окончательный и безусловный выбор. – И не буду. Я должен царствовать! Ну что за ерунда?.. Царствовать хочешь ты, через меня. Ты хочешь – так делай! Иди, приноси себя в жертву, спи со своей Святой Супругой, воскресни...

– Альфред, ты думаешь, я вру, когда говорю о твоем фантастическом влиянии на людей?! Альфред, им нужен красивый лидер, понимаешь?! Ради тебя люди пойдут на все!

– Вопрос – куда они пойдут! Ты их будешь вести?.. Лично я никуда их вести не собираюсь. Спасибо. И если они пойдут за мной, то просто будут стоять на месте. Вот и все. Надо ли мне в таком случае «царствовать»?..

– Альфред, но твои обязательства! Десять лет! – В устах Ханса это прозвучало почти как угроза.

– Ну, убей меня... – спокойно, видимо, даже с улыбкой предложил ему Альфред.

– Альфред! Ну что ты такое говоришь?! Как ты мог такое обо мне подумать!

– Не паясничай, Ханс. Кого ты пытаешься одурачить? Ты гениальный актер, но почему я должен быть твоим зрителем? Я не хочу.

– Альфред, но ты... Но я... – Ханс не мог подобрать нужных слов. – Я готов поклясться, что я никогда и ни в чем не буду тебя контролировать!

– Поклясться?.. – Альфред задумался. – А может, это и неплохая мысль. Только письменно, хорошо?

– Я напишу любую бумагу, Альфред! Ну, право! Конечно! Давай!

Ханс засуетился, в поисках бумаги и ручки.

– И подпишешь, – голос Альфреда вдруг стал жестким.

– Конечно, подпишу! – весело ответил Ханс. – Что писать?

– Кровью.

Отто похолодел. Все расчеты его вычислительной машинки полетели в тартарары. Альфред хочет, чтобы Ханс подписался кровью?! Но это мистицизм! И тут же Альфред якобы отказывается от посвящения! Нет, он ведет двойную игру. И не случайно он встретился с Отто. Своим рассказом он хотел воздействовать на сознание Отто...

– Кровью?! – Ханс оторопел. – Впрочем, хочешь кровью – подпишу кровью! Сегодня же получишь свою бумагу с моими гарантиями твоей полной свободы. Я не собираюсь тебя контролировать!

– Нет, не пойдет. Ты меня надуешь, – отрицательно покачал головой Альфред, встал со своего кресла и куда-то вышел.

Ханс, оставшись в гостиной один и не зная, что за ним наблюдают, стал нервно заламывать руки: «Черт! Черт! Сволочь! Сукин сын!»

– Вот, – Альфред протянул Хансу кухонный нож. – Давай. Просто небольшой надрез и несколько капель... Всего делов-то...

Ханс упал перед Альфредом на колени, моля о пощаде. Слезы, рев и истошный, душераздирающий крик.

Часть третья

Ничего не понимаю... – прошептал я. – Кто этот Альфред? Он и есть Всадник Тьмы?..

– Похоже на то, – согласился Данила. – Они все вокруг него – Отто, Ханс, Ильзе. Не случайно же!

– Но все и вокруг Отто, – улыбнулся Андрей. – И вокруг Ханса. И вокруг Ильзе. Даже вокруг Морица!..

– Сгущение, – протянул Гаптен, глядя на мелькавшие перед ним столбцы цифр. – Это просто эффект сгущения. Вот почему все связано. Но пока Всадника нет. Он может воплотиться в ком угодно. Никогда не видел ничего подобного...

– Послушай, Гаптен, – Андрей как-будто что-то вспомнил. – А ты говорил про какие-то математические модели...

– Да, конечно, – подтвердил Гаптен. – Все, что мы сейчас видим, делает компьютерная программа на базе информационной матрицы, о которой я вам и рассказывал.

– А если есть эта математическая модель, – Андрей внимательно посмотрел Гаптену в глаза, – мы же можем получить данные о сроках...

– О сроках? – не понял Гаптен.

– Ну, у этого сгущения должна быть какая-то критическая масса. Теоретически. Некая точка кипения, – пояснил Андрей. – Вы можете рассчитать ее и сказать, когда воплощение Тьмы станет неизбежным?

– Сроки? – Гаптен все еще недоуменно смотрел на Андрея.

– Ну, да, – он качнул головой. – Все это куда-то движется. Если Тьма воплотится через час – то Всадником, окажется один этих людей. Если через десять – то, видимо, уже кто-то другой. Важно понимать сроки...

– Да, наверное, мы можем... – задумался Гаптен. – Сейчас попробуем.

Гаптен связался по телефону с кем-то из своих сотрудников и принялся оживленно обсуждать с ним техническую сторону этого предложения.

О чем именно они говорят, понять было практически невозможно, поэтому мы общались между собой.

– Что?! Что они сделали?! – внезапный крик Гаптена прервал нашу беседу. – Да. Понял. Хорошо.

Гаптен положил трубку и смотрел на нас широко открытыми глазами.

– Что случилось? – спросил Данила.

– Не знаю, хорошо это или плохо, – ответил Гаптен. – Но спецслужбы в Вене...

 

Отто крадучись выбрался из квартиры. У него есть строгие инструкции на сегодня, и он их выполнит. По Уставу знать о том, что происходит между Старшими, он не должен. А если не должен, но знает? Значит, неважно, что между ними происходит. Младшему – не понять. У младшего есть инструкции...

К часу дня члены штурмового отряда Отто наводнят Хофбургский музей. Они будут выглядеть как обычные посетители и не вызовут никаких подозрений. В час пятнадцать полиция получит сообщение о том, что в конюшне Штальбург заложена бомба. Из прилегающего к ней здания музея начнется эвакуация.

Для большей убедительности и для отвлекающего маневра в час двадцать пять взорвется автомобиль, припаркованный у здания венской оперы. Часть подразделений полиции, направленных изначально к Хофбургу, не доедут до места. Их стянут к оперному театру – он как раз по дороге.

Несколько работников Сокровищницы Габсбургов – члены Ордена. Во время эвакуации они обесточат систему видеонаблюдения, установленную в музее. Отто заменит Священное Копье искусной подделкой, и его вместе с тремя другими бойцами отряда закроют в шкафах, расположенных в служебных помещениях.

Дальше останется дождаться возвращения в залы туристов, раствориться в толпе и как ни и чем не бывало выйти через центральный вход на улицу. Проверка здания займет два-три часа. Так что к трем-четырем часам дня первая часть задания будет выполнена. Дальше Отто сядет в машину и доберется до Дюрнштейна.

В Дюрнштейне к полуночи соберутся последователи Ордена. На берегу Дуная, у развалин легендарного замка пройдет факельное шествие. Тысячи людей будут участвовать в мистическом ритуале, который увенчается жертвоприношением. Святые Супруги будут умерщвлены Священным Копьем, которое явит свою Силу, воскресив умерших.

В 1099 году во время Крестового похода на Иерусалим Священное Копье уже являло свою Силу. Тогда в войсках началось брожение. Солдаты не хотели продолжать войну, люди отказывались идти освобождать святую землю от иноверцев. И нужно было что-то, чтобы вернуть воинству боевой дух.

Тогда провансальскому крестьянину Петру Бартоломею было видение. На утро он потребовал собрать войско и развести огромный костер. Прижав к себе копье, Петр вошел в огонь, и гигантская стена пламени поглотила его. Но спустя некоторое время Петр вышел из огня, оставшись живым и невредимым.

Когда в Дюрнштейне последователи Ордена станут свидетелями чуда, а в небе над Австрией один за другим начнут взрываться самолеты, Святой Супруг придет к власти. Расчет предельно прост – почтенная публика поддастся панике, а штурмовые отряды, вдохновленные Силой Копья, восстановят порядок и рукоположат новую власть.

Это будет великий день! Новая власть принесет миру Порядок. Каждый будет знать свое место, каждый будет понимать свою роль и осознавать свою ответственность. Мир, наконец, очнется от кошмарного сна гуманизма и вернется к своим живым истокам. Арийской нации предначертано быть первой. И она выполнит свое предназначение!

За Австрией очнется Германия. Две нацистские партии уже победили там на земельных выборах. Теперь они надеются попасть в Бундестаг. Но после сегодняшних событий они перестанут заигрывать с публикой. Очищающий пожар, зажженный Орденом, перекинется на всю Европу. Он охватит весь: мир! Сегодня – святой день!

К двенадцати часам ночи Отто во что бы то ни стало должен выкрасть Священное Копье из Хофбурга и доставить его в Дюрнштейн.

У Отто есть четкие, понятные инструкции. Точный план. Но его мысли навязчиво возвращались к Альфреду, Ильзе, Морицу, Хансу, Вильгельму. Что между ними происходит? Какая роль на самом деле отведена Отто? Ощущение грядущей катастрофы пробивалось сквозь эшелонированную оборону его сознания.

«Нет, не может быть. Неправда. Все идет, как должно идти. Ошибки быть не может...» – повторял Отто, сомневаясь в каждом своем слове, в каждом предлоге, в каждой интонации.

Отто не узнавал родную Вену. Она стала словно картонной – вся пустая внутри, без веса, без силы. И люди – как будто неживые совсем, тоже картонные. Глупое, ужасно глупое ощущение. Нужно привести себя в чувство, сосредоточится. Отто решил пройтись по своему сегодняшнему маршруту. Да, нужно думать только о задании.

Почему-то оцеплена площадь у здания оперы... Нашли машину со взрывчаткой?! Так и есть! Господи, как?! Кто-то прокололся? Кто-то стучит?

Отто ускорил шаг. Вперед, к Хофбургу. Там все должно быть в порядке. Там все должно быть в порядке. Там обязательно все должно быть в порядке. Там нет ни оружия, ни взрывчатки. Лишь два праздно прогуливающихся дежурных его отряда. Какие вопросы могут быть у полиции? Никаких. Там все в порядке.

Полицейские машины и оцепление! У Отто затряслись ноги – музей закрыт. Против правил – сегодня же рабочий день!

Он должен доложить. Он должен немедленно позвонить Хансу и сообщить ему о случившемся. Но он не имеет права. Докладывать можно о результатах, а не о том, почему что-то не получилось. Нет, Отто не будет звонить Хансу. У него есть строгие инструкции, и он должен их выполнять. Несмотря ни на что...

Кто-то из полицейских увидел Отто, поправил кобуру и стал подзывать напарника.

Не помня себя, Отто кинулся прочь. Улочка. Пешеходный переход. Трамвайная остановка. Отто влетел в вагон сорок шестого номера и забился в самый дальний угол. Очень хорошо. Сорок шестой. Сорок шестой – это до самого дома.

Через двадцать минут Отто вышел из трамвая и пошел по направлению к своей многоэтажке. Напротив подъезда полицейская машина. За мной?! Идти или не идти?

Отто инстинктивно вжал голову в плечи. Дурацкий рефлекс. Словно это позволит ему стать незаметным. Главное – не паниковать... Нужно просто идти вперед. Не разворачиваться и не бежать. Не привлекать внимания. Он просто пройдет мимо.

– Можно вас?.. – раздалось сзади. Отто не обернулся.

– Эй!

Отто ускорил шаг.

– Стоять! Это он! Я узнал! Быстрее!

Отто побежал.

Через несколько секунд два полицейских повалили Отто на землю. Пока один из них надевал на Отто наручники, а другой произносил скороговорку из обычных формальностей, Отто мучительно выбирал между – «по подозрению в причастности к террористической группе» или «по подозрению и убийстве» Морица.

– ...по подозрению в нанесении телесных повреждений гражданину Австрии Абу Али Хайраму, – прозвучало над ухом Отто.

– Абу Али Хайраму? – Отто вывернул голову и с ужасом уставился на полицейского. – Абу Али?..

 

Ваши, – офицер полиции достал из ящика стола пластиковый пакет.

Увидев свой бумажник и документы, Отто почти беззвучно ответил:

– Мои.

– Вы состоите в какой-нибудь неонацистской группировке? – задавая этот вопрос, офицер отвернулся в сторону.

– Нет.

– Что вы делали вчера вечером – с десяти до двенадцати? – офицер убрал пакет в стол.

– Я был в кафе. В Спирел-кафе.

– С кем?

Отто замер. Он был в кафе с Вильгельмом, Ильзе и Альфредом.

– Один.

– Сейчас все формальности, потом – опознание потерпевшим.

Офицер сделал жест рукой, к Отто подошел другой полицейский и сопроводил его в лабораторию.

Отто сфотографировали и сняли с него отпечатки пальцев.

– Вот, теперь у тебя есть еще один номер! – шутливо объявил пожилой полицейский, заполнявший на Отто бланки в компьютере.

Отто не понял, о каком номере идет речь и что так развеселило этого служащего. Тот поймал недоуменный взгляд Отто и ответил:

– Раньше цифрами обозначались только большие начальники – Вильгельм I, Фридрих II, Эдуард IV. А теперь у всех номера есть. Идентификационные... Каждый человек – это теперь набор цифр. Если надо тебе узнать что-то о человеке, нет нужды с ним знакомиться. Достаточно просто посмотреть, какими цифрами он обозначен.

И президент, и нищий, и профессор, и рабочий – это уже не люди, это набор цифр. Даже покойник! Никуда от них не уйти. Номер страховки, номер водительских прав, номер какого-нибудь удостоверения, диплома, свидетельства, учетной карточки. Мы превратились в цифры. Ни души, ни чувств, ни мысли – только набор цифр.

Цифры командуют цифрами. А что эти цифры собой представляют? Никому не ведомо. Почему одна цифра командует другой? Неизвестно. Вот и у тебя теперь еще одна цифра. Набери ее в базе данных полиции и увидишь себя – свою фотографию, свои данные, особые приметы. Все здесь – «материалы дела». Вроде бы и ты, а вроде бы и нет.

– Что вы хотите этим сказать? – Отто даже как-то растерялся, пытаясь вникнуть в суть этой пространной сентенции.

– Что хочу сказать?.. – старик исподлобья посмотрел на Отто. – Каждый из нас – один из многих. Нет больше героев, мальчик. Героев нет.

Отто, вдруг, показалось, что с ним говорит Мориц. Холодок пробежал у него по спине.

– И покойник – тоже цифра, – старик словно прочел его мысли. – Есть такая книга русского писателя, так там один дворянин мертвые крестьянские души скупал. Пока душа в списках числится, она вроде бы как и есть. А не числится – значит, померла. И мораль такая: чтобы умереть, просто умереть недостаточно, надо еще из списков выбыть. И я вот думаю, что если выбыть из списка (ну, обнулить свои номера), до того, как помрешь? Можно ли тогда пожить по-человечески?

У Отто в глазах помутилось, он качнулся, как неваляшка, словно потерял центр тяжести. И рухнул на пол.

 

Шел уже четвертый час... Все попытки восстановить информационный контакт с Отто так и не увенчались успехом. Связь с Веной прерывалась и до этого, но ни разу – так надолго.

Понять, что происходит в Вене, а главное – предугадать, что произойдет дальше, было практически невозможно. Порвалась ниточка, которая связывала нас с этой группой людей. Отто пропал.

Экраны предательски мерцали. Накладка следовала за накладкой. Гаптен и его помощники делали все возможное, чтобы восстановить информационный канал. Но тщетно. Сгущение темной энергии создавало над городом своеобразный экранирующий купол.

Мы кое-что знали из других источников. Но лишь урывками, не всегда точно, и со значительным отставанием по времени. Отто – в полиции. Ильзе с самого утра не покидала дом. Мориц не умер, как думает Отто, он в реанимации. Сломанные ребра порвали ему легкое, так что сейчас он на аппарате искусственного дыхания. Ни Ханса, ни Альфреда обнаружить не удалось.

Полиция получила от нас информацию о готовящихся терактах. Надо думать, это спасло жизни многим людям. Но меры, предпринятые полицией, внесли в наши расчеты еще большую неопределенность. А вот сгущения Тьмы от этого меньше не стало.

– А кто-нибудь понимает, что он все заладил – этот «порядок», «порядок»? – пробурчал Данила, глядя на мерцающий экран. – Это потому, что он немец? Австрияк...

Это прозвучало очень забавно – «австрияк»... Андрей, несмотря на царящее напряжение, даже улыбнулся:

– Нет, Данила, не думаю. Когда люди ратуют за «власть» и «порядок», в них говорит желание встроиться в систему. Если ты встроился в систему, тебе все сразу понятно – кто начальник, кто дурак. Все встает на свои места. Возникает чувство определенности, а это избавляет от страха.

– Так что, получается, что к власти стремятся слабые?

– А зачем сильному власть? Чтобы кем-то командовать? Кого-то контролировать? Так сильному это не нужно. Конечно, к власти стремятся те, кто не чувствуют своей силы. Вот представьте себе группу обезьян. Несколько самцов, много самок. Они расположились на привале. Теперь будем наблюдать за двумя самыми мощными самцами. Один бегает, суетится, задирается ко всем. Кому по шее даст, у кого банан отнимет, с кем – просто подерется. Другой, такой же – по силе и по возрасту, – напротив, сидит тихо, на небольшом отдалении. Спокойный, ровный – не бегает, не скачет. Кто из этих двух самцов – вожак группы?

– Второй? – предположил Данила.

– Именно – второй! А первый только стремится к власти. И стремится он потому, что он слаб перед вожаком. А был бы сильным, разве бы он задирался к слабым?.. Вряд ли.

Пока они обсуждали это, я все думал об одной странности... Почему Отто арестован за драку с таксистом (от которого, кстати сказать, он пострадал еще больше)? Почему его задержали не за причастность к терактам, не из-за Морица, а именно из-за таксиста?

В голове застряла фраза из Митиного дневника: «Сегодня бабочка трепещет крыльями в Пекине, а через месяц это вызовет ураган в Нью-Йорке». Это «принцип бабочки»: незначительная мелочь может иметь катастрофические последствия...

– Ну, почему я сразу же не поехал в эту чертову Вену?! – сокрушался Данила. – А теперь уже все! Поздно!

Критическую массу сгущения рассчитали. Получалось, что если сгущение будет прирастать с той же интенсивностью, что и все это время, то до воплощения Тьмы остается чуть более шести часов.

– Хуже нет, когда нужно срочно что-то делать, а что делать – непонятно/ – Данила курсировал вдоль длинного стола перед большим экраном и буквально рвал на себе волосы. – Гаптен, может, я хоть позвоню? На мобильный...

– Кому? – удивился Гаптен.

– Ну, Отто. Или Альфреду. Или Хансу, в конце концов

– Данила, кому именно?! – и у меня уже нервы не выдерживали. – Мы же не знаем, кто из них окажется Всадником!

Гаптен посмотрел на нас, рассеяно пожал плечами, снова уставился в свой монитор и буркнул себе под нос:

– Позвонить, конечно, можно. Но что им скажешь?.. «Здравствуйте, вас беспокоят из России. Вы сейчас, по случаю, окажетесь Всадником Тьмы. Поэтому сделайте что-нибудь. Например, убейте себя...».

Мы все разом замерли и переглянулись – Данила, я, Андрей. Гаптен поднял голову, увидел наши замершие лица, и следующая фраза застряла у него на губах.

«Поэтому сделайте что-нибудь. Например, убейте себя...».

Гаптен, конечно, пошутил. Разумеется, он не имел ввиду ничего подобного.

Я вдруг услышал, как тикают наручные часы Андрея. У них очень тихий ход. До сих пор я его не замечал вовсе. А сейчас услышал... Оставалось шесть часов.

– Нет, нет, – тихо сказал Данила и сел в кресло.

 

Отто сидел в полицейской машине, припаркованной рядом с Хофбургом, и, почти не дыша от напряжения, смотрел в окно.

«Все правильно, – повторял про себя он. – Все абсолютно правильно. Если вы следуете правилам, все будет так, как нужно».

Сколько всего произошло за эти сутки! Казалось бы, каждое из этих событий было против планов Ордена. Но вот итог – Отто сидит в полицейской машине, а офицер полиции, курировавший его задержание, идет к нему через Хелденплац, держа в руках саквояж со Священным Копьем.

Этот офицер оказался одним из членов Ордена. Он обеспечил освобождение Отто – благо надавить на араба-таксиста было нетрудно. И только что забрал у сотрудников службы охраны Хофбурга Священное Копье. Последние сами заменили оригинал подделкой, получив, в связи с новыми обстоятельствами, соответствующие инструкции.

Офицер открыл дверь машины, поставил саквояж на заднее сидение рядом с Отто и сел за руль.

– В Дюрнштейн, – тихо сказал Отто.

Машина тронулась. Его следователь стал его водителем.

Дюрнштейн находится в семидесяти километрах к западу от Вены. Они доберутся до крепости за час с небольшим. Теперь все случится... Факельное шествие, ритуал венчания, жертвоприношение, воскрешение и с ним – возрождение великой арийской расы.

Отто ощупал саквояж и поставил его к себе на колени. Руки тут же занемели. Словно микроскопические разряды электрического тока побежали по коже. Еще никогда Отто не был так близок к Копью... Он щелкнул замками.

И тут же все его тело будто оказалось в жидком азоте. В считанные секунды оно превратилось в ломкую, негнущуюся восковую фигуру. Отто не мог ни вдохнуть, ни шелохнутся. Священный трепет, смешанный со священным ужасом.

И это не все. Вдруг – Отто готов был поклясться – Священное Копье пришло в движение! Лицо Отто обдало жаром, и яркое, невидимое глазом, но ослепляющее сияние вошло ему в душу. Он схватил саквояж с Копьем и прижал его к груди.

В этот же миг Отто заметил в зеркале заднего вида глаза водителя. Они буквально столкнулись взглядами:

– А правда говорят, что у Священного Супруга есть какой-то особенный стигмат? – с любопытством ребенка спросил офицер полиции.

– Стигмат? – раздраженно прошипел Отто.

– Ну, да! – подтвердил мужчина. – Говорят, человек, наделенный властью свыше, обязательно имеет какой-то физическое уродство. Ну, там – шестой палец на руке или горб. У всех великих королевских династий были какие-то физические дефекты. Или болезни – эпилепсия, например. В общем, какой-то физический дефект. Изъян.

– Изъян?! – Отто не мог понять, как этот плебей вообще мог подумать, что Отто будет с ним разговаривать. – Вы должны сохранять тишину.

– Ну, скажите! – улыбался водитель. – Очень интересно!

Отто вдруг показалось, что этот офицер полиции что-то замышляет. Нет, он не так прост, как кажется. Он работает в полиции на Орден. Но что, если он работает на полицию в Ордене?!. От этой мысли у Отто снова перехватило дыхание.

Откуда полицейским было знать, что у здания театра припаркована машина со взрывчаткой? Почему они закрыли и оцепили Хофбург? Положим, машину со взрывчаткой можно было и случайно найти. Но Хофбург! Как они узнали о Хофбурге?!

– Вы должны сохранять тишину, – повторил Отто сдавленным, механическим голосом.

– Ладно, хорошо, – обиделся офицер.

Отто против воли стал механически вспоминать известных ему членов Ордена с физическими уродствами. И вдруг вспомнил Альфреда. Ведь это Альфред – Святой Супруг! У него должно быть какое-то физическое уродство?! Это невозможно.

«На троне сидело щуплое, абсолютно белое тело. Похожее на тело подростка, юноши. Сидело неподвижно, удерживая на голове нечто наподобие шара. У этого существа были белые волосы и белые радужные оболочки глаза. Альбинос».

– Послушайте, а все-таки, как будет обставлено дело с этим жертвоприношением? – офицер не унимался. – Это ведь какой-то ритуал будет? То есть, Святых Супругов не убьют. Так – символически... Ну, в смысле... Понятно ведь, что никто не воскреснет, если в него такую штуковину вставить. Наконечник этот от Копья, я имею в виду...

«Альфред, пожалуйста, – прозвучали в голове Отто слова Ханса, – отнесись к этому как к представлению! Ну, что тебе стоит?! В конце концов, как ни крути – это представление! Я просто в отчаянии! В отчаянии!»

– Останови машину! – заорал Отто. – Немедленно останови машину!

– Зачем?! Мы же не приехали еще! Километров пять осталось...

– Останови машину!!! – Отто на ходу открыл дверь.

– Подожди! Подожди! – офицер стал резко уводить машину на обочину. – Сейчас остановлюсь...

 

Он – Всадник, – тихо сказал Данила.– Отто.

– Из-за его грудной кости решил? – спросил я.

– Нет, – ответил Данила. – Из-за того, как он Копье чувствует.

– Но тут, знаете ли... – Андрей отрицательно покачал головой. – Это обычная штука. По научному называется «эффект плацебо». Если человек абсолютно уверен, что какое-то лекарство ему обязательно поможет, достаточно дать ему банку витаминов, подписанных названием этого лекарства, и они его вылечат. Понимаете? То, что Отто чувствует Копье, возможно, не имеет к Копью ровным счетом никакого отношения – это Отто чувствует, это его реакция.

– Но ведь это Священное Копье, – недоверчиво протянул я. – Это магический предмет.

– В этом мире всё – «магические предметы», – печально улыбнулся Андрей. – Поверхность моря для нас – и то магический предмет: мы уверены, что нельзя по воде ходить, нельзя. А Христос, знаешь, встал на водную гладь и пошел – рассеял магию... Магия – это вера. А вера – это магия.

Данила внимательно посмотрел на Андрея:

– Ты хочешь сказать, что если Отто так верит, он может проткнуть себя этим копьем и не умрет?

– Единственное чудо на белом свете, которое мне известно, это человек, – ответил Андрей. – И я не думаю, но и не исключаю, что кто-либо может нанести себе травму, которую врачи назвали бы «несовместимой с жизнью», но не умрет.

– И тогда, если «кто-либо» – это Отто, – Данила продолжил мысль Андрея, – произойдет чудо, которое подтвердит убежденность этих фашистов в своей правоте...

– И воплотится Зло, – тихо сказал Андрей. – Человек способен на диаметрально противоположные чудеса – и служить Добру, когда кажется, что уже все против правды Добра. И воплощать Зло, хотя это и противоречит самой его – человеческой – сути,

– Плохие новости... – Гаптен поднял голову от своего монитора.

Я глянул ему в лицо и испугался – оно стало абсолютно белым, как скатерть, только синие круги под глазами из-за бессонной ночи.

– Что? – спросил Данила.

И я увидел, как сжались его кулаки.

– Ускорение сгущения, – сказал Гаптен. – Новое расчетное время воплощения Тьмы – меньше часа: пятьдесят семь минут. А связи опять нет...

 

Держа в руках саквояж со Священным Копьем, Отто шел сквозь ряды собравшихся на берегу Дуная последователей Ордена. Кромешная темнота. Впереди в темноте силуэты развалин крепости и освященный помост, позади отражающая лунный диск поверхность Дуная. И сотни, тысячи огней вокруг. Все готово к факельному шествию.

– Что ж они не начинают? – спросил кто-то.

– Ну, это же тебе не спектакль какой-нибудь, где по третьему звонку можно начать! – ответил ему другой. – Готовятся...

– Не знаю, не знаю... Говорят, у Священной Супруги ноги отнялись, – сказал третий.

– Да не может быть!

– Не знаю. Говорят. Якобы видели, как ее в инвалидной коляске привезли...

– Ну, инвалидная коляска...

Отто шел дальше. Он пристально смотрел в лица, собравшихся людей. Они тоже его видят, они видят саквояж, который он держит в руках, но они не знают... Они не знают, что в нем – в этом саквояже. Отто несет Священное Копье. Все они ждут его – Отто. Они ждут явление Силы Священного Копья.

– Они воскреснут! Обязательно воскреснут! – говорил кто-то уже в другой группе. – Я вам точно говорю!

– Знаешь, если они воскреснут, я... Я... Я после этого на все пойду, чтобы мне ни приказали! – с воодушевлением сказал второй.

– Нельзя так, – возразил кто-то низким мужским голосом. – Нужна уверенность. Смерть и воскрешение Святых Супругов – это же не для доказательства все. Это чтобы Копье обрело Силу.

– Ты это все правильно говоришь, – согласился второй. – Но мне это нужно. Понимаешь? Чудо хочу видеть, чтобы знать, что – правда.

– Нельзя так... Нельзя.

Отто вдруг показалось, что его начали оставлять силы. Тело стало тяжелым, неподъемным. Он шел словно по пояс в воде. Что он делает? Куда он идет? А что если ошибка? Все это как-то странно. И эти люди, зачем они здесь собрались? Что они хотят увидеть? Во что они верят?

– Я тебе объясняю, – жарко обсуждали в первых рядах, совсем рядом с помостом. – Это ритуал. Ритуал – это не когда по-настоящему, а когда что-то изображают. Понимаешь?

– А я думал, что по-настоящему... – грустно ответил ему кто-то. – Обидно. Хотелось посмотреть, как по-настоящему будет. А так...

– А я верю, что даже если и ритуал, то он имеет свое отражение в высшем мире. И в этом смысле – все по-настоящему. Я так думаю, – сказал другой.

– Но хотелось по-настоящему...

Отто вдруг понял, что сейчас он увидит Ильзе, Альфреда и Ханса. Ильзе. Альфреда. Ханса. Это все какая-то ерунда. Бред. Безумие. Сбежать?.. Нет. Порядок. Должен быть восстановлен Порядок. Любой ценой. Сила Священного Копья. Он держит Священное Копье. Сбежать?..

– Вот он! – Отто услышал у себя над ухом голос Людвига. – Наконец-то!

– Ну, слава Богу! – облегченно выдохнул Рудольф. – Отто, куда ты подевался?! Мы уж не знали, что и думать...

– Знаешь, после того, что сделал Вильгельм... – закачал головой Людвиг.

– А что сделал Вильгельм? – Отто настороженно посмотрел на Людвига, припоминая последние слова Вильгельма: «Ты никогда не думал, что хорошие новости – самые плохие?»

– Да все же из-за него! Это он нас предал! Хорошо Ханс догадался... А ты что, не в курсе?! Его уже – все... Нет.

– Вильгельм?.. – Отто не верил своим ушам.

– Ну да! – подхватил Рудольф. – Мы же все еще вчера бумагу подписывали!

«Думаешь, проверяю тебя? Не проверяю. Просто я отказался... Жутко мне. Как вы можете подписывать смертный приговор неизвестно кому? Странно это. Знаешь, Отто, а я перестал бояться смерти. Если делаешь слишком много глупостей к ряду, то становится страшно. Страшно, что умрешь. Но когда делаешь больше того, много больше, то вдруг становится все равно – умрешь или нет. В этом ДАО – запас прочности есть у всего, даже у страха. А за ним – все, конец. Новая жизнь. Что-то у них там стряслось. Поеду».

Отто продолжил вслух слова Вильгельма: – На смерть...

– Да, смерть, – покачал головой Людвиг, даже не догадываясь с какой мыслью Отто он согласился.

 

Отто провели через охрану и впустили внутрь небольшой, слабо освещенной пристройки, расположенной под помостом. Словно подземелье. Не помня себя, Альфред машинально поклонился присутствующим – Хансу, Ильзе, Альфреду.

– Все! – воскликнул Ханс, увидев саквояж в руках Отто. – Теперь все!

Ханс выхватил их рук Отто сумку и принялся доставать Копье.

– Отто... Ты? Ты тоже с ними?.. – в глазах Альфреда читалось искреннее удивление.

– А ты разве не знал? – недоверчиво спросил Отто.

– Нет, – растерянность коснулась благородного лица Альфреда. – Я не знал.

Они смотрели друг другу в глаза – один пристально, другой – честно.

– Не знал?.. – повторил Отто, ощутив, как слезы подступили к горлу.

– Нет, – Альфред слегка пожал плечами, словно извиняясь. – Ты был таким добрым мальчиком, Отто. Тебя били за то, что ты был добрый. Ты никогда не мог постоять за себя...

Заметив, что между Альфредом и Отто что-то происходит, Ханс отложил Копье и скомандовал:

– Все, Отто, выйди.

Но Отто оставался стоять на месте. Он не услышал Ханса. Он видел только Альфреда – своего небожителя. Все то же благородное болезненно-белое лицо, голубые, глубоко посаженные глаза, золотистые волосы, изогнутые брови, нос с небольшой горбинкой, скулы, подбородок... И улыбка. Улыбка, похожая на усмешку.

– Ты должен царствовать, Альфред, – тихо сказал Отто. – Ты воскреснешь, я знаю. Это твое Копье. Ты должен царствовать...

– И тебе меня не жалко? – грустно улыбнулся Альфред. – Совсем?

Дрожь побежала по спине Отто.

«Власть – самая жестокая из всех пыток, самое ужасное из всех наказаний, – вспомнил он рассказ Альфреда. – Нет ничего страшнее, чем принять власть. Я проклят властью, как и все, кто рождается в моем племени с белой кожей и белыми глазами. Мы прокляты. Но нас почитают, потому что на нас держится мир. И нас боятся, потому что на нас держится мир».

– Отто, выйди! – заорал Ханс.

– Нет, Ханс, пусть Отто останется, – Ильзе выкатилась в инвалидном кресле из дальнего, самого темного угла пристройки.

Остановившись посредине – между Отто и Альфредом, она внимательно посмотрела сначала на одного, потом на другого. Она смотрела на Альфреда, в которого влюбилась вчера до беспамятства, как на манекен. Так же она смотрела и на Отто, с которым вчера потеряла невинность.

– Я хочу видеть Морица, – приказала она вдруг. – Я хочу видеть его немедленно! Прежде чем подыхать, я хочу видеть глаза, которые меня любят! Пусть Отто приведет Морица!

– Милая, – приторно-высокомерно отозвался Ханс. – Морица нельзя привести, он в больнице.

– В больнице?! – Отто чуть не заплакал. – Он жив?..

Ханс не обратил на слова Отто никакого внимания. Тем же слащавым, искусственным голосом он продолжил говорить Ильзе гадости:

– Так что прости, дорогая. Сегодня ты своего неудачника не увидишь. Он даже покончить с собой не смог нормально. Спрыгнул с высоты. Разбил себе грудку, но в живых остался...

– Он не прыгал с высоты, – сказал Отто.

– Нет, Отто, он спрыгнул, – Ханс посмотрел на него с отвращением, как на существо второго сорта.

Ханс требовал, чтобы Отто заткнулся – взглядом. Буравил его глазами.

– Он не прыгал, – не опуская глаз, повторил Отто.

– Милочка, – Ханс нагнулся к Ильзе. – Отто не в себе. Мориц спрыгнул с пятого этажа и разбился. Сильно, но не до конца. У меня есть его предсмертная записка.

– Это ты его заставил написать... – прошептал Отто. – Он не хотел умирать.

– В общем, оставим это, – отрезал Ханс. – Какая, в конце концов, разница? Время не ждет.

– Это ты?.. Ты его заставил?.. – Ильзе смотрела на Ханса намокшими от слез глазами. – Господи, как ты мог?.. Как ты мог?!. И ты говоришь, что это меня Бог наказал? Меня?! Ханс, ты посмотри на себя, Он тебя наказал! Тебя!

– Рудольф! – крикнул Ханс. В дверях тут же появился Рудольф. – Вколите ей что-нибудь. Совсем с ума сошла баба!

 

Господи, сколько грязи, – тихо прошептал Альфред. – Ханс, а ты ведь еще даже не правишь...

– А я и не буду, – заверил его Ханс. – Ты будешь. Вот даже Отто говорит...

Альфред улыбнулся:

– Нет, Ханс, ты еще не подписал бумаги.

– Что за глупости, Альфред! Мы же договорились!

– Кровью, Ханс! Кровью! – заорал Альфред.

– Зачем? – Отто растерянно смотрел на Альфреда и не знал, как ему реагировать. – Зачем тебе это нужно, Альфред?! Зачем?

Слезы стояли у Отто в глазах. Эта подпись кровью. Это какая-то ужасная, дьявольская вещь. Зачем?! Альфред или честный человек, или... Зачем ему эта подпись?!

Альфред посмотрел на Отто и улыбнулся:

– Он же панически боится боли, Отто. Ты не знал?

– Боится боли?..

– Да. И я хочу, чтобы он проколол себе палец – в доказательство своей честности. Просто один укол. Мне он сейчас хочет вспороть живот. Я прошу всего лишь один укол...

Отто обомлел. Ханс настолько боится боли? Весь этот сыр-бор из-за одного укола иголкой?!

– Если эта железяка и заработает, – Альфред печально посмотрел на выложенное из сумки копье, – и я не помру, а моей душой завладеет Сила Копья, мне хочется хоть такой гарантии. Пусть и мнимой. Я хочу быть уверен, что не стану марионеткой в его руках. У Ханса грязные руки, Отто. Грязные.

– Ты так и не поверил в пророчество?.. – Отто смотрел на Альфреда, и слезы катились по его щекам.

– Отто, я лентяй и повеса. Все в этой жизни давалось мне слишком легко. Какой из меня Святой Супруг?.. Нет. Просто мне не хватило мужества настаивать на этом раньше. Что ж, сейчас придется платить. Но поверь мне, Отто, все мои прегрешения, даже если помножить их друг на друга, не стоят такой цены. Зависеть от черного ума Ханса – это слишком дорого.

– Ну, довольно! – всегда сутулящийся Ханс вдруг выпрямился. – А я ведь любил тебя, Альфред! Я тебя боготворил! Но знай, теперь ты для меня умер. Рудольф, Людвиг, сюда! Вяжите его!

Рудольф и Людвиг появились на пороге, поняли, что от них требуется, и окликнули охрану.

– Святые Супруги у нас есть, Священное Копье у нас есть, – забормотал Ханс себе под нос, отвернулся и пошел в глубь комнаты. – Не хотят сами – мы им поможем...

– Ханс, – Альфред привлек к себе его внимание. – Интересно, как же ты меня боготворил?.. У тебя ведь даже и мысли такой не возникло... Нет, Ханс, иногда и такая слабая душа, как моя, способна на поступок.

Альфред достал из внутреннего кармана пиджака небольшой пистолет. Вставил его дуло себе и рот. Посмотрел на Отто. Улыбнулся и выстрелил.

– Не позволяй себя контролировать, Отто, – промычал Альфред в последнюю секунду. – Будь сильным.

Бойцы штурмового отряда ворвались в пристройку, чтобы связать Альфреда.

 

Всем немедленно выйти! – заорал Ханс. – Всем немедленно выйти!

Ханс заметался по комнате, словно объятый пламенем. Его глаза бешено вращались в орбитах. Перед ним был труп Альфреда, обмякшее тело Ильзе в инвалидном кресле и прижавшийся к стене, обезумевший от ужаса Отто.

Собравшиеся перед помостом последователи Ордена пришли в неистовство. Они восприняли звук выстрела как сигнал к началу церемонии. Восторженная людская масса скандировала: «Сила Священного Копья! Сила Священного Копья!»

– Слава богу! – воскликнул вдруг Ханс и упал перед Отто на колени. – Наконец-то!

– Что?.. – Отто попятился. – Что?..

– Наконец-то мы освободились от Альфреда! – причитал Ханс, заискивающе глядя Отто в глаза. – Альфред предал идеалы арийской расы, осквернил Священное Копье, растоптал нашу веру и наши Правила. Отто, он не хотел Порядка, он не хотел Силы Копья. Он завладел нами и увел нас с правильного пути. Но теперь этому положен конец! Ты положил этому конец, Отто! Ты Святой Супруг! Ты!

– Что?..

– Ты – муж Святой Супруги, – Ханс атаковал Отто автоматными очередями слон. – Ты доказал это! Ты взял ее этой ночью! Она приняла тебя, Отто! Ты чувствуешь Силу Копья как никто другой! У тебя, Отто, святая отметина!

Ханс вскочил с колен и с силой рванул на Отто рубаху. Отто машинально закрыл грудь рукой. И в эту же секунду Ханс вложил в нее Священное Копье. Острие наконечника легло прямо в области дефекта грудной кости... Отто почувствовал присутствие Силы.

– Это Святой Стигмат Силы! Отто, я не мог сказать тебе этого раньше. Альфред убил бы тебя! Но теперь, теперь ты свободен! Сейчас ты примешь на себя великое бремя! Сейчас ты дашь Святому Копью Его Силу! Ты вернешь арийской расе ее главенствующую роль! Ты восстановишь Порядок и дашь людям счастье! Это сделаешь ты, Отто! ТЫ!

Ханс ввел Отто куда-то в глубь пристройки, толкая перед собой инвалидное кресло Ильзе.

– Давай!

Ханс дал команду, и небольшой лифт стал медленно подниматься.

– Отто, от тебя зависит будущность арийской расы, – шептал Ханс, когда они трое выезжали на помост, – от тебя зависит будущее мира! Восторжествует ли справедливость на земле – зависит от тебя, Отто! Ты должен умереть, чтобы возродиться! Отто, дай Копью Силу, как Копье дает Силу тебе!

Все погруженное во мрак ночи пространство – от возвышающегося помоста, и вниз, по взгорью, к Дунаю – полыхало огнями тысяч факелов. Справа и слева стояли бойцы штурмовых отрядов, с огромными, обжигающими газовыми горелками в руках. Их, колыхаемое ветром пламя походило на взметнувшийся к небу огненный парус.

– Арийцы, настал наш час! – Ханс, обладающий невиданным ораторским даром, включил пристегнутый к лацкану пиджака микрофон и начал заводить и без того уже подогретую томительным ожиданием толпу.

– Наш час! – отвечала толпа.

– Всю долгую историю нашей великой расы мы шли к этому мгновению – к часу ее триумфа!

– Ее триумфа! – громыхало и бесновалось огненное море.

– Мы превозмогали боль, терпели обиды, сносили поругание наших святынь! Но мы сохранили себя! Настал святой миг обретения Силы!

– Обретения Силы! – исступленно вопила людская масса.

– Святой Супруг и Святая Супруга – вот наши святые жертвы!

Ханс указал рукой на Отто, стоящего с занесенным над головой Святым Копьем. Кресло с оцепеневшей Ильзе медленно катилось к краю помоста.

– Святые жертвы! – толпа захлебывалась от восторга.

– Жертвы во искупление нашей слабости и наших уступок недостойным расам! Во искупление нашего потворства гуманизму, жидовскому либерализму, моральным ценностям вырожденцев! Всему этому приходит конец! Священное Копье обретет Силу!

– Священное Копье обретет Силу! – тысячи людей кричали, как один человек.

– Сила Священного Копья! – скандировал Ханс.

– Сила Священного Копья! – вторила ему толпа.

– Сила Священного Копья! – неслось над долиной. – Сила Священного Копья!

 

Это конец, – прошептал Гаптен. – Время воплощения – одна минута. Боже мой, неужели мы должны были их...

– Этого просто не может быть... – я смотрел на огромный экран, на это беснующееся людское море, на это разлившееся по земле пламя, и не верил, что это происходит на самом деле.

– Что ж ты делаешь-то, дурак? – прошептал Данила. – Что ж ты делаешь-то?..

Тень недоумения проскользнула по окаменевшему лицу Отто.

– Он тебя слышит, – догадался Андрей. – Гаптен, он может слышать Данилу?

– Слышать Данилу? – не поверил Гаптен. – Нет, информационная матрица работает только в одном направлении. Это же не настоящая картинка, это реконструкция. Нельзя разговаривать с реконструкцией...

– Данила, скажи ему что-нибудь! – попросил Андрей. – Скажи!

– Отто, послушай меня... – сказал Данила. И Отто обернулся, словно разыскивая того, кто к нему обращается...

– Да!

Отто, о какой власти ты грезишь? – прозвучало в голове Отто.

– О Власти Священного Копья, – ответил Отто.

Ханс обернулся и недоуменно посмотрел на Отто.

– Сила Священного Копья! – снова повторил Ханс в микрофон.

– Сила Священного Копья! – ответила ему обезумевшая толпа.

Оно может властвовать над истиной? – снова кто-то спросил Отто.

Отто дрогнул:

– Нет, не может. Над истинной нельзя властвовать.

А если бы тебе пришлось выбирать между властью и истиной, чтобы ты выбрал? – спросил голос.

Отто слегка опустил руки:

– Я выбрал бы... Истину.

А если бы тебе пришлось отдать свою жизнь, за что бы ты ее отдал – за власть или за истину? – спросил голос.

– Я выбрал бы... Истину, – повторил Отто.

Ханс повернулся и попытался заглянуть Отто в глаза. С кем он разговаривает?

А хочешь узнать, в чем истина о власти? – сказал голос.

– Да. Я хочу знать истину о власти, – ответил Отто и задрожал всем телом.

Истина в том, что власть действует только до тех пор, пока ты ей подчиняешься, – ответил голос.

– Истина в том, что власть действует только до тех пор, пока ты ей подчиняешься... – прошептал Отто.

Да, – подтвердил голос. – Скажи Хансу «Нет!» – и его власть закончится. Он больше не сможет тебя контролировать. Скажи «Нет!» правилам, и ты увидишь, что вокруг тебя жизнь. Скажи «Нет!» своим амбициям, и ты освободишься. Другого пути нет, Отто. В этом истина...

– Нет, это не правда! Ты лжешь! – Отто снова воздел вверх Копье. – Я чувствую Силу Копья! Я чувствую ЕЕ! Я чувствую Силу и священный трепет! Ты лжешь мне!

Да... – грустно протянул голос, словно он больше не хотел разговаривать с Отто. – Ты думаешь, это Священное Копье?.. Ну, ладно...

– Постой! – прокричал Отто. – Что ты имеешь в виду?..

Ханс с недоумением воззрился на Отто. Знаком он показал Отто, что все готово, что можно начинать. Отто машинально уперся острием копья в свою грудную кость. Завороженная толпа замолкла...

Что я имею в виду? – спокойно ответил голос. – Сегодня вы с легкостью выкрали эту святыню из музея. Когда обнаружится пропажа?.. Нескоро. Ведь на месте прежнего копья лежит искусная подделка. Вы думаете, вы были первыми? Ты действительно думаешь, что за две тысячи лет не нашлось никого, кто бы выкрал это копье с такой же легкостью, как ты сегодня?! Копье Власти?!

Отто отнял от груди Копье и с недоумением уставился на него.

– Это Копье – очередная подделка?.. – крикнул Отто, потому что голос в его голове таял с каждой секундой.

Что, Отто. Пропало ощущение трепета? – спросил голос.

– Да, но... – прокричал ему Отто.

Копье обладает силой только потому, что ты веришь в его силу, Отто, – тихо, почти беззвучно сказал голос. – Ты наделяешь его силой. И это твоя сила. Ты можешь распоряжаться ею как хочешь, по собственному усмотрению. Ты можешь отдать ее другому, например, Хансу. И он будет тебя контролировать. Или Копью, и оно убьет тебя. Ты можешь отдать ее кому угодно и прожить не свою, а чужую жизнь. Но можешь взять ее себе... и стать свободным.

– Но разве это не испытание веры? – кричал уходящему голосу Отто.

Твоя вера в это Копье, Отто, способна свернуть горы. Это правда. Но почему ты не видишь, что не Копье и даже не твоя вера, а ты сам сворачиваешь эти горы? Будь свободным. Ты сможешь. Попробуй...

– Можно попробовать?.. – крикнул Отто и оглянулся.

Голос больше не звучал в его голове. Полная тишина. Перед Отто недвижимо стояло замершее человеческое море. Отто посмотрел на Ханса. Ханс спал с лица. Он был как побитая собака. Что случилось?..

– Слышите, – закричала Ильзе из своего кресла. – Это Копье – очередная подделка... Да, но разве это не испытание веры?.. Желающие могут попробовать! Кидай им Копье, Отто! Кидай! Пусть играются! Пусть!

Отто вдруг понял, что это его слова. Все это он сам только что сказал этим людям. И ему вдруг стало смешно. Ему вдруг стало дико смешно! Он расхохотался и бросил Копье в толпу. Увесистый кусок металла поднялся в воздух, сделал несколько сальто и камнем упал в человеческое море. В панике люди расступились...

– Не трогать! Слышите меня, не трогать! – кричал Ханс, и его голос, благодаря динамикам, гулко расходился над затихшей долиной. – Оно настоящее! Настоящее!

В считанные секунды Ханс достиг Копья и схватился за основание. Люди подались в стороны, образовав тем самым своеобразную площадку.

– О'кей! Я сделаю это сам! – инструктировал себя Ханс, сидя на коленях и переминая копье в руках. – Раз вы все такие слабаки, я сделаю это сам!

Первая попытка Ханса проткнуть свой живот Копьем успехом не увенчалась. Руки предательски замерли в нескольких сантиметрах от рубашки. Ханс порвал пуговицы и открыл живот. Вторая попытка. Опять осечка.

Отто соскочил с помоста. Люди расступались, чтобы пропустить его. Он шел по живому коридору к площадке вокруг Ханса.

– Черт, ну что же это! – кричал Ханс. – Ну, за что же?! За что?! Почему?!

Он тыкал и тыкал в живот Священным Копьем, но все без толку. Копье еще ни разу не коснулось тела – его собственные руки не позволяли.

– Страшно, да? – спросил Отто, нагнувшись над Хансом, и микрофон передал этот вопрос всем, кто стоял сейчас на берегу Дуная. – Получить власть над другими – это нетрудно. Достаточно обладать талантом красиво и убедительно лгать. А над собой, Ханс? Как над собой взять власть? Нет, тут непросто. Себе-то – как соврешь? Ведь больно же, да?..

– А-а-а! – заорал Ханс и все-таки ткнул себя копьем.

Крохотная капелька крови выступила у него на животе. И началась истерика. Дикая, истошная, с криками и с бессильной мольбой о помощи.

– Врача! Есть здесь врач?! Позовите мне врача! – эхом эти истошные крики прокатывались к Дунаю, пока кто-то не сообразил наконец отключить динамики.

Люди начали медленно покидать долину перед помостом. Никто не кричал, некоторые лишь тихо переговаривались друг с другом. К Хансу так никто и не подошел. Даже его приближенные – Рудольф и Людвиг.

А Отто – уставший, потерянный, но словно оживший вновь – просто стоял и смотрел на это корчащееся в судорогах тело.

– Отто, отвези меня к Морицу в больницу.

Отто обернулся. Рядом с ним стояла Ильзе.

– Ты встала? – обрадовался Отто. – Ты смогла встать!

– Да, – тихо ответила Ильзе и прижалась к его плечу. – Бог не наказывает, это неправда.

Если кто и может нас наказать, так это только мы сами. Отвези меня к Морицу, ладно?

– Да, к Морицу! Конечно!

Эпилог

– Гаптен, а в этом доме, вообще, кормят?.. – Данила откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди, улыбнулся и с хитрецой уставился на хозяина. – Не знаю, как присутствующие, но я на диету не подписывался!

Валяет дурака. Он всегда так делает, когда смущается. А сейчас он смущается. Мы же смотрим на него – Гаптен, которого просто распирает от счастья, Андрей, в глазах которого читается бесконечное уважение, и я, в чьих глазах уже давно ничего не читается. У меня в глазах только слезы. Слезы радости.

В последнюю минуту мы трое сдались. Это правда. Мне кажется, нельзя было смотреть на эту обезумевшую толпу, на эту массу, с ее колоссальным разрушительным зарядом, и оставаться в здравом рассудке. Это зрелище парализовало волю, лишало сил, какой-либо надежды. Чудовищное, адское зрелище.

И то, что сделал Данила... Непонятно, как он вообще смог войти в эту информационную матрицу. И теперь это очень занимает Гаптена. Его машина, вдруг, начала кодировать слова Данилы, переводила их в цифры и выдала Отто уже в виде внутреннего голоса! Надо полагать, на немецком языке...

А как он умудрился переубедить Отто?! Ну, не переубедить, а достучаться до него?! Как?! Под напором Ханса Отто превратился в зомби! Он перестал думать. Его сознание превратилось в белый лист, словно обнулялось. Но Данила нашел слова, нашел что сказать, как сказать, донести...

– Данила, а как ты придумал этот фокус с Копьем? – спросил сияющий как медный таз Гаптен.

Мы уплетали за обе щеки в местной, как Андрей выразился, «кают-компании».

– Какой фокус? – не понял Данила.

– Ну, что оно поддельное... – пояснил Гаптен.

– Это не фокус... – от недоумения оголодавший Данила даже перестал есть. – Это правда. Да...

– Но как ты догадался? – тут и я чуть не потерял дар речи.

– А вы что, сами не поняли? – не поверил Данила.

– Нееет...

– Но это же очевидно! – Данила с воодушевлением принялся объяснять нам ход своих рассуждений. – Я все время думал... После того, как Андрей установил, что планы Ордена не имеют никакого отношения к воплощению Тьмы, у меня никуда не прикреплялось это чертово Копье!

Ну, я думаю... Планы этих сумасшедших – ерунда, факт их личной, психбольной биографии, ладно. Можно забыть, Но как произойдет воплощение Всадника Тьмы? Это должно быть что-то человеческое, что-то, связанное с внутренним миром. И опять – куда Копье девать? Ни пришей, ни пристегни...

И тут Андрей рассказывает про этих обезьян. Что, мол, если ты личность цельная, то власть тебе не нужна, а если не цельная, то как раз очень тебе ее хочется. А еще он рассказывал про Черные дыры. Я в этой ядерной физике ни бельмеса не смыслю. Но ньютоновскую физику я школе вызубрил и знаю – если шарик стоит на горке и никуда не движется, это не значит, что у него нет энергии. У него она есть, только не кинетическая – заметная, а потенциальная – незаметная.

– Данила, ты к чему ведешь?.. – я даже растерялся.

– К тому, что у вожака обезьян много силы, просто она в нем! – Данила начал активно, жестикулировать. – Понимаешь? В нем! Это его сила! Как бы потенциальная! Просто ее не видно!

– Ну?..

– Ну, ну! – разозлился Данила. – Ты хочешь сказать, что этот парень – Отто – слабак?! Мы из всей этой банды через него одного могли изображение получать! Помнишь, Гаптен объяснял, что у всех остальных было поле нестабильное, слабое какое-то?

– И... – я, кажется, начал понимать.

– И я думаю, – неистовствовал Данила, раздосадованный моей несообразительностью. – Он из них самый сильный. А все хочет этой власти и порядка. Где сила-то?! И вот оно встало на место, это Копье! Как только Андрей объяснил про это, как его?.. Пла...

– Плацебо, – улыбнулся Андрей.

Он, в отличие от нас с Гаптеном, уже все понял и просто наблюдал за «битвой интеллектов» со стороны.

– Да, плацебо! Точно! Так вот, я понял, куда делась сила Отто – он ее Копью отдал!

– Так... – Гаптен медленно качнул головой и почти по слогам повторил свой первый вопрос. – И почему это Копье подделка?..

– Ну, это же очевидно! – заорал Данила. – Что такая штуковина может делать в витрине музея?! Если это действительно такое Копье Власти, как о нем Темные говорят, его бы уволокли оттуда, к чертям собачим, уже тысячу раз!

– Пошла кинетическая энергия, – констатировал Андрей. – Все понятно. Русский объясняет австрияку, что в его музеях лежать может, а чего – нет...

Мы на секунду задумались... И расхохотались. Буквально повалились на пол.

– Да пошли вы!.. – закраснелся Данила, еле сдерживаясь, чтобы самому не расхохотаться. – Ну, да! А как?..

Из нас пошла энергия. Волна. Все напряжение этих суток изливалось из нас фонтанами смеха.

– Ты бы, Анхель, лучше подумал, как первую печать в своей книге объяснишь, – сказал Данила через пару минут, когда мы чуть-чуть угомонились. – Ведь не все так просто, этот порок внутри каждой души есть...

– А чего думать? Теперь проблем не будет. Возьму у Андрея интервью... – сказал я и посмотрел на Андрея. – У него ведь есть, что по поводу этой печати сказать?

– У меня-то есть, – Андрей произнес это так, что мы все затихли. – Только вот меня волнуют оставшиеся шесть...


 

 «Вавилонская блудница»

вторая печать

книга вторая

 

Великое противостояние Тьме продолжается!

Вторая Печать довлеет над Светом!

Говорят, что секрет счастья в свободе от желаний и привязанностей. Но как же, в таком случае, быть с любовью? Ведь именно она – сильнейшее из желаний и величайшая из всех привязанностей? Эту тайну хранит Вторая Печать, повествующая о сакральной сущности человеческого эгоизма. Новая книга Анхеля де Куатьэ поражает своей почти исповедальной откровенностью. Тьма, спасая тайну Второй Печати, завладела чувствами Избранника... Данила влюбился в женщину, отмеченную Тьмой. Под угрозой и его миссия, и все усилия Светлых. Судьба ведет Избранника страшной дорогой над бездной. Героям книги предстоит сотни искушений. А для гибели хватит и одного неверного шага... «Эгоизм – святая добродетель одинокой души, зияющая непроглядной тьмой Ада».

Бросая вызов Злу, будьте мужественны, ведь вы назначили Ему встречу.

«Она думает только о себе. Вокруг нее нет живых людей, только куклы. Она не понимает, что им тоже больно. Она не знает, что счастье – это не когда тебе не больно, а когда ты кого-то защищаешь от боли. Да, она эгоистка. Это так. Это Вторая Печать. Это второй великий грех человека, после желания властвовать и подавлять».

 

 

«И когда Он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».

Откровение святого Иоанна Богослова,

6:3,4

Предисловие

События, описанные в этой книге, произошли почти месяц назад. Текст написан, и теперь я сижу над предисловием. Наверное, мне бы следовало рассказать о сути второй Печати. О том, что Тьма – это не только страстное, всепоглощающее стремление к власти, но и человеческий эгоизм. Упоенность собственным «я», внутренняя жестокость, глухая к чужой боли... Нужно рассказать об этом, но у меня не получается.

Перед глазами Данила – тот, месяц назад. Яркий солнечный день. Он сидит на проезжей части, на пересечении 13-й улицы и 2-й авеню Манхеттена. Башни нью-йоркских небоскребов разрезают небо. Люди останавливаются по обе стороны улицы. Данила склонился над телом молодой красивой женщины и плачет. Машины аккуратно объезжают место трагедии. Он держит в руках ее голову и повторяет:

«Какая же ты... Господи, какая же ты...» Его голос теряется в городском шуме.

Пролог

Среди воплощенных душ есть те, что пришли в этот мир из Царства Света. Они рождены так же, как и другие смертные. Но их память странным образом хранит в себе ощущение божественной красоты. Они не помнят деталей, подробностей, они не могут описать Тот мир. Но их души излучают Свет и дарят его другим людям.

Я не думаю, что Ад на самом деле существует. Но иногда мне все-таки кажется, что есть и такие души, которым до их земного воплощения довелось побывать во Тьме. Они словно прокляты. Будто бессмертный Каин – изгнанник и скиталец, они вечно гонимы по этой земле подсознательной памятью о каком-то прежнем своем преступлении.

2 июня 1740 года одна такая душа нашла себя в мальчике по имени Донасьен-Альфонс-Франсуа. Он родился в одной из богатейших семей дореволюционной Франции и был единственным наследником графского титула своего отца. Впрочем, в историю Донасьен-Альфонс-Франсуа вошел маркизом. Маркизом де Садом.

Маркиз де Сад известен как извращенец и как писатель. Его чудовищные произведения буквально нафаршированы тошнотворными сценами насилия, жестокости и мириадами преступлений. Двести лет они находились под строжайшим запретом. И только теперь вернулись из небытия. Но не как литература, а как феномен...

Что же такое – феномен маркиза де Сада? Маркиз де Сад представляется нам почти демоническим существом, героем преисподней, оракулом дикой, необузданной, животной страсти. Он всю жизнь проповедовал две вещи – разврат и насилие. Де Сад утверждал, что его невозможно подчинить чужой воле, что он сам – истинный носитель власти.

Рассказывают, что однажды, когда де Сада в очередной раз заключали под стражу, кто-то из служителей закона едко заметил: «Вот и кончилась ваша „неограниченная власть”, господин маркиз!». Сад рассмеялся. «Ничуть не бывало! – ответил он. – Это же я заставил вас посадить меня в тюрьму! Я вас заставил! Я!»

«Желание», «мое желание» вот что такое жизнь Сада. Морис Бланшо говорит, что свобода для Сада – это «возможность подчинить каждого своим желаниям». «Кто допускает ценность другой личности, – объясняет философию де Сада Жорж Батай, – непременно себя ограничивает». Но именно ограничения Сад не мог и не хотел принять.

Унизить другого, растоптать его, лишить последних признаков человечности – вот что было для Сада величайшим из удовольствий, делом чести, единственной и болезненной страстью. Он сделал зло – поэтичным, извращение – утонченно красивым, патологию – царственным, довлеющим абсолютом. Правда есть одно «но»...

Все эти «злодеяния» – лишь плод воспаленного воображения Сада, игра его фантазии, старания изысканного, извращенного, патологического ума. Это сумасшествие человека, всю жизнь бредившего театром, уличным представлением, балаганом. Его книги – пьесы. Он сам – гениальный актер, самозабвенно разыгрывающий свою роль.

В действительности, на счету у Сада лишь несколько отшлепанных метлою служанок. Да пресловутые «анисовые конфеты», которые вызывали у проституток вспучивание живота. И кстати, за все это «великолепие» Сад заплатил двумя смертными приговорами, двадцатью семью годами заключения, лечебницами и смертью в богадельне.

Этот теоретик власти, эпатирующий своей аморальностью, всю жизнь был лишь марионеткой в руках госпожи де Монтрей, своей тещи. Благородная дама сначала по неосторожности выдала замуж за маркиза свою дочь. А потом всю жизнь подкупала пенитенциарную систему Франции – только бы ее зять вечно оставался за решеткой.

По иронии судьбы, именно в тюремной камере Сад и придавался своему разврату... С героями «120 дней Содома», «Жюстиной», «Жульеттой» – героями своих повестей и романов.

Сад – мелок и жалок. «Я даже готова допустить, что он был трусом», – сказала о нем Симона де Бовуар. Апостол жестокости и пророк разврата жил в придуманном мире, в мире-театре, в компании тряпичных кукол. Словно маленький мальчик, он играл с ними в «странные игры». Но ведь куклам не больно. И в этом смысле Сад даже невинен.

Это особенная болезнь. Болезнь сердца. Ее симптом – бесчувственность. Когда ты не понимаешь, что вокруг тебя живые люди, что им может быть больно, что у них есть душа, что они – ценность, И если ты видишь только себя, только свое «я», если тебя заботит только собственное желание и личные цели – ты такой. Ты – Сад.

Вавилонская Блудница и Святая Добродетель – вот две музы, бесконечно вдохновлявшие Сада. Его непресыщаемый эгоизм – это «вавилонская блудница». Его слепота и бесчувственность – «святая добродетель». И ведь это неслучайно. Это две стороны одной медали: ты не видишь никого вокруг, и поэтому считаешь себя прекрасным.

Де Сад восхищался собой, боготворил свой талант, свою философию. Он считал себя добродетельным, «героем-мучеником героической трагедии». И часто он внушал эти мысли окружающим. Да, ему удавалось влиять на слабых. Влиять на тех, кто не находил в себе сил противостоять его особенному, странному, загадочному, темному обаянию.

Составляя подробные указания к своим будущим похоронам, Сад пожелал, чтобы его могила со временем затерялась. «Ибо я тешу себя надеждой, – писал он, – что люди забудут обо мне, и меня будут вспоминать только те немногие, кто любил меня до самой последней минуты; нежные воспоминания о них я унесу с собой в могилу».

Кажется, он хочет выдавить из нас слезу сострадания...

Его не забыли, но могилу все-таки потеряли. Точнее – раскопали и превратили скелет маркиза де Сада в отменный анатомический препарат.

Специалисты первой половины XIX века, исследовавшие череп де Сада, пришли к выводу, что его обладатель отличался добротой и религиозным рвением. «Во всех отношениях он напоминал череп одного из святых отцов церкви».

Дальнейшая судьба этого черепа неизвестна. Поговаривают, что он якобы пересек океан и оказался где-то в Америке.

Душа маркиза покинула тело накануне 1815 года, 3 декабря. Нина говорила, что, по ее вере, в следующей жизни душа, бывшая до этого в мужском теле, воплощается в женщине...

Часть первая

Раймонд не находил себе места. Еще ни одна женщина не производила на него столь сильного скорее или, столь ошеломляющего впечатления. Может быть, только Клорис? Но Клорис – это другое. Клорис – она его учитель, она – Мастер, гений. А в Нине Раймонд нашел друга. Понимающего, чуткого, увлеченного...

Они познакомились абсолютно случайно, в книжном магазине на 5-й авеню. Она стояла у кассы. Даже не стояла, она двигалась. Она постоянно движется, словно переливается. Изящная, как пантера. В изысканном винтажном костюме – вязаная облегающая блуза, тонкие, почти воздушные брюки в полоску и джинсовая сумка через плечо.

Идеальная фигура. Длинные, убранные назад вьющиеся волосы – темные, с тонким мелированием. Очень красивое лицо правильной формы. Огромные миндалевидные глаза, почти черные. Изогнутые брови. Вскинутые ресницы. Чувственные губы, слегка полный нос, ровные скулы. Завораживающая, словно нарисованная красота.

Она держала в руках новое издание Мисимы. Пьеса «Маркиз де Сад» – на глянцевой бумаге с иллюстрациями. И это было как знак, как тайный пароль. Все великое и значительное случается внезапно. Проведение приходит ниоткуда. Обрушивается на тебя, словно снежная лавина. Место и время предугадать невозможно. Просто нужно быть готовым…

– Хорошее издание, – сказал тогда Раймонд, взглядом указав на книгу.

– Вы читаете Мисиму? – Нина повернулась к нему вполоборота и оправила волосы.

Она говорила с небольшим, едва уловимым акцентом – усиливая и слегка протягивая гласные. Это придавало ее голосу особый шарм.

– Мы ставим эту пьесу... – ответил Раймонд и закраснелся.

Уже на протяжении года он участвует в постановке «Маркиза де Сада». Впрочем, это не совсем постановка. Скорее – эксперимент, театральный опыт. Клорис организовала в художественной мастерской своего покойного мужа студию для молодых актеров. И там они, действительно, живут этой пьесой. Проживают ее снова и снова...

Клорис считает, что публичные выступления портят актера. Поэтому случайных людей у нее не бывает, только члены студии. «Театр – это мистерия, – говорит Клорис. – Сакральный ритуал перевоплощения. Левитация души. Спиритический акт. Воскрешение прообраза». А публика... Публика не нужна. Она превращает театр в пошлый балаган.

– Ставите? – глаза Нины блеснули удивительным ярким светом. – Вы режиссер?

– Нет, я актер, – у Раймонда перехватило дыхание.

– Актер? – Нина чуть повела головой, словно сверяясь с тем, что услышала. – Но…

– Да, там нет мужских ролей, – поторопился Раймонд, опередил ее вопрос и бессмысленно уставился на книгу Мисимы. – У нас мужчины играют все женские роли.

– Не может быть! – воскликнула Нина и подалась назад, отпрянула. – Мужчины исполняют в «Саде» Мисимы женские роли?! Я не ослышалась? Это правда?!

 

Раймонд растерялся. Тогда он не придал этому значения. Но потом то же самое повторялось десятки, сотни раз: он не знал, как реагировать на ее слова. Нина выглядела так, словно была очарована, восхищена этой новостью. Но ее вопросы, тон ее голоса, интонации – все говорило об обратном. Будто она не верит, сомневается, даже сердится.

– Это такое режиссерское решение. Автор пьесы – мужчина. Его женские роли рождены мужским умом. И поэтому играть их должны тоже мужчины, – объяснял Раймонд, пытаясь понять, что именно он делает – оправдывается, успокаивает или просто хочет показаться хорошим.

– Прямо как в моей книге! – сказала Нина все тем же тоном и облокотилась на прилавок.

– В вашей книге? – не понял Раймонд.

– Да, я пишу книгу, – Нина словно пропускала через себя информацию. – Я писатель. Я пишу книгу о творческой группе, которая репетирует именно эту пьесу – «Маркиза де Сада» Юкио Мисимы.

– Какое странное совпадение, – удивился Раймонд.

– Вы верите в совпадения? – Нина повела бровью.

– Я...

Продавец прервал их разговор. Нина стала расплачиваться. Попутно она обменялась с работниками магазина любезностями. Те искренне предложили ей заходить к ним почаще. Нина пообещала, что обязательно воспользуется этим предложением.

Потом она лишь взглянула на Раймонда, улыбнулась и попрощалась.

Раймонд стоял у кассы и смотрел ей вслед. Он смотрел, как из его жизни уходит ангел. Сказочная фея. Она заглянула к нему всего лишь на одно мгновение. Просто что бы подарить свою улыбку. Дать частицу своей энергии. Поделиться светом. И ушла.

 

Постойте! – Раймонд нагнал Нину уже на улице. – Простите. Простите меня за навязчивость. Может быть, я не должен... Мне, право, неловко. В общем, я не знаю... Могу ли я... Но...

Он стоял и блеял, нервно тряс руками, смотрел куда-то по сторонам. А она – открытая и свободная – улыбалась, глядя ему прямо в лицо.

– Нет-нет, пожалуйста... – сказала Нина, укутывая Раймонда своим взглядом. – Вы что-то хотели мне сказать? Мы так нелепо расстались. Мне показалось, что я вам наскучила.

– Вы?! Мне?! Нет, что вы! – Раймонд растерялся, он никак не ожидал этого.

– Знаете, это странно, когда два человека встречаются в книжном магазине и начинают говорить об искусстве, – Нина, погружала Раймонда все в большее замешательство. – Вероятно, это не совсем удобно. Мало ли, что я пишу книгу... Почему это должно быть вам интересно?

– Да, странно. Конечно, – соглашался с ней Раймонд. – Да, но я... Я хотел... Я подумал... Вдруг...

Он совершенно закраснелся. И Нина вдруг рассмеялась – весело, легко, добродушно. Он и вправду выглядел круглым идиотом. Он ее позабавил. Ему было приятно.

Говорят, есть только один верный признак любви; если кто-то над тобой смеется, а тебя радует его смех. Это значит, что твое «я» уже ни на что не претендует. Ты растворился, тебя больше нет. Ты стал любовью...

Раймонд влюбился?.. Не может быть! Еще пару лет назад он решил для себя, что с этим покончено. Он больше даже не будет пробовать. Женщина не может любить по-настоящему. Любовь – это подвиг, это служение. А для женщины любовь – или игра, или развлечение, или формальность. Всего три варианта – «я без ума от этого парня», «мне прикольно с этим парнем», «этот парень меня устраивает». Во всех трех случаях – голый расчет.

– Меня зовут Нина, – сказала она через секунду.

Она улыбалась, как ангел.

– А я – Раймонд.

– Какое интересное имя! – покачала головой Нина.

– Да... ничего особенного, – растерялся Раймонд, пытаясь понять, что она имеет ввиду.

– Ну, и что вы хотели мне сказать? – Нина посмотрела куда-то в сторону.

– Я подумал, может быть, вы... Может быть, вам будет интересно посмотреть на нашу постановку? – Раймонд стал белым, как полотно.

Привести незнакомку на занятие студии... Смелое решение. Клорис очень рассердится. Но что еще он может предложить Нине?.. Она пишет о творческой группе, которая ставит «Маркиза де Сада». Он покажет ей эту группу...

– Правда?! – обрадовалась Нина. – Вы думаете, это возможно?..

Нина поняла его... Поняла! Она почувствовала, что ему трудно далось это решение. Она словно прочитала его мысли! Увидела, что творится в его душе! Женщины никогда не понимают мужчин. Никогда. Они всему подыскивают свои объяснения, думают так, как им выгодно и как им хочется думать.

Если женщине невыгодно, она даже не попытается войти в твое положение. Кредо женщины – не понимать, а производить впечатление. Но Нина поняла! Сама! Раймонд даже не просил ее об этом. Нет, он хочет это сделать. Он хочет показать ей спектакль студии. Он обязательно это сделает. Он сделает это для нее!

– Да, конечно! Я буду очень рад! – залепетал Раймонд.

– Но это, наверное, нескоро. А я собираюсь уехать из Нью-Йорка...

– Уехать? – забеспокоился Раймонд. – Но вы ведь вернетесь?

– Нет, я не хочу возвращаться в Нью-Йорк, – Нина посмотрела вверх, на небоскребы. – Я поняла, это мертвый город. Я должна вернуться обратно.

– Так вы не из Нью-Йорка?

– Нет, конечно! – рассмеялась Нина.

– Я из Англии. Старой, доброй Англии...

– Да... – мечтательно протянул Раймонд.

– Как это, наверное, прекрасно – жить в Англии... Но я, я бы очень хотел, чтобы у вас остались хорошие воспоминания о Нью-Йорке. Это хороший город! Правда!

– Мне бы тоже этого хотелось, – улыбнулась прекрасная Нина. – Я люблю, когда все заканчивается красиво. Когда все красиво. Разговор продолжался и продолжался. Они провели вместе трое суток. И вдруг расстались на целых два дня! А у Раймонда даже нет ее телефона. Он не знает, где она живет. Ни одного адреса – ни нью-йоркского, ни британского. Раймонд не знает, что и думать. Может быть, он что-то сделал не так? Как-то обидел? Нет, вряд ли. Раймонд судорожно прокручивает в голове события прошедших пяти дней...

 

Вот манипулянтка! Не манипулянтка даже, а произведение искусства! – Андрей хлопнул ладонью по столу и развернулся в крутящемся кресле. – Пойду, кофе попью. Ерунда какая-то... Кто со мной?

Данила как-то странно посмотрел на Андрея.

Мы уже вторую неделю сидим у Гаптена и пытаемся угадать, где Тьма предпримет очередную попытку Своего воплощения. Информация стекается в центр Гаптена со всего мира. Обрабатывается и преобразуется с помощью специальных математических моделей.

Энергетическое поле планеты подвижно и неоднородно. Темные и светлые энергии, подобно зонам повышенного и пониженного атмосферного давления, покрывают всю поверхность Земли. Они взаимодействуют друг с другом, образуя сложные конфигурации силы. Дополнительные расчеты помогают найти людей, чьи астральные тела могут быть использованы Тьмой для воплощения. Сейчас мы ищем человека, который может стать вторым Всадником Тьмы и активизировать еще одну Печать, о которой говорится в Апокалипсисе.

Кто этот человек? Неизвестно. Претендентов много... Мы просматриваем информационную матрицу, которая соединяет в себе материальный и астральный миры. Она выводится на специальные экраны в виде изображений, слов и, в ряде случаев, даже мыслей.

Варианты, варианты, варианты... У меня складывается впечатление, что мы ловим кошку в темной комнате. Тьма то сгущается в какой-то части астрального поля, то вдруг активизируется в другом месте. Мы словно играем с Ней в жмурки. Меня это пугает.

Темные пытаются сбить нас с толку. Я обсуждал это с Гаптеном. Оказалось, что и все Посвященные, стоящие на стороне Света, думают так же. Возможно, Темные пытаются таким образом выманить нас из бункера. Возможно – просто дезориентировать.

Андрей спокоен. Это для него как еще один научный эксперимент: сырые данные, математические модели, закономерности, гипотезы, их проверка, подтверждение или опровержение. Я думаю, так он защищается от мысли, что все это происходит на самом деле.

Данила все это время был собран и внимателен. Буквально сутками просиживал в демонстрационном залe. Но за последние несколько дней изменился. Погрустнел и осунулся. Сначала я думал, что он просто устал. Но теперь мне вдруг показалось, что причина в другом...

– Почему – «манипулянтка»? – спросил Данила сдавленным голосом.

– Почему манипулянтка? – удивился Андрей. – Ну, просто. Манипулянтка, и все.

– По-че-му... – процедил Данила сквозь зубы.

– Ну... – задумался Андрей. – Во-первых, она дает этому Раймонду парадоксальные подкрепления. Во-вторых, создает активный психологический вакуум.

– Что это значит? – спросил я.

Парадоксальное подкрепление – это когда ты сначала обнадеживаешь человека, а потом лишаешь его надежды. И тут же – новая надежда, снова разочарование. И так далее. Таким образом человека можно привязать к себе. Девушка мило знакомится, кажется даже, что увлекается человеком, а потом вдруг резко бросает его, удаляется. И тут же радуется его появлению. В голове несчастного возникает сшибка. Он не понимает, что происходит. Он пытается добиться определенности и начинает проявлять дополнительную активность. И еще больше увязает в этих отношениях. Формула: счастье – смерть – счастье – смерть.

– Это «психологический вакуум»? – уточнил Гаптен.

– Почти, – улыбнулся Андрей. – Любая неопределенность – это психологический вакуум. Но здесь он строго рассчитан. Она заставила Раймонда проявить активность, следовательно, теперь на нем формально и лежит весь груз ответственности за эту активность. Но ведь это же она заставила Раймонда пригласить себя на спектакль! Или что у них там? Постановка? Пьеса?.. И как вам это нравится: «Правда, вы меня пригласите? Ой-ой! Какое счастье!». И тут же – «Но я скоро уеду... Извините, до свиданья».

Андрей очень забавно изобразил Нину, и мы с Гаптеном рассмеялись. А Данила вдруг вскочил с места и стремительно вышел в коридор. Дверь с силой захлопнулась. Мы трое переглянулись.

– Я что-то не так сказал? – Андрей нахмурил брови.

И я, и Гаптен, не сговариваясь, недоуменно пожали плечами.

– Вы ничего не замечаете последние два дня? – Андрей задумчиво посмотрел на дверь.

– Я замечаю... – признался я.

– И я… – добавил Гаптен.

Андрей молча уставился на мерцающий экран, где только что мы видели Раймонда и Нину.

– Не нравится мне все это... – он помотал головой. – Гаптен, возьми эту даму на контроль.

– Я уже подумал, – согласился Гаптен. – Остальные варианты тоже будем смотреть. Но этот – особенно.

 

Раймонда потрясло, что Нина умеет слышать.

Большинство людей не умеют слышать. Ты рассказываешь им что-то, а они думают о своем – как им среагировать на твои слова, что сказать в ответ. Ты говоришь им, а они слышат себя – интерпретируют, переиначивают, составляют мнение, оценивают, критикуют, сомневаются. Все ради собственной выгоды. Ты открываешь им душу, а они...

– Я когда увидела тебя, – Нина встала, словно ветер пронеслась по его комнате и остановилась прямо напротив Раймонда – страстная, сосредоточенная. – Там, в книжном магазине. Я поняла, что ты страдаешь.

– Страдаю?.. – Раймонду вдруг показалось, что сейчас он расплачется.

– Ты не любишь себя, – Нина, казалось, смотрела ему прямо в душу.

Раймонд вздрогнул и прошептал:

– Не люблю себя?..

– Да. Раймонд, твоя жизнь – бесконечная борьба. Ты все время что-то кому-то доказываешь. Подсознательно. Все, что ты делаешь, ты делаешь, чтобы тебя оценили, похвалили, одобрили, сказали, что ты хороший. Я не для себя! Ты зависишь от чужой оценки. Раймонд, ты стесняешься себя! Тебе за себя неловко. Ты ведешь себя так, словно не достоин любви! Ты блокируешь свою энергию. Так ты не сможешь создать ничего великого!

– Я не достоин любви? – задумался Раймонд.

– Да. Иначе ты любил бы себя сам. Все отношения между людьми – это секс. Только секс. Все стоит на сексе. Секс – это то, что покупается и продается. Посмотри на обложки глянцевых журналов! Посмотри на суперзвезд. Все на сексе – кино, телевидение, реклама! Популярные книги, модные показы! Секс – это то, что всегда в цене. Таково общество. Оно живет сексом. Все люди – или садисты, или мазохисты. В основном – мазохисты. Один секс! А любовь... Любви нет.

– Ты правда так думаешь? – прошептал Раймонд.

– Секс – это низший уровень. Это самая примитивная энергия. Люди тратят себя на секс. Расплескивают свою энергию и становятся слабыми. Раймонд, ты должен любить себя! Ты должен наслаждаться собой, восхищаться! Нельзя зависеть от чужой оценки и чужого мнения! Свою энергию нужно четко направлять. Когда я смотрюсь в зеркало, когда я вижу эту красоту, я понимаю: я – центр Вселенной! И я всегда так чувствовала, с самого детства!

Раймонд слушал ее, завороженный. Нина говорила просто и проникновенно. Она говорила, как есть. Любовь и секс – это не одно и то же. А Раймонд действительно стесняется себя. Все время боится сделать что-то не так, хочет показаться лучше, чем он есть на самом деле. И все это, конечно, признаки его нелюбви к себе. А если он себя не любит, как он может использовать свою энергию?!

– Раймонд, в тебе огромный потенциал! – Нина буквально светилась. – Это видно! Но великий актер – это не просто талантливый человек. Это человек, который смог влюбиться в самого себя! Заболеть собой! Только так можно стать сгустком энергии! Это приковывает взгляды. Влюбленный в себя человек так прекрасен, что люди просто не могут оторвать от него глаз. Он завораживает, пленяет. Любовь не раздает энергию, любовь – это энергия. Ее можно только накапливать!

И в эту секунду Раймонд внезапно понял причину всех своих прежних актерских неудач. Нина проникла в самую суть. Его всегда подводил страх. Выходя на сцену, он думал: какова будет реакция публики? примет ли она его? справится ли он с ролью? И из-за этого страха он не мог играть в полную силу. Не мог прочувствовать роль. Но если бы он любил себя, восхищался собой... Все было бы по-другому.

– По моей вере... – Нина запустила прекрасные, длинные пальцы в распавшиеся пряди, собрала волосы на затылке и повела плечами. – Любовь к себе...

Раймонд воспитывался в консервативной протестантской семье. Словосочетание «по моей вере»... Он едва повел бровью. Нина тут же заметила его удивление. И Раймонду почудилось, что на какой-то миг ее сияющие глаза вдруг стали стеклянными.

– Я говорю «моя вера», – Нина ласково улыбнулась. – Но это не совсем «вера». Не религия, а ощущение мира. Все вокруг нас – иллюзия. Этого в действительности не существует, оно не настоящее. Если ты достигаешь высшего состояния сознания, ты начинаешь воспринимать мир особенным образом. Ты видишь не предметы, не людей, а код, своеобразную ДНК Мира.

– ДНК Мира?.. – переспросил Раймонд.

– Да, конечно! – воскликнула Нина. – Я расскажу, как это объясняет мой Учитель.

– Учитель?

– Да, у меня есть Учитель! Конечно! Так вот, каждая клеточка человеческого тела хранит в себе информацию обо всем организме. Эта информация зашифрована в цепочке ДНК. И жизнь предопределена этим кодом! В ДНК записаны все индивидуальные особенности человека, все его болезни и даже причина смерти. Там есть все – от начала и до конца. А если есть и начало, и конец, значит, времени не существует, оно – иллюзия. И пространства тоже не существует: ведь код – это шифр, то есть смысл. А смысл не локализован в пространстве...

Раймонд почувствовал, что теряет нить разговора. Ему хотелось что-то уточнить у Нины, лучше разобраться в деталях, понять... Он попытался сосредоточиться, собраться с мыслями. Но Нина накрепко держала его своими глазами. Ни опомниться, ни сконцентрироваться Раймонду не удавалось.

И тут с ним вдруг что-то произошло. Что-то щелкнуло у него внутри. То ли сломалось, то ли, напротив, выправилось. Он перестал слышать слова, только некое звучание смысла. Его глаза больше не видели Нину, только ее движение – средоточие яркой энергии, наподобие шаровой молнии.

– Нет ни времени, ни пространства, важен только код, шифр, – говорила Нина. – И поэтому люди бывают двух типов. Одни – примитивные существа – они видят только то, что на поверхности. Они, как слепые котята, верят иллюзии. Высокоразвитые, духовные сущности воспринимают код. Люби себя, и ты увидишь эти коды. Не человека, а его код! Не ситуацию, а ее код! Не жизнь, а множество связанных друг с другом кодов!

– Множество кодов... – эхом повторил Раймонд, представляя себе гигантскую систему кодов, душу Вселенной.

– И теперь ты можешь сам создавать коды! Создавать ситуации! Мир начинает делать то, что ты хочешь. Это настоящее колдовство!

– Колдовство! – понял Раймонд.

Раньше бы это слово его напугало. Ведь колдовство ассоциируется с Дьяволом, с темными силами, со злом. Но сейчас все виделось ему в ином свете. Когда Нина произнесла это слово – «колдовство», Раймонд ощутил необыкновенный прилив сил. Словно она сказала – не «колдовство», а «чудо».

И правильно! Ведь «чудо» – это то, что происходит по «воле Божьей». А «колдовство» – это твое. Это твоя воплощенная воля. Мечта о чуде никогда не сделает тебя сильным. Но стоит перестать бояться колдовства, и ты ощущаешь силу, ты чувствуешь, что можешь управлять миром!

– Да, Раймонд! Да! – Нина вскочила с места и закружила по комнате. – По моей вере, у религии есть особый смысл. Она – испытание для человека! Религия и вера в Бога – это препятствия. Их нужно преодолеть. Религия утверждает: «Ты должен верить в Бога! Все в воле Божьей!» Но это искушение, Раймонд! Это искушение! Так Вселенная проверяет твой дух, испытывает твою волю! Хватит ли тебе храбрости отказаться от Бога? Хватит ли тебе мудрости возлюбить Себя, как ты любил до этого Бога?.. Хватит ли тебе сил быть первым из первых – Альфой и Омегой?.. Если хватит, Код Мира будет твоим. И если нет – твоя жизнь превратится в жалкое существование.

На миг Раймонд почувствовал себя в центре Мира, в самом центре Вселенной, на вершине Мирозданья. Незабываемое, фантастическое ощущение! И к этому ощущению его привела Нина... Нина – волшебница. Она знает Код Мира. Она может все. Встреча Раймонда с Ниной – это дар Судьбы! Проведение одарило Раймонда за все его страдания, за все его муки, за все терзания Духа.

Все встало на свои места. Нужно полюбить себя... Нужно просто полюбить себя...

 

Нина удивительный человек! Удивительный! Пронзительный, тонкий, с потрясающим умом и талантом. И еще она волшебница. Да, Раймонд в этом абсолютно уверен. Она может считывать с человека информацию, интуитивно видеть будущее и влиять на события. Она волшебница, фея.

Ее книга... Нина долго не хотела о ней рассказывать. Раймонд боялся настаивать. Но все же ему очень хотелось узнать... Если Нина решила написать книгу – это должно быть что-то особенное. Она сама – особенная. И ее книга непременно всколыхнет людей. Нине удастся то, о чем Раймонд мечтал всю свою жизнь – люди очнутся!

Люди пребывают во сне. Им кажется, что они любят, но на самом деле они только играют в любовь. Они убеждены, что они добрые, но на самом деле у них черствые сердца. Они едят гамбургеры, читают комиксы, смотрят блокбастеры и уверены, что это жизнь. Люди пребывают во сне. Кто-то должен разбудить их!

И кто сделает это, если не Нина?! Мир страдает пороком аморфности и безликости. В мире не осталось ни одной индивидуальности. Кто разбудит людей, если не Нина?!

– Я написала ее в голове, – Нина рассказывала о своей книге, лежа на диване; ее тонкие, изящные пальцы словно кружились в танце. – Я пишу ее постоянно. Это бестселлер, Я знаю. Люди будут читать ее, не отрываясь. Она перевернет и изменит их жизнь, потому что в моей книге – правда. Нет ничего красноречивее правды. Абсолютная правда жизни. Но я собираюсь рассказать о ней так, что это изменит сознание людей.

– А о чем будет книга? – спросил Раймонд и сел в кресло рядом с диваном.

– О том, что произойдет в ближайшие несколько дней, – ответила Нина. – Я специально приехала в Нью-Йорк...

– Но ты же уже написала эту книгу?.. – Раймонд почувствовал себя неловко, его удивила несогласованность времен. – Произойдет?..

Нина внимательно посмотрела на Раймонда. Перешла чуть подальше, собрала волосы в руку и потянула их назад. Черты ее лица вдруг заострились.

– Раймонд, времени и пространства не существует. И поэтому, если я придумала книгу, значит, она уже есть. И то, что написано в ней, – тоже уже есть. В этом магия – все написанное становится реальностью. А то, что ты видишь вокруг, этого не существует.

– Но ты ведь написала о какой-то творческой группе, которая занимается постановкой «Маркиза де Сада»? – Раймонду стало не по себе.

– Да.

– И там все женские роли исполняют мужчины...

– Да, все, – Нина отпустила волосы и встряхнула головой, словно ощетинилась пышной гривой.

На миг Нина показалась Раймонду столь же красивой, сколь и страшной, пугающей. Он вздрогнул.

– И это должно произойти в Нью-Йорке?.. – шепотом спросил он.

– Да, в Нью-Йорке.

Повисла тяжелая пауза. Мысли судорожно пульсировали в голове Раймонда. По всему выходило, что книга Нины рассказывает о творческой мастерской Клорис. Значит, Нина написала книгу и о нем, о Раймонде?! Но что может быть в этой книге?.. Как она изменит этот мир и сознание людей?! Что такого особенного в их бесконечных и вполне будничных репетициях Сада? Какая правда потрясет читателей?..

– То, что вы сделаете друг с другом, – Нина отвернулась от Раймонда и опустила голову. Волосы блестящими струями сбежали вниз, обнажив ее длинную белую шею.

– А что мы сделаем друг с другом? – слетело с губ Раймонда.

– Еще никогда оглашение пророчества не смогло изменить реальности. Дельфийский оракул предупредил царя Лая о рождении сына, и что этот сын убьет его. Разве это что-то изменило, Раймонд? Как ни старался Лай, он не смог избежать своей участи. Эдип убил отца. Пророчества создают реальность, и это нужно принять. А рассказывать о них бессмысленно.

– Но что должно случится, Нина?! Ты не скажешь мне?

– Кассандра лишь плакала, когда ее спрашивали о будущем Трои, – прошептала Нина, не глядя на Раймонда. – Слезы застилали глаза великой пророчице. Она ничего не могла сказать...

И в глазах Нины тоже стояли слезы. Она нервно потянула вбок блузку и схватила ртом воздух. Ей стало нечем дышать, она задыхалась. Крик застрял у нее в горле. Крик боли и отчаяния. Протяжный, мучительный крик.

Раймонд растерялся. Ему хотелось обнять Нину, прижать к себе, утешить, успокоить. Сказать, что все будет хорошо. Что он ее защитит. Но он не решался. Он боготворил Нину. Дотронуться до нее – все равно что взять в руки святыню...

Его сердце разрывалось от тоски. Раймонд не мог видеть ее слез. Это что-то ужасное, страшное, несправедливое. Нина не должна плакать. Такая душа не должна страдать. Это неправильно. Этого просто не может быть... Нет.

Раймонд протянул руку и едва коснулся ее локтя. Кончиками пальцев. Это мгновение показалось ему вечностью. Он боялся вздохнуть. Словно своим вздохом он мог спугнуть чудо. Прекрасную райскую птицу, по какой-то случайности навестившую землю.

Нина подалась в его сторону. И спрятавшись у Раймонда за спиной, прижалась щекой к его плечу. Нежная, трепетная, ранимая...

– Еще никто... Никто не относился ко мне так, как ты. Ни один мужчина. Ни один человек.

– Да что ты! – смутился Раймонд. – Я – ничего... Я...

– Нет, Раймонд, нет. Ты особенный. Ты чуткий. Ты внимательный. Ты заботливый. Никто, никто не относится ко мне так... – Нина говорила настолько проникновенно, что сердце Раймонда, казалось, вот-вот порвется на части. От боли, от нежности, от отчаяния.

Но куда она теперь пропала? Не оставила ни адреса, ни телефона. Раймонд даже не знает ее фамилии. Может быть, уехала домой?.. Вот так? Не простившись? Или что-то случилось? Одна, в чужом городе. Нет, не может быть. Бог ее защищает. Она – неземное существо. С ней ничего не может случиться...

Телефонный звонок вырвал Раймонда из состояния глубокой прострации. Сердце заколотилось в груди, словно после марафонской дистанции. Пот мгновенно покрыл лицо тонкой влажной пленкой. Дыхание прервалось. Ни слова не вымолвить...

– Але! Раймонд, ты? Ты там уснул, что ли? – раздалось в телефонной трубке. – Я тебя уже полчаса жду!

Это Мартин. Раймонд сам просил его сегодня о встрече. И забыл. Так скверно на душе… Хочется хоть с кем-нибудь поговорить...

– Да, Мартин! Прости. Иду-иду. Сейчас уже буду...

 

Изображение пропало.

Экран стал серым и замерцал. Снова какой-то сбой в системе. Информации пока больше нет. Но мы – все четверо – продолжали сидеть за столом и молча смотреть на экран. Белые полосы по серой, дрожащей ряби.

– Странно, – сказал я. – Вроде бы все правильно, а что-то не так...

– Да вообще ничего не понятно, – Гаптен заметно нервничал. – В Откровении говорится: «И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч». А тут и ухватиться вроде не за что... Мисима, Сад, актеры какого-то авангардною театра. Нина эта книжку какую-то пишет, античную мифологию поминает, про ДНК рассказывает.

– И еще непонятно, к чему все эти слова – «чудо», «пророчество», «колдовство», «волшебство», «фея», – поддержал я Гаптена. – Странное нагромождение. Андрей, а ты что думаешь?

И без того угрюмый Данила скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и насупился.

Андрей не шелохнулся. Склонив голову, он рисовал на листе бумаги странные каракули.

– Я думаю, что это магический солипсизм, – ответил он.

– Магический солипсизм? – переспросил я. – Что это значит?

– Солипсизм – это философское направление, – сказал Андрей, не поднимая головы; судя по всему, он не был расположен к откровенному разговору. – Беркли, Фихте, отчасти Декарт... Суть солипсизма проста: все, что существует, существует лишь в сознании отдельного человека. То есть, реальности нет. Есть только то, что в голове. Все субъективно, а объективные суждения невозможны. Теперь добавьте к солипсизму слово «магия», и вы поймете, что я имею в виду...

– Внешний мир зависит от того, что я думаю? Как подумаю, так и будет? – понял я.

– Да, – кивнул головой Андрей и тихо добавил: – И все люди вокруг – только марионетки. «Ментальные фантомы». Без чувств, без жизни, без любви... Как она придумала, так они и будут прыгать.

Данила выругался, встал и вышел. Мы с Гаптеном оцепенели.

– Плохо дело, ребята, – Андрей оторвался от своего занятия, поднял голову и посмотрел на нас печальными глазами. – Влюбился наш Данила. Влюбился.

– Влюбился?.. – мне показалось, что я ослышался. – В кого?!

– Ну, понятно в кого, – сухо констатировал Гаптен. – В нее.

– В Нину?! – я все еще не мог в это поверить. – Как?.. В ней же Тьма...

– Ну, во-первых, это не факт... – протянул Андрей.

– А во-вторых, боюсь, что скоро будет фактом, – отрубил Гаптен.

Мы с Андреем удивленно уставились на Гаптена.

– Светлые хотят что-то обсудить, – Гаптен повернул к нам свой монитор. – Вот.

На экране высветилось приглашение.

После той Встречи Двадцати четырех, когда Свами Брахмананда объявил о низложении Баланса Силы, мы уже несколько раз общались со Светлыми. С шестью Посвященными, стоящими на стороне света. Раньше мы и не догадывались об их существовании. А ведь это именно благодаря этим людям, Даниле удалось добраться до Байкала и встретить там Схимника.

Светлые, как и Темные, лишь приверженцы Света и Тьмы. Можно сказать – их идеологические сторонники. Да, Светлые обладают знаниями, силой, возможностями, ресурсами. Они нас защищают, снабжают информацией, помогают в контактах с внешним миром. Но во всем остальном они обычные люди, только Посвященные.

И Темные – не Тьма. Они – люди. Посвященные, которые помогают Тьме. Свет и Тьма – это вообще не какой-то определенный человек. Только сейчас Тьма предпринимает попытки воплотиться в конкретных людях, чтобы с их помощью установить на земле Свое господство. Впрочем, только сейчас у Нее и появились на это силы.

Во время одной из наших последних встреч со Светлыми Посвященный суфий Санаи сказал так:

«Подлинное счастье – это когда два Света становятся Одним. Когда Свет, живущий в твоей душе, открывается Свету, который царствует во Вселенной. Свет души, скрывающийся от Вселенского Света, напротив, обречен на страдание. А страдание и открывает путь Тьме. И то, что Тьма обрелa силу, означает только одно... Наступила эпоха великого страдания Духа».

Данила тогда удивился и спросил у Санаи: «Это странно. Ведь, люди живут все лучше и лучше. Почему вы думаете, что страданий стало больше?»

«Люди неправильно понимают слово страдание, – ответил Санаи. – У людей все больше сил и возможностей, чтобы бороться с голодом, бедностью и болезнями. Они думают, что в этих трех напастях и заключено их страдание. Им кажется, что, будь они чуть богаче, а их жизнь – чуть сытнее и здоровее, их страдания исчезнут сами собой. На борьбу с этим «злом» люди бросают все свои силы. Все. А страдание – это другое. И потому сейчас человек слаб перед истинным страданием, как никогда».

Мне ответ Санаи показался и правильным, и полным. А Данила вдруг начал спорить. Он стал говорить, что если у людей жизнь будет лучше, то они смогут больше времени уделять своей душе, внутреннему Свету.

Санаи ничего не ответил. Он только как-то очень странно посмотрел на Данилу.

А Данила задумался.

Потом, уже вечером, он сказал мне: «Знаешь, Анхель, все-таки я чего-то не понимаю. Я хочу, чтобы люди не голодали, не болели, не бедствовали. Разве хорошо, если ребенок голоден, болен, и ему не на что купить игрушку? Почему здоровье и благосостояние несовместимы со счастьем и Светом?».

Я не знал, что ему ответить. И он прав. И Санаи, как мне казалось, тоже прав.

– Хорошенькое дело, – протянул Андрей, глядя на экран с приглашением к встрече.

– Да... И что мы им скажем? – Гаптен пожал мечами. – Что Данила у нас влюбился во Всадницу?..

И только в эту секунду до меня вдруг дошло. Тьма попытается завладеть сердцем Данилы через эту женщину! Мы совладали с Первой Печатью, и Тьма решила пойти ва-банк – перетянуть на свою сторону Избранника! Ужас сковал все мое тело. Нет! Не может быть!

Экран Гаптена моргнул, и на нем появилось новое сообщение. Наше приглашение было аннулировано. Теперь Светлые приглашали на встречу только одного Гаптена.

– Не хотят встречаться с Данилой, – тихо сказал Андрей. – Испугались.

 

Клорис рвет и мечет, – безразличным тоном сообщил Мартин, потягивая пиво, из стройной кружки. – Что с вами со всеми стряслось? Сначала тебя не было. Теперь вот Сэм куда-то запропастился...

Мартин высокий и полный. Не толстый, а именно полный, грузный. Лицо – один большой овал, с бессмысленными, неизвестно как попавшими на эту лунную поверхность деталями. Лицо обрюзгшей, уставшей от жизни пятидесятилетней женщины. Залысины и длинные волосы. А ведь ему еще и тридцати нет. Печальное зрелище. Клорис любит его в роли госпожи де Монтрей. Он играет круглую дуру, и у него это хорошо получается. Впрочем, сам Мартин считает, что он великий режиссер. Только его творческих замыслов никто не понимает...

Встретиться с ним в клубе – идея неудачная. Но Сэм действительно не отвечает на телефонные звонки, а больше просто не с кем поговорить.

– С Моникой что-то стряслось? – вяло поинтересовался Мартин.

Они сидели за столиком на подвесной металлической конструкции, установленной вдоль четырех стен на уровне второго этажа, вокруг устроенного колодцем танцпола.

– С Моникой? – не понял Раймонд.

– Да... – глупо рассмеялся Мартин. – К доктору тебе надо, Раймонд! К доктору!

«Черт!» – мысленно обругал себя Раймонд. Моника – это же его девушка. Даже не сообразил сразу. Раймонд должен был позвонить ей еще неделю назад! Но сначала он не хотел, а потом... Потом он и вовсе отключил телефон.

– С Моникой все в порядке, – соврал Раймонд.

В конце концов, какое Мартину дело?! Вечно он во все лезет. У него всегда «свое видение» и «свое мнение» По любому поводу! А если ты это мнение не разделяешь, он взрывается, говорит гадости и уходит. Но его и слушать-то невозможно – выражается путано, пространно. Начнет издалека и ни к чему не приходит. Перескакивает с темы на тему, вспоминает прежние обиды, кто кому что сказал... Все неправы, он прав. И любимая фраза: «Мне когда-нибудь дадут сказать?!» При том, что он говорит в три раза больше всех остальных вместе взятых...

– Она в студию приходила... – ухмыльнулся Мартин. – Искала тебя.

Раймонд отпил свой скотч. Мартин относится к разряду людей, которые «все знают» и учат «как жить». Сейчас это прозвучало именно таким образом – ты, мол, Раймонд, как всегда все делаешь неправильно.

– Не так нужно с женщинами, Раймонд! – как и ожидалось, Мартин пустился в пространные рассуждения о жизни. – Ты женщин боготворишь. Ну, а если не боготворишь, то уважаешь, по крайней мере. Относишься к ним как к разумным существам. На разные умные темы говоришь. Что-то втираешь им. Вьешься...

Раймонд почувствовал, что у него свело челюсти:

– Ты это к чему, Мартин?

– Да к тому, Раймонд... – продолжил Мартин тем же своим отвратительным, высокомерным тоном. – Не правильно ты с ними. Женщины бывают хорошие, а бывают плохие. И все. Как с ними разговаривать? Чего им объяснять? Они все как одна – про деньги думают, да про длину твоей письки. Все.

– Ладно. Оставим это, – Раймонд допил скотч, повернулся к Мартину боком и уставился на танцпол.

Перед глазами стояла Нина. Прекрасная, умная, сильная. А рядом это существо – без пола и всего с одной извилиной. Впрочем, откуда Мартину знать, что такое настоящая женщина? Разве же она будет с ним встречаться? Разве обратит на него внимание? Удивительно, что у него вообще был хоть какой-то сексуальный опыт. Какая женщина могла с ним спать?.. Бр-р-р...

– Ты, конечно, можешь мне не верить, – Мартин обиделся, – но я знаю, о чем говорю.

– Мартин, отвянь, – музыка стала громче, и Раймонду пришлось даже крикнуть.

Все тело вдруг стало чесаться. Уже два дня у него странный зуд. На предплечьях, кистях, на шее, туловище. Он растирает себя чуть не до крови. Что-то нервное...

– Ты когда-нибудь дашь мне сказать! – вспылил Мартин и дал традиционную для этого своего вопроса паузу.

– Скажи, – Раймонд отодвинулся еще дальше и почесал руку.

– Я тебя не учу жить, Раймонд, – от изрядного количества выпитого язык у Мартина стал заплетаться. – Но у меня есть свое мнение. Все женщины такие. Вот Моника, например. Хорошая она или плохая?.. Раз ты с ней встречаешься, значит, думаешь, что хорошая. А чего в ней хорошего? Ей просто приятно думать, что ты актер. Вон – в двух фильмах снялся, в спектакле играешь. Она так самоутверждается. За твой счет.

– А что, по-другому не бывает?

Раймонд подумал о Нине. Она заинтересовалась им. Одно осознание этого факта вызывало у него ощущение щенячьего восторга и благоговейного трепета. Нина удивительная женщина, воплощенное божество. А как иначе?! Конечно, он счастлив. Но, если следовать логике Мартина, то получается, что Раймонд самоутверждается за ее счет. Это не правда. Это не так. Он просто любит. Он любит Нину. Это же так очевидно! Почему сразу всех обвинять?..

– Не бывает! – Мартин ударил кулаком по столу.

– Ты больной?.. – Раймонд посмотрел на Мартина – полное ничтожество.

– Это ты больной, – Мартин расплылся в глупой улыбке. – Вот Моника тебе сразу дала?..

– Да я бы и не взял «сразу», – пробурчал Раймонд.

Вот, например, у них с Ниной ничего не было. Ничего. Ну и что с того? Если не было, значит, что они не любят друг друга? Или, может быть, у них нет совместного будущего? Какая глупость! За те три дня, пока они были вместе, они сблизились духовно. Нина говорит, что это «энергетический контакт». Это настоящие отношения – глубокие, искренние. Что бы изменилось, если бы у них был секс? Ничего. Чудо бы исчезло – вот что! Нет, Мартин глупость городит. Конечно. Глупость и пьяный бред.

Откуда Мартину знать? Что он вообще понимает в женской психологии? Ни одна женщина никогда бы не рассказала ему, что у нее на сердце. А ведь есть тысяча причин... Женщины живут своим прежним опытом. И если женщину обманули, если ее предали, обидели, унизили, она уже не может сразу же довериться мужчине, даже если она влюбилась в него с первого взгляда. Ей нужно время. Прежде он должен будет доказать ей свою верность, свою преданность, свою доброту и честность. Только тогда их отношения могут перерасти во что-то большее...

– Ты это только так говоришь, – Мартин назидательно погрозил Раймонду пальцем. – Только говоришь! А это четкий критерий. Четкий! Если тетка тебе сразу дала, значит, ты ей запал. А если запал, то можно и дальше продолжать. А если нет, то какого черта! Хотела бы, так и понятно. А не хочет, так чего на нее силы-то тратить?

Нина любила лишь однажды. Она была счастлива своей любовью. Но тот мужчина поднял на нее руку. Он издевался над ней, требовал от нее невозможного, унижал. А потом избил. Жестоко. Чудовищно жестоко. Он бил ее головой о каменный пол. Бил до тех пор, пока у нее не пошла кровь. До тех пор, пока Нина не потеряла сознание. Она кричала, она просила его: «Не бей, пожалуйста! Не бей меня! Только не голову!». Но он бил – жестоко, методично. Бил от бессилия, от неспособности подчинить ее, сломать ее волю.

Теперь Мартин говорит: «Если женщина тебя любит, она переспит с тобой в первый же день». Какой бред! Как может Нина переспать с незнакомым человеком, зная о том, как жестоки и несправедливы могут быть мужчины? Подумать только: кто-то решился поднять на Нину руку?!..

«Знаешь, когда я увидела кровь, – рассказывала она Раймонду. – Я вдруг перестала бояться. Я поняла, что не умру. Никогда. Что моего тела не существует. И с того дня я начала писать свою книгу. С того самого дня...»

– Да, тратить силы это не в твоем духе, – сказал Раймонд сквозь зубы.

– Не в моем, – глаза Мартина как-то странно заблестели. – Вот и Моника мне это сказала.

Раймонду весь этот разговор опротивел окончательно. Надо вставать, прощаться и уходить. Да, нужно вернуться домой. Вдруг Нина пришла к нему и ждет у дверей?.. Пора.

– Что Моника тебе сказала? – безразлично спросил Раймонд, вставая с кресла.

– Она сказала, что я не трачу сил. Просто беру и имею, – ответил Мартин.

– Ну и хорошо, – Раймонд пропустил его ответ мимо ушей, кивнул головой и поднялся. – А я пойду. Пора мне. Пока!

Раймонд направился к выходу. Нужно пройти между столиков, там лестница вниз. Спуститься на танцпол и слева дверь...

«Просто беру и имею», – прозвучало в голове Раймонда. Он остановился и замер. Потом обернулся, сделал несколько шагов назад и напряженно посмотрел на Мартина:

– Ты это про что?..

Мартин был метрах в трех от него. Он отвернулся и тупо смотрел на танцпол. Нет, он слышал Раймонда, но он отвернулся и тупо смотрел на танцпол.

– Что ты имеешь в виду, Мартин?! – заорал Раймонд, силясь перекричать заглушающий его слова рейв.

– Ты ей не звонил, – Мартин посмотрел на Раймонда своими пустыми, водянистыми глазами. – Она расстроилась. Хотела, чтобы кто-нибудь ее утешил... А ты что думал? Хорошие бабы долго не залеживаются! Минет она классно делает. Повезло тебе.

Раймонду показалось, что за сотую долю секунды половина жизни промелькнула у него перед глазами.

 

Ну, как вы тут? – спросил Гаптен.

Он вернулся после встречи со Светлыми. Пытается выглядеть благодушным и приветливым. Но на самом деле это не так. Он напряжен и сосредоточен. Я понимаю, что разговор был непростым. О чем они могли вести речь?..

– Да ничего особенного... – ответил Андрей. – Посмотрели еще одного персонажа из студии Раймонда. Зрелище печальное. И, судя по всему, обстановка в этом творческом коллективе как у клопов в банке. Раймонд, понятно, влюблен. Но платонически – голова полна фантазий и иллюзий. А Нина ему все «объяснила», чтобы он и о сексе не думал, и никаких прав на нее не высказывал. Жалость вызвала, патетики нагнала... В общем, пьеса в разгаре. Конец первого акта. Чувствуется, ждем второй. Поразительная, конечно, женщина! С уникальным потенциалом разрушительной силы...

Андрей говорил, как он часто это делал, с особенной, тонкой иронией. В первое время мне казалось это странным, даже пугало. Я не понимал – почему? Ведь я знаю, Андрей не такой! Он добрый и заботливый. Не может быть! Но нет, он частенько говорил о людях, акцентируя их ошибки и слабости. Исподволь, но вполне определенно. И всегда в самую точку.

Я же всегда рассуждал таким образом. Все люди несовершенны. Это нужно просто принять и игнорировать их недостатки. Смотреть на плюсы человека, подмечать его достоинства. Они ведь тоже есть у каждого. И тогда можно сохранить доброе отношение к человеку, даже сели он делает что-то ужасное или неправильное.

И лишь совсем недавно я нашел ответ на свое «Почему?». Андрей очень четко разграничивает две вещи – человека и его поступки. Человек для него – святое. И если он иронизирует, то не над человеком. А если нападает, то не на человека. Он иронизирует над нелепым поведением человека. Андрей – бескомпромиссный враг поступков, которые делают человека несчастным.

Он враг наших врагов. В его мире нет трусов. Но есть люди, которые страдают от собственных страхов. В его мире нет и дураков. Но есть люди, которые страдают по собственной глупости. И так во всем. В его мире вообще нет зла, лишь несколько неправильных вещей, которые он в состоянии изменить ко всеобщему благу. И он воюет.

Чутким взглядом психолога он определяет, почему человек несчастлив, что он делает не так и что ему мешает быть счастливым. Он видит, переживает и наступает. Он ополчается против человеческих страхов, против отчаяния, против упрямства или бездеятельности. Но не против человека, а, наоборот – за него, ради него, для него.

Он борется с тем в человеке, что мешает этому человеку быть счастливым. А ведь эти препятствия, эти преграды – всегда внутри нас. Мы несчастны из-за собственных страхов, из-за своей глупости, предвзятости, слабости.

Со стороны может показаться, что Андрей борется с человеком. Но это не так, он борется с бедой человека. А это совсем не одно и то же. И как только человек понимает это, как только он видит в Андрее союзника, а не противника, от прежней иронии Андрея не остается и следа. Лишь доброта, чуткость, забота и поддержка.

Но до той поры, пока ты враг самому себе – держись, Андрей будет воевать с твоим врагом не на жизнь, а на смерть. За тебя.

– Неправда, – тихо и зло сказал Данила. – Нельзя так с людьми. Ты, Андрей, смотришь на них, будто бы они какие-то интегралы, цифры, схемы. Считаешь, просчитываешь. Философствуешь. А они – живые. Понял, Андрей?! Они – живые!

На щеках Данилы мелькнули желваки. То, что он сказал – это неправда, и это жестоко. Андрей не заслужил этого. Данила должен извиниться. И тут я оторопел – вместо извинений Данила медленно и с силой сжал кулаки!

– Так я с этим и не спорю, – Андрей выглядел спокойным, доброжелательным и открытым. – Люди – живые. Но там, Данила, – Андрей показал на экран, – ими манипулируют. Меня как раз это и беспокоит. Нет ничего приятного в том, чтобы оказаться безвольным героем чьей-то «книги». А они оказываются... И, судя по всему, в этой книге не планируется хеппи-энд...

– Я просто не понимаю, что вы к ней привязались! – Данила говорил это с таким напряжением, с такой агрессией, что я вдруг по-настоящему испугался. – Почему вы вообще думаете, что это она?!

– Мы пока ничего не думаем, мы пытаемся понять... – Андрей предпринял попытку объяснить нашу позицию, успокоить Данилу, но тщетно,

– Не надо! Вы уже все решили! – почти прокричал Данила. – А я ее чувствую! Понятно?! И это я – Избранник! Я! Я знаю!

– Данила, а ты не допускаешь мысли, что ты можешь ошибаться? – тихо спросил Андрей. – Ведь Избранник может и ошибаться. В тебе же еще и человек есть. А люди часто ошибаются. Ты точно уверен, что Нину в тебе чувствует Избранник, а не Данила?..

Данила растерялся и начал нервно трясти руками. Он был не готов к такому вопросу. И сам себе он его тоже не задавал. Действительно, Данила не только Избранник, он еще и человек – обычный, такой же, как и мы все. Разве не может он чувствовать любовь, ненависть или боль, как обычный человек? Может. А разве эти его чувства не могут войти в конфликт с Истиной, его миссией? Могут.

– Все равно, – грозно сказал Данила. – ты уже все для себя решили. Просто она вам не нравится, и все. И вы решили!

– Гаптен, покажи, пожалуйста, Даниле... – попросил Андрей.

Дополнительных объяснений не потребовалось. Гаптен быстро подошел к столу – озабоченный, напряженный. Взял пульт дистанционного управления и включил расположенный сбоку от нас прозрачный экран.

Общая характеристика астрального поля планеты. Карта, как у метеорологов. Только вместо циклонов антициклонов – энергетические потоки.

Множественные точки турбулентности отрицательных энергий над всей поверхностью земли.

Гаптен произвел масштабирование. Мы увидели сначала увеличенное восточное полушарие, потом всю Северную Америку, Соединенные Штаты, штат Нью-Йорк, город Нью-Йорк, и сразу вслед за этим – Манхеттен.

Раздался резкий, неприятный звук – три коротких гудка и компьютерный голос: «Критическая масса сгущения! Критическая масса сгущения! Расчетное время воплощения – сорок восемь часов! Расчетное время воплощения – сорок восемь часов!».

Я вздрогнул. У Гаптена, кажется, подкосились ноги. Он медленно осел на стул. Видимо, не ожидал, что все случится так скоро. Данила побледнел и встал. За ним поднялся и Андрей. Я увидел, что они сосредоточенно смотрят друг на друга.

– Ты ничего не хочешь нам сказать? – тихо спросил у него Андрей. – Скажи...

Последнее время Данила практически ни с кем не разговаривает. Здоровается, прощается, говорит «да» и «нет», но в остальном – словно бойкот. Я даже думал, что у него снова начались видения. Так бывало – он сильно менялся, когда начинал чувствовать носителя Скрижали. А вдруг, он чувствует и потенциальных Всадников Тьмы?.. Но нет, это невозможно. Пока Тьма не воплотилась в конкретном человеке, Всадником может стать, в принципе, кто угодно. Достаточно просто оказаться в эпицентре сгущения.

– Что сказать? – Данила убрал руки в карманы штанов.

– Я не знаю, Данила, – честно сказал Андрей. – Тебе, наверное, лучше нас это известно…

– Просто она в опасности, – у Данилы дернулась верхняя губа. – Вот и все.

Я вдруг почувствовал, что Данила не верит себе. Что он говорит это только чтобы мы от него отстали. Боже мой, что же с ним случилось?!

– Я тоже так думаю, – спокойно и честно сказал Андрей. – Она в опасности. Давай вместе подумаем, что мы можем сделать.

– Нет! – отрезал Данила. – Вы ничего не сможете сделать.

Я вздрогнул:

– Данила...

– Повторяю, – Данила говорил жестко и громко, но, если вслушиваться, можно было заметить, что у него дрожит голос. – Вы ничего не сможете сделать. Мне надо ехать.

– Куда? – не понял я.

– Мне надо ехать в Нью-Йорк! – в глазах Данилы мелькнула сумасшедшинка.

– Исключено, – Гаптен смотрит в стол и говорит об этом как о деле уже решенном. – Это просто невозможно. Опасно. Очень опасно. Абсолютно исключено.

– А мне плевать! Слышите – мне плевать! – закричал. Данила. – Достали!

Смерчем он проносится по комнате и вылетает в коридор. Звук грохнувшей двери ударяет нам по ушам.

Если сказать, что мы находимся в состоянии шока, это значит ничего не сказать. Я почти в панике. У меня ком в горле. Гаптен, видимо, сам того не замечая, судорожно барабанит пальцами по столу.

Я поднимаю глаза и с мольбой смотрю на Андрея. Мне кажется, что только он может повлиять на Данилу. Нельзя, чтобы мы остались один на один с Тьмой в момент ее воплощения! Мы не можем без Избранника. Это невозможно.

Я поднимаю глаза. Я знаю, что в них мольба, ужас. Я смотрю на Андрея. У него спокойное и ровное лицо. А в глазах слезы.

– Ничего нельзя сделать, – тихо говорит он. – Ничего.

Я начинаю задыхаться.

Часть вторая

Светлые не захотели встречаться с Данилой, – тихо сказал Гаптен. – Боятся, что он окажется на стороне Тьмы...

– Не может быть! – прошептал я, – Они действительно так думают?!

– Они уверены, что воплощение Тьмы будет происходить через Нину, – Гаптен замялся, нас пугала сама мысль о том, что это предположение станет явью. – Ну, в общем. Тьма попытается это сделать через Нину. На что указывает множество косвенных признаков и пророчество о вавилонской блуднице...

До сих пор Светлые не придавали пророчествам Темных никакого значения. Но все изменилось, когда пророчество Темных о Копье Власти чуть ни сбылось.

– Нина обладает фантастическими способностями и может повлиять на Данилу, – продолжил Гаптен. – И в худшем может оказаться, что Данила...

– Перейдет на сторону Тьмы?.. – это все еще не укладывалось у меня в голове.

– «И дан ему был большой меч, чтобы взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга», – Гаптен близко к тексту процитировал строфу Апокалипсиса о Второй Печати.

– А что за пророчество? – Андрей поднял голову и посмотрел на Гаптена.

До этого он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и молчал.

– Текст пророчества о вавилонской блуднице путаный и невнятный. – Увидев, что Андрей приходит в себя и готов участвовать в разговоре, Гаптен заметно оживился. – Сложно сказать что-то определенное. Кое-кто из Светлых думает, что это пророчество не о воцарении, а о гибели вавилонской блудницы. Что, мол, в нем говорится, как остановить всадника Апокалипсиса со Второй Печатью. Поэтому-то они и взялись за Данилу. В смысле – Темные взялись… Чтобы он защитил вавилонскую блудницу.

Меня пробрала дрожь. Все сжалось внутри. И хотелось орать. Я был на грани истерики.

Андрей вдруг встал и подошел ко мне. Я сидел на стуле, словно парализованный. Он опустился на корточки, обнял меня за плечи и тихо сказал:

– Анхель, все нормально. Слышишь меня, пока все нормально. Нормально, ладно? Это только предположения, и все. Пока так, но мы можем ошибаться. И можем... Как выйдет – неизвестно. Не торопи события. Будущее – оно и есть будущее, ты же знаешь. И возможно все еще сто раз изменится. Не переживай. Ты просто очень эмоциональный. Не переживай, ладно?

От его голоса – спокойного, участливого – на душе сразу стало как-то светлее и легче. Простые слова. Честные. Я смотрел на Андрея и спрашивал себя: «Как он догадался? Как узнал, что со мной что-то не так? Что я вот-вот или заору, или просто сойду с ума?!» Он сидел чуть в стороне и не мог видеть моего лица. Но он понял, почувствовал. Догадался и помог. Протянул руку и вытащил из пропасти.

– Да, – прошептал я. – Все нормально. Я спокоен. Надо собраться... Но что с ним, Андрей? Как он может? Я боюсь его. Я не понимаю...

– Он, Анхель, просто влюбился, – печально улыбнулся Андрей. – И все.

– Но она... Она же лживая. Ненастоящая... Как?!.

Любовь – это такая штука... – Андрей встал, прошелся по комнате и, сделав небольшой круг, вернулся на свое место. – Она же – чувство, она против рассудка. Влюбленный живет святой надеждой сделать любимого человека счастливым. Он искренне верит: если любимый человек увидит глубину его чувства, поймет, как сильно тот его любит, то уже никогда не будет чувствовать себя несчастным! Никогда!

Влюбленный считает свою любовь великим, даже спасительным даром. Магическим, волшебным лекарством. От такого дара, считает он, просто нельзя отказаться! И чем несчастнее любимый, тем, часто, сильнее его любят. И чем активнее он отказывается от любви, тем, часто, настоятельнее ему ее предлагают.

Любовь – это желание большого подарка. Точнее – большое желание осчастливить любимого человека своим подарком, собой, своим чувством.

– Ты хочешь сказать, что Данила ей навязывается? – не понял я.

– Нет, не навязывается, – Андрей отрицательно замотал головой. – Ни один любящий человек не навязывается любимому. Нет! Тут другое. Тут надежда, тут мечта. Любящий уверен, что его любовь сотворит чудо, спасет любимого человека, преобразит его, сделает лучше, красивее, богаче, счастливее.

Вспомните «Спящую Красавицу» – поцелуй влюбленного принца снимает страшное проклятье, довлеющее над принцессой. Тот же сюжет и у Пушкина – в «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях», в «Белоснежке». Во всех этих сказках влюбленный мужчина оживляет «холодную красавицу», которая символически изображается мертвой или спящей. Своей любовью он пробуждает ее к жизни, делает счастливой! Понимаете?..

А еще есть «Аленький цветочек». Там уже любовь девушки спасает принца от заклятия старой ведьмы. В «Снежной Королеве» – Герда излечивает Кая. В «Щелкунчике» Гофмана такая же история. Здесь мужчины чаще всего изображаются уродливыми – Чудовище в «Аленьком цветке». Щелкунчик. Уродство – это тоже символ.

Оно символизирует грубость, черствость, жестокость. Кроткое женское сердце преображает «урода», делает его добрым, чутким, нежным, ласковым.

Короче говоря, это архетипический сюжет. То есть он повторяется из сказки в сказку, из мифа в миф. Он о чем-то очень важном, о чем-то сокровенном. Любовь не хочет навязаться, нет. Она рассчитывает перековать любимого, воспитать его. Ради лучшей жизни, конечно. Но как раз в этом и состоит ее главный парадокс...

– Андрей, а почему ты говоришь, что любовь против рассудка? – спросил Гаптен.

– Почему? – переспросил Андрей, словно удивившись моему вопросу. – Потому что настоящим «подарком» для тебя будет только то, что ты хочешь, то, о чем ты сам мечтаешь. Если же тебе что-то дарят, а ты в этом не особенно нуждаешься и не мечтал никогда, то это уже не «подарок», это хлам и причиненные неудобства.

Но любовь иногда доставляет влюбленному такую бездну страданий, что он и слушать не будет, если ему сказать, что в его даре любимый человек не нуждается. Влюбленный не поверит. Разве можно отказаться от того, что он выстрадал с такой болью?! Нет, это, на взгляд влюбленного, просто безумие!

А если любимый человек все-таки «почему-то» отказывается от его любви. То, рассуждает влюбленный, значит, он просто не видит, не понял еще или не дозрел. Вот дозреет, увидит, поймет – и тогда уж оценит! Вот тогда уж – да! «Но может быть поздно!» – этим влюбленный утешается. «И переждать не сможешь ты трех человек у автомата»... Великая иллюзия любви.

Андрей процитировал строчку из какой-то неизвестной мне песни. Гаптен понимающе посмотрел на него и грустно улыбнулся.

– Но Данила-то, Данила?.. – не понимал я. – Как же он?.. Он же ее совсем не знает!

– Он чувствует, – ответил Андрей. – Он же чувствует свое чувство... Но он нам сам об этом сказал. Сейчас он еще принесет в жертву своей любви дружбу, дело, все. И тогда его чувство совсем подорожает. Он Нине предложит поистине дорогой подарок... Только, боюсь, она его не оценит. Вряд ли она ждет парня из России... Пусть даже и Избранника.

– А я вот боюсь, что оценит. И что ждет... – Гаптен выглядел то ли смущенным, то ли озадаченным. – Я вам еще не все рассказал... Нина – ученица Катара, одного из Темных Посвященных. Помните?

– Катара? – удивился я.

– Кто это? – спросил Андрей.

– Ну, он же говорил тогда, на Встрече Двадцати Четырех... От лица Темных...

И тут я сразу же вспомнил этого человека с темным, землистым лицом, черной бородой, в одеянии, похожем на монашескую сутану.

– А-а-а... – протянул Андрей. – Его звали Катар?

– Да, это и был Катар, – подтвердил Гаптен. – Так вот, Нина... Она его ученица.

Андрей вздохнул и тяжело, с шумом выдохнул.

– Черт! Черт! Черт! – от отчаяния он трижды ударил кулаком по подлокотнику.

Я потерял дар речи.

– И Светлые думают, что все действительно в этой ее книге... – добавил Гаптен. – Она упоминается в пророчестве о вавилонской блуднице. Единственное, чего мы пока категорически не понимаем, это какова суть Второй Печати. Поймем, будет у нас противоядие. Не поймем – все.

 

Сэм проснулся, глянул на часы. Надо вставать. Сил никаких, но надо. Повернулся, посмотрел на вторую половину постели. Пусто. Одеяло откинуто, простыня слегка смята, на подушке длинный женский волос. Пощупал. Холодно.

«Она, что, ушла?!»– задав себе этот вопрос, Сэм не понял – обрадовался он такому исходу или нет. Странное чувство.

Сэм встал, натянул трусы. Его взгляд автоматически зафиксировался на собственном отражении в зеркальной двери шкафа. Очень ему идут эти трусы. Хорошее, загорелое тело. Пресс идеальный. Грудь надо чуть-чуть подкачать, и самую малость – икры.

Выглянул в окно. Солнечно. Потянулся, но это не доставило ему удовольствия. Прошел по коридору в кухню. Зашел и испугался. Не сильно и без особой причины. Как будто холодом по ногам.

Нина сидит на высоком стуле, закинув ноги на стол, и курит. Она любуется утренним Манхеттеном. Из квартиры Сэма открывается очень неплохой вид.

– А тебе идет моя рубашка, – сиплым после сна голосом сказал Сэм и свернул в ванную комнату.

Опорожнил мочевой пузырь, обтер лицо теплой водой, прополоскал рот и рассмотрел себя в зеркало над раковиной. По утрам вокруг глаз стали появляться небольшие синие мешки. Так не видно, конечно. Но если приглядеться, то есть. Сегодня особенно.

– Чай? Кофе? – Сэм заряжал кофеварку.

– Спасибо, – лаконично ответила Нина.

– Понятно, – недовольно ухмыльнулся Сэм. – А я буду кофе.

Управившись с кофейным аппаратом, Сэм встал напротив Нины, облокотившись пятой точкой на кухонную столешницу. Сложил мускулистые руки на груди, закинул ногу за ногу. По идее, любая женщина, застав его в таком виде – загорелого, идеально сложенного, в трусах от Кельвина Кляйна, на залитой солнцем кухне, должна была бы зайтись от восторга.

Но Нина не шелохнулась, даже не посмотрела в его сторону. Она продолжала пребывать все в той же вальяжной позе. Нина поочередно рассматривала то небо над Манхеттеном, то свои длинные, стройные ноги, лежащие на столе. И было видно, что оба эти объекта наблюдения доставляют ей истинное, неподдельное удовольствие.

«Вот сучка!» – думал Сэм, глядя на Нину и вспоминая подробности прошлой ночи.

Они занимались сексом с того самого момента, как познакомились – двадцать четыре часа назад. Диким, фантастическим сексом. Нина ведет себя в постели, как оголодавшая амазонка. Просто бешеная! Абсолютно без мозгов. Кажется, что она пребывает в состоянии непрекращающегося экстаза. Сексуальной истерики. Но... Но это только игра. Только.

Правда, Сэм понял это лишь ночью. Днем, занимаясь с Ниной сексом в нетривиальных местах – в кинотеатре, в общественном туалете, под столом в закусочной, на смотровой вышке, в цветочной оранжерее – он этого не замечал. Там эта холодность глаз казалась соответствующей обстановке. У преступника должны быть холодные глаза. Это правильно.

Но в постели, здесь, у него дома, ничего не изменилось. Нина продолжала быть холодной, показной. И хотя Сэм делал со своей стороны все возможное и невозможное, чтобы разжать эту скрученную в ней пружину, успеха он так и не добился. Нина, казалось, получала удовольствие только от одного: от производимого ею впечатления, от мужского шока.

Но Сэм – тертый калач. Он и не такое видел! На галлюциногенах, стимуляторах люди еще и не так зажигают... Впрочем, тут вся проблема именно в этом – они с Ниной ничего не принимали. Если бы у нее хоть что-то было, Сэм бы заметил. Обязательно. У него нюх. Но нет. Она чистая. Хоть олимпийский допингтест проводи. Но что же тогда с ней такое?!

У Сэма даже случился этой ночью приступ приапизма. Эрекция просто не спадала! Возбуждения, как такового, не было. Удовольствия – никакого. Но член стоял. Сэм не мог успокоиться. Но не сексуально, а психически. Нина занималась сексом, как мультяшный персонаж, как героиня японской анимационной порнографии. Она как нарисованная. Не живая. Машина.

– У тебя проблемы с оргазмом? – спросил он.

Нина обернулась и пригвоздила Сэма взглядом:

– Нет. У меня нет проблем с оргазмом.

– Но ты не кончаешь?.. – Сэм занервничал.

– Ты хочешь сказать, что я с тобой не кончаю? – улыбнулась Нина.

Этот ответ и эта улыбка привели Сэма в бешенство. Но он и виду не подал. У него железное правило: никогда не показывай женщине того, что у тебя на уме. Еще с малолетства Сам уяснил, что подобная откровенность ничем хорошим не заканчивается. Сначала ты рассказываешь женщине о себе, а потом она использует это против тебя. Намеренно и изощренно. Обязательно.

Впрочем, хорошо, что она это сказала. Теперь Сэм может не задавать целую серию запланированных вопросов. И так все понятно. Она с ним соревнуется. Вчера весь день была как заведенная. Но это не потому, что он такой сексуальный. Просто он не сдавался. Ни на секунду. Он продолжал ее гнуть, а она делала вид, что это ее лишь возбуждает.

Сэм должен был сдаться. Пасть на колени и восторженно застонать: «Боже мой, ты такая особенная! Ты меня затрахала! Как ни одна женщина! Я просто умер!». А Сэм ничего такого не сказал, даже вида не подал. Просто мчал всю дорогу, как на автомобильном ралли. Мчал, мчал, мчал... Он выдохся. А она даже не запыхалась. Ей, конечно, он этого не показал, но он выдохся.

На его молчаливый вопрос в четыре часа утра: «Еще?» – торжествующая, властная, спокойная, даже безмятежная улыбка-ответ: «Сколько хочешь. Тебе меня не сделать!»

– Никогда не мог понять, зачем женщины имитируют оргазм... – Сэм сделал ответный ход конем: едкость взамен на едкость. – Понравиться хочешь?

– Я слишком влюблена в себя, чтобы хотеть этого... – Нинино лицо озарилось улыбкой юного Нарцисса.

 

Сначала у них все было хорошо. Сэм рассказал новой подружке, что он актер. Он это делает всегда, и это почти всегда срабатывает. А когда понял, что девушка еще и с прибабахом, добавил, что играет в спектакле о маркизе де Саде женскую роль. Эта подробность на подобных женщин и вовсе действует безотказно.

Женщины повернуты на том, чтобы мужчинa их «чувствовал». Но что значит – «чувствовать женщину»? Угадывать, чего она хочет? Нет, это не совсем то. Если слишком хорошо угадываешь, они начинают капризничать. Понимать их «женскую душу»? Ну, наверное... Хотя главное – просто притвориться женщиной.

Сэм освоил это мастерство абсолютно. Но сегодня у него ничего не получалось.

– А ты не пробовала просто отдаться? – Сэм сказал это грубо, почти с наездом, но не истерично.

Нина удивленно посмотрела на Сэма. На миг ему показалось, что она не поняла, не расслышала его вопроса.

– Просто отдаться мужчине? – повторил Сэм, но уже другим, выпытывающем тоном. – Потерять свое «я», раствориться в нем? Насладиться... Только секс... Или любовь? Влюбиться...

– Отдаться?! – Нина вдруг расхохоталась. – Это когда я тебя трахаю?..

Первым его импульсом было желание убить Нину. Прямо тут, на месте. Но Сэм сдержался. Просто больная баба хочет вывести его из себя... Ничего не получится. Не на того напали.

– Ты – меня? – Сэм скорчил улыбку высокомерного могущества из роли Короля-Солнца. – Забавно...

Теперь нужно было сделать вид, что ему этот разговор наскучил. Он снова повернулся к своему любимому кофейному агрегату. Вода согрелась. Сэм нажал на кнопку, и в чашку полился отменный, дивно ароматный кофе.

Сэм сел за стол. Нина потянулась и убрала с него ноги.

– Или оставить? – улыбнулась она.

– Как тебе будет удобно, – улыбнулся он в ответ.

– Нет, как тебе, – почти пропела она и снова улыбнулась.

– И ты говоришь, что все происходит, как написано в твоей книге, – Сэм решил сменить тему разговора.

– Да.

– И там есть это утро? – Сэм даже не спросил – он выразил уверенность в своем сомнении, он сыронизировал.

– Да.

– И сегодняшний день? – Сэм как-то напрягся.

Если бы он совсем не знал Нину, то было бы понятно, что она врет. Или просто так играет, забавляется. Но на Нину это не похоже. Ей нужно быть «бьюти и прити». Всегда. Поэтому врать, да так... Чтобы тебя взяли за задницу?.. Нет, это не в ее стиле. Не может быть!

«Бьюти и прити» – личное выражение Сэма, он произносит его с особенным, специфическим акцентом. Это выражение характеризует человека, для которого состояние его ногтей, например, важнее третьей мировой войны. И не дай бог кто-то заметит, что с его ногтем на правом безымянном пальце ноги что-то не так! Он непременно умрет от пережитого стресса.

У Нины, впрочем, особая форма «бьюти и прити». Ногти у нее тоже должны быть идеальными. Это факт. Но если с ними – с этими ногтями – что-то и случится, Нина убиваться не будет. Она улыбнется и скажет: «Только у меня мог так сломаться ноготь!» или «Как я обожаю свои заусенцы!» И не с ужасом, а с восторгом.

Но, как бы там ни было, глупо так безбожно подставляться и врать. Ведь Сэм может легко ее подловить и вывести на чистую воду. Это же такой удар по реноме! Скандал! «Нина лгунья и фантазерша!» Неужели эта властная победительница, которая «его трахает», может так подставиться?! В это верится с большим трудом.

– И сегодняшний день, – ответила Нина. – Он тоже там есть. В моей книге...

Она сказала это так, словно сделала Сэму одолжение. Протяжно, нараспев, но без удовольствия. Абсолютная уверенность...

– Нина, ты это серьезно? – Сэм чуть не прыснул со смеху. – Ты в своем уме?!

Нина посмотрела на Сэма, как на полное ничтожество.

– Сегодня мы пойдем в твою студию. Впрочем, не в твою. Это студия Клорис. Кстати, вопреки твоим опасениям, Клорис будет рада нашему знакомству. А вот твой друг – Раймонд – станет бледным, как полотно. Все закончится скандалом. Так будет сегодня.

У Сэма закружилась голова. Он с трудом взял себя в руки. Откуда она может все это знать?! Про Клорис он ей не рассказывал. Или рассказывал?.. Нет, Сэм никогда не говорит девушкам, что его театральный режиссер – женщина. Это принцип. Про Раймонда?.. Что он друг Сэма?

Ну, положим, она уже знала про нашу студию. Просто не призналась в этом. Тогда все встает на свои места – Клорис, Раймонд. Но откуда она знает, как он будет выглядеть?! И про скандал?! Впрочем, про скандал и про то, как он будет выглядеть – это она могла и придумать. Это неизвестно.

Но ведь станет известно?! Рассчитывает на совпадение?! Или действительно все, о чем она говорит, – правда?.. Ее книга... Эти истории об Учителе, медитативных путешествиях. О том, что в детстве ее вывезли из России, потому что на ней лежит какое-то страшное проклятье, связанное с этой страной...

– И по поводу секса, – Нина, словно ждала этой растерянности Сэма, словно специально ее добивалась. – Да, я кончаю во время секса. Что с того? Просто это не приносит мне никакого чувства удовлетворения. Когда мужчина начинает меня трогать, я вылетаю из тела и наблюдаю за этим со стороны.

Мое тело занимается сексом – ему это нужно. Но я – нет. Я нахожусь сверху, и вижу все сверху. Это как порнофильм. Самый красивый порнофильм. Я в нем прекрасна... Но это низшие энергии. Они убивают. Это для низших существ.

Секс в медитации – это другое. Когда ты выходишь из тела, и только в этот момент к тебе присоединяется другой. Ко мне приходит мой Учитель, и я наслаждаюсь Им. У духа нет пола. Это чистый обмен энергиями, никто ни у кого ничего не крадет.

Нина говорила это так – с такой силой, с такой убежденностью в голосе, что Сэм вдруг почувствовал себя ничтожеством. Ничтожеством, которое на протяжении суток что-то из себя выжимало, пыжилось, старалось, а за ним просто наблюдали. На него смотрели, как на вещь, как на игрушку, предназначенную для достижения физиологической разрядки. И при этом он был как на экзамене, сдавал строгому судье нормативы. Она получала удовольствие, но не удовлетворение. Она утверждала над ним собственное превосходство и ненавидела. Она кончала, но не растворялась в оргазме. Она его сделала.

Сэм это так не оставит. За ним ответный ход.

 

Не может быть! Она – русская? – Гаптен недоуменно посмотрел на Андрея.

– Я не ослышался?

– Выходит, что да, – пожал плечами Андрей. – Странное, конечно, совпадение...

Меня же интересовал совсем другой вопроса

– Но вы поняли, о каком проклятье, связанном с Россией, шла речь?

Гаптен и Андрей ответили хором:

– Нет.

– Послушайте, а где Данила? – Андрей повернулся на кресле и осмотрелся.

– Действительно, нет, – подтвердил Гаптен. – Странно. Мы тут об этой девушке столько всею нового узнали, а его нет...

Что-то внутри меня дрогнуло. Я вскочил с места и бросился искать Данилу. Первым делом я побежал в наши гостевые комнаты, потом в буфетную, в спортзал, в библиотеку. Данилы нигде не было. У меня началась паника. Я, как полоумный, мчался по длинным коридорам аналитического центра Гаптена...

– Данилу не видели? – спрашивал я, останавливая сотрудников, заглядывая в комнаты и кабинеты. – Данилу не видели?! Видели?! Давно?..

Судя по всему, мы были последними, кто видел Данилу в бункере. Никто из сотрудников аналитического центра не дал мне никакой обнадеживающей информации.

Я наткнулся на Андрея с Гаптеном в одном из коридоров, недалеко от аппаратной внешней защиты.

– Анхель, ты только не волнуйся, ладно? – попросил Гаптен, и по его тону я понял, что никаких хороших новостей для меня у них нет. – Пойдем. Я тебе покажу...

Мы вошли в аппаратную внешней защиты, где находились два человека и много мониторов. Здесь ведется видеонаблюдение за внешним контуром. Бункер расположен на территории бывшего военного полигона и огорожен бетонным забором. Вся местность вокруг забора просматривается круглосуточно. Гаптен попросил прокрутить пленку.

На пленке Данила. Он уже за пределами территории. Бежит прочь по бетонной дороге в направлении шоссе. Сотрудники внешней защиты заметили Данилу, но никто из них не подумал, что это несанкционированный и ни с кем не согласованный выход. Им и в голову это не пришло. Они, конечно, удивились, но тревогу бить не стали.

– Господи, ну куда ты, Данила? Куда?! – кричал я, глядя на монитор.

– В Нью-Йорк, – озабоченно сказал Гаптен.

– Нужно его задержать и вернуть! – воскликнул я.

Мне это казалось логичным. Ведь если человек не в себе, то его берут под опеку и защищают. А Данила не в себе. Теперь это совершенно очевидно. И он, конечно, не виноват. Нина виновата. Но что уж теперь поделать? Нужно, значит, охранять его от него самого.

Андрей высказался на этот счет просто:

– Анхель, но это ведь его право... Мы не можем.

Меня это потрясло. Меня потрясло то, что я додумался до захвата, до ареста собственного друга. А, казалось бы, логичный и прагматичный, Андрей проявил такое... Не знаю, что это, сказать – благородство, великодушие? Нет, неправильно. Понимание и доверие. Еще, может быть, уважение. Мне стало стыдно.

– Да не страшно, – сказал вдруг Гаптен... – Я поставил задачу. Его будут охранять. Как президента. Волос с головы не упадет. Боюсь я Темных. Чувствуется, они сейчас ничем не погнушаются... А до Нью-Йорка Данила все равно не доберется. Виза нужна американская, билет надо купить. Нет, никак не успеет. Никаких шансов.

– Ой ли, – Андрей озабоченно покачал головой.

 

На душе неспокойно. Мы вернулись в помещение центрального узла – туда, где обычно просматриваем информацию. Но связь с Нью-Йорком пока так и не установили. Мы постояли, посмотрели на серые глаза экранов.

– В Нью-Йорке сейчас утро, – сказал Гаптен. – У нас – время обеда. Пойдемте, поедим чего-нибудь.

Находясь в бункере и сутками глядя на экран, теряешь ощущение времени. Никогда не знаешь наверняка, что сейчас – день или ночь, утро или вечер. Но есть действительно хотелось. И мы отправились в буфетную.

– Нам нужно понять суть Второй Печати, – Гаптен был в замешательстве. В отсутствии Данилы именно на него ложилась вся мера ответственности за исход наших поисков. – У кого-нибудь есть соображения на этот счет?

– У меня – нет, – признался Андрей. – С Первой Печатью как-то все понятнее было. Мне, по крайней мере, так кажется. Копье Власти, первый Всадник – «и вышел он как победоносный, и чтобы победить». Все про власть – от начала и до конца. А здесь что?.. «И дано было взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга». Что это может значить? «Взять мир с земли». Я не знаю. Нет.

Гаптен повернулся ко мне:

– Анхель, а ты что думаешь?

– А я, Гаптен, думаю о Даниле, – ответил я. – Что с ним? Не случится ли чего? Беспокоюсь. Не сосредоточиться никак. И еще сейчас – с этим «задержанием»... Ну, что на меня нашло? Как вообще мне могло такое в голову прийти?! Сам не понимаю... «Давайте задержим Данилу!» Это надо же... С перепугу, наверное. Страшно мне за него. Да и сам он меня напугал. Не могу... Не знаю... Прости.

Гаптен задумался. И мне вдруг показалось, что он как-то особенно воспринял наши с Андреем слова. Он словно услышал в них что-то такое, о чем мы и не думали, когда говорили.

– Послушай, Андрей, а ты можешь дать мне психологический портрет Нины? Ты, как психолог, что думаешь?

Андрей грустно улыбнулся:

– Я надеюсь, ты меня не о диагнозе спрашиваешь? Потому что диагноз я говорить не хочу. Да он и не поможет, я думаю.

– Нет. Но скажи главное. Суть... Она же странная. Правда?

– Да у меня вообще ощущение, что это две разные женщины – одна с Раймондом, другая с Сэмом! – подтвердил я.

– Нет, женщина определенно одна, – Андрей задумался. – Суть, значит... Суть в эгоцентризме. Помните Первую Скрижаль? Она об отказе от собственного «эго», от «я». Эгоцентризм – это, наоборот, усиление собственного «я».

Когда вы освобождаетесь от привязанностей, вы обретаете подлинную свободу. А главная наша привязанность – это наше представление о самих себе, то есть наше «эго».

Так вот, эгоцентрики – это люди, зацикленные на своем «я» они держатся за него всеми силами, цепляются за него. Впрочем, когда я думаю об эгоцентриках, мне приходит не ум не Первая, а Вторая Скрижаль...

– О Другом? – не понял я. Андрей заметно оживился:

– Именно, Анхель! Именно! Понимаете, эгоцентрики категорически не хотят принимать другого человека таким, какой он есть. Все в этом мире должны быть только такими, как им нужно. Так, чтобы эгоцентрику было удобно. Чтобы было удобно его «эго». Понимаете?.. Не знаю, как это лучше объяснить...

Андрей посмотрел на нас, а мы на него. Он понял, что придется объяснять:

– «Эго» – это представление человека о себе и об окружающем его мире. Например, человек считает себя умным. Имеет право. Но имеет ли он право требовать от других, чтобы они думали так же? Человек, свободный от уз «эго», не рассердится, если кто-то назовет его дураком. Более того, он скажет: «Очень может быть». А эгоцентрик возненавидит того, кто назовет его глупым. Возненавидит и будет мстить – прямо или косвенно. В его мире все должны думать о нем, что он умный. В противном случае, они враги, и он объявляет им войну...

– «И дано было взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга», – тихо сказал Гаптен.

– А почему ты вспомнил именно Вторую Скрижаль Завета, а не Первую? – все еще не понимал я. – То есть не про отказ от «эго», а про то, что нужно увидеть в другом человеке Другого?

– В мире эгоцентрика другим людям предписаны определенные роли, – продолжал Андрей. – Они для них куклы, марионетки. Эгоцентрика не интересуют чувства, мнения людей. Эгоцентрик не принимает в расчет их ситуацию, их обстоятельства. Люди для них не живые. Они должны или восхищаться эгоцентриком, или умереть. Грубо говоря, конечно. Но это действительно так. Именно эгоцентрики используют это крылатое выражение: «Он для меня умер». Ну а мне всегда в таких случаях хочется спросить: «А жил ли?» Впрочем, можно не спрашивать. В мире эгоцентриков нет живых людей, отсюда и их жестокость. Они жалеют только себя, входят только в свое положение, преследуют только свои цели. Люди для них – средства. Они неживые...

– Ага! – ухмыльнулся Гаптен. – Изобразительные...

– Что? – Андрей встрепенулся. Он был так увлечен своим объяснением, пытаясь растолковать нам, что к чему, что не поймал этой шутки. – Изобразительные?

– Ну... – Гаптен для большей ясности покрутил перед собой руками. – Люди – средства. Изобразительные... Дама там у нас одна есть. Книжку пишет. И люди у нее – средства, изобразительные.

– Да, да! – подхватил Андрей. – Краски и кисти. Абсолютно! В общем, вы поняли.

Андрей облегченно вздохнул. Он всегда прилагает максимум усилий, чтобы быть понятным. Это профессиональное. Как психолог, он очень хорошо знает: если люди считают, что они поняли тебя правильно, это еще ничего не значит. Часто они понимают что-то свое, а не собеседника. Но пребывают в полной уверенности, что они «поняли его правильно». Андрей называет это иллюзией взаимопонимания.

Поняли тебя или не поняли, можно узнать только одним способом, – говорит Андрей, – по поступкам. Если тебе сказали, что тебя поняли, а продолжают действовать способом, против которого ты выступал, тебя не поняли.

– Боже мой! – я даже вздрогнул. – Это же я только что так с Данилой...

Я пережил шок. Когда Данила влюбился в эту Нину, он для меня словно перестал существовать. Не абсолютно, конечно. Но в каком-то смысле. Я боялся с ним разговаривать, сетовал на него. И еще я очень расстраивался, что больше на него нельзя рассчитывать. Что он неадекватен и поэтому не может принимать участия в дальнейших поисках.

Андрей так долго растолковывал нам чувства, которые испытывает влюбленный человек. А я даже не потрудился соотнести это с Данилой, с его чувствами. Словно вытеснял эту информацию: «Да, где-то там есть влюбленные люди. Да, они переживают, мучаются, мечтают изменить любимого человека... Но это не Данила. У Данилы – блажь и глупость. Ему надо Печать искать...».

Получается, я тоже эгоцентрик. Так, значит, это общий грех? Как и стремление к власти, к контролю? Другие люди – лишь средства, они мертвые. Вторая Печать! «И дано было взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга»...

– Связь восстановлена. Мы принимаем информацию! – доложил один из сотрудников Гаптена.

Мы вскочили со своих мест и бросились в центральный узел.

 

Нина и Сэм уже были в мастерской Клорис. Огромное, жадно залитое солнцем пространство. На пятьдесят седьмом этаже небоскреба. Вместо стен – окна от пола до потолка. А вокруг – небо. Много неба. Полное ощущение полета.

– А знаете, я летаю во время медитаций, – Нина нежно смотрела в глаза Клорис и держала ее за руку. – Вы ведь верите, что это возможно? Это настоящие путешествия! Нашего тела не существует. Мы можем летать, где и когда захотим! Я бываю в разных местах. Иногда там, где уже была. Но чаще – в неизвестных. Там интереснее. Я люблю все новое, необычное. И здесь, у вас, я уже была. Пролетала. Несколько месяцев назад. Мое тело находилось в Лондоне, а дух направился через океан.

О, Клорис!.. Путешествие над Атлантикой было фантастическим! Снизу безграничная водная гладь, сверху – такое же бескрайнее небо. И завораживающее ощущение, когда ты с бешенной скоростью мчишься над поверхностью океана. Будоражащий запах морской роды и микроскопические брызги. Кончик твоего носа всего в нескольких сантиметрах... И ты смотришь туда, в глубину. А потом переворачиваешься, и тебе открывается небо! Теперь уже оно любуется твоим полетом...

И вот я так летела, летела. И мне уже хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Я подумала – куда я лечу? Зачем мне в Америку? Зачем мне к людям? Лучше я буду здесь, как белая чайка, кружить между океаном и небом. Но нет, что-то звало меня. Подталкивало изнутри. И я поняла, что должна, пройти этот путь. До конца. И вот – Нью-Йорк. Я не ожидала. Даже испугалась. Он был совсем темный. Зачем я здесь?!

Я пролетала между башнями небоскребов. Стало жутко. Захотелось немедленно выскользнуть из этого лабиринта. Скорее – обратно, к морю! Но вдруг я остановилась. Замерла, зависла между небоскребами. И почувствовала, что меня держит рука. Огромная, властная. Я подняла голову и увидела вторую руку – там, над океаном. Она стояла, похожая на церковь, увенчанную куполами. Между облаков, над водами.

И я как бы услышала – «Стой! Остановись!». Машинально, не знаю почему, я повернула голову... И увидела вас! Да, Клорис! Да! Я увидела вас! Я была вот здесь, прямо вот здесь, за окном. И я видела вас! И я поняла, что должна обязательно найти вашу студию. Приехать к вам. Во что бы то ни стало! И я нашла, Клорис! Я нашла!

– Странно, что это было ночью, – как-то вдруг озадачилась Клорис, подыскивая подходящее объяснение возникшей нестыковке Нининого рассказа с реальностью. – Я панически боюсь бывать здесь ночью. Но, впрочем, вы же не отсюда, вы могли не понять, перепутать. Возможно, это была и не ночь...

– Я думаю тут другое, – Нина чуть понизила голос и стала говорить тише, а ее лицо обрело заговорщицкие черты. – Возможно, это были не вы, а... ваш дух. Наши души во сне путешествуют. И, наверное, ночью ваша душа приходит сюда, чтобы творить!

Вы поэтому и боитесь бывать здесь ночью, Клорис! Ночью тут живет ваша душа! Ночь – это ее время. Она творит, Клорис! Она творит здесь по ночам, пока ваше тело спит. Она творит, вдохновляясь потрясающим ночным видом, который открывается из этих окон!

– Вы прекрасны, Нина, прекрасны! – воскликнула Клорис. – Я так рада, что встретила вас! У вас потрясающая энергетика! Потрясающая!

– Что вы, Клорис! – замахала руками Нина. – Это вы, это все вы! Я так впечатлена нашей встречей! Все правильно! Я должна была к вам приехать! Это знак судьбы! Вы ведь верите в Судьбу, Клорис?

– Когда я вижу вас, золотце, да!

Клорис – низкорослая, полная женщина с редкими, всклокоченными, крашенными в рыжий свет волосами. На вид – лет шестьдесят, шестьдесят пять. Одета слегка мужиковато – в обтягивающие штаны, которые кажутся просто огромными. Поверх тонкой блузки, смело открывающей грудь, незастегивающийся пиджак. И множество странных украшений под самой шеей – какие-то подвески, кулоны, амулеты.

– И вы действительно пишите книгу о Саде! – продолжала восхищаться Клорис. – Невероятно! Просто невероятно! Хотите порежиссировать сегодня?

– Ну что вы! Я была бы счастлива! Но как я могу?! Нет, конечно нет! Это было бы восхитительно!

– Мальчики, – командным голосом позвала Клорис. – Раймонд, Сэм, Мартин! Живо сюда!

По разным углам комнаты отдельно друг от друга сидели трое мужчин. По зову Клорис они встали, словно зомби, и медленно подошли к двум женщинам, расположившимся на большом красном диване.

Раймонд – белый как полотно. Он не смотрит ни на Сэма, ни на Мартина. Он смотрит как-то странно перед собой. Кажется, что если рукой провести у него перед лицом, он ничего не заметит, не среагирует. В крайнем случае, потеряет сознание и упадет.

Сэм напряжен. Он самый красивый из них всех. Гнев ему идет. Мускулистый, загорелый. Желваки играют на скулах. Взгляд бешеный, как у хищника, оказавшегося в клетке. Кажется, дай ему сейчас боксерскую грушу, он и ее отправит в нокаут.

Мартин, обычно похожий на гигантскую каплю, которая свешивается неизвестно откуда и неизвестно когда упадет, сегодня, напротив, как-то особенно энергичен. Складывается впечатление, будто бы он что-то празднует. Какое-то торжество...

Он единственный смотрит на Нину.

– Каждый раз мы делаем с текстом Мисимы новое упражнение, – Клорис поднялась с дивана и взяла Нину под локоть. – Мне важна не драматургия пьесы. Это все искусственное. Мне важна драматургия текста. Как актер переживает текст. Что происходит с актером, когда он соприкасается со словами. Дорогая, я понятно рассказываю?..

– Абсолютно! И вы настолько правы! – воскликнула Нина. – Я даже думаю, что в этой пьесе и персонажей-то нет. Один сплошной текст! Как мантра. Герои созданы только для видимости. Ведь мы так никогда и не узнаем, что у них на самом деле за душой...

– Боже мой! – Клорис была в непередаваемом восторге. – Не может быть! Вы тоже так думаете! Чудо! Чудо! Мне вас Бог послал, дорогая! Право, право! Можно я вас поцелую, Нина? Можно?

– О да, конечно!

Они расцеловались.

– Ну, тогда все! Все-все! – затараторила хихикающая от удовольствия Клорис. – Нина, вы все знаете лучше меня. Давайте! Я буду наслаждаться! Какой кусок вы возьмете?..

– Я думаю, – монолог графини о стране порока? – предложила Нина.

– Да! Замечательно! Прекрасный выбор! – Клорис плюхнулась на диван. – Пусть они выдергивают друг у друга фразы... Как вы думаете, Нина? Пусть вырывают!

– И даже пусть дерутся! – глаза Нины вспыхнули холодным, мертвым светом. – Валяются на полу! Рвут друг друга на части!

– Вы гений, Нина! Вы – гений! – Клорис вся светилась. – Давайте!

 

Я не помню слов, – соврал Сэм. – Мне нужен текст.

Он пошел в сторону двери. Медленно, оглядываясь по сторонам, как человек, желающий показать, что он хозяин этой территории. Взял сумку, начал рыться в бумагах.

– Слова? – Раймонд, бывший до этой секунды как в ступоре, стал вдруг похож на разбуженного лунатика. – Нужны слова?.. Что мы играем?..

– «Страну порока», – ухмыльнулся Мартин, казавшийся сейчас эталоном спокойствия и душевного равновесия.

Раймонд вздрогнул, заметив Мартина рядом.

– Мне тоже нужны слова, – сказал Раймонд, отошел чуть в сторону и принялся перебирать какие-то бумаги, стопкой лежавшие у дивана.

– Мальчики! – рассердилась Клорис. – Да что с вами такое?! Куда?! Как вы забыли слова! Какая ерунда! Мы уже второй год работаем с этим текстом! Не может быть!

– Давайте я начну, а они пока вспомнят, – предложил Мартин.

– Да, пожалуйста, – сказала Нина и улыбнулась. – Только сядьте на пол. И я с вами рядом. Со слов – «Альфонс болен...» Только тихо, шепотом...

Мартин сел на пол и зашептал:

– Альфонс болен... Но если отвести от него людской гнев и приложить все усилия к исцелению... Господь смилостивится... Рано или поздно... Счастливые дни еще вернутся...

– Хорошо, очень хорошо, – прошептала Нина.

Она тоже сидела на полу, напротив Мартина. Лицом к лицу. И дикими глазами смотрела в его глаза. Он улыбался.

– Но как нам убедить больного?.. – продолжил Мартин, стелясь по полу своим грузным телом, словно змея. – Как избавить его от недуга, если недуг этот доставляет ему наслаждение?.. Болезнь маркиза сладостна, в этом все дело... Постороннему глазу его недуг кажется ужасным, но за острыми шипами скрывается благоуханная роза...

– Потрясающе... – прошептала Клорис, глядя на то, как Нина, также стелясь по полу, повторяет движения Мартина. – Раймонд, продолжай!

Раймонд сидел на корточках, рядом с диваном. По команде Клорис он поднял голову и странно посмотрел на эту извивающуюся перед ним пару – Нину и Мартина.

– Подумать только… А я ведь уже очень давно, очень давно знала, куда это приведет! – голос Раймонда дрогнул, ему показалось, что текст пьесы зазвучал в его устах слишком двусмысленно. – Я видела этот зловещий плод, ныне наполненный ядовитым соком, когда он был еще совсем зелен. Почему я не раздавила его тогда?..

– Сэм, теперь ты! – приказала завороженная Клорис.

Сэм все еще продолжал стоять у дверей, метрах в пятнадцати от остальных.

– Полагаю, что, если бы вы его раздавили, – прокричал он оттуда, – Маркиз бы просто умер! Плод, о котором вы говорите, это апельсин. Только вместо сока в нем алая кровь Альфонса... Сударыня, мой авторитет в области порока настолько велик, что имеет смысл послушать меня со вниманием...

Сэм сказал это так, словно сейчас он действительно расскажет всю правду. Правду о Нине!..

– Мартин... – прошипела Нина, требуя, чтобы он немедленно продолжал.

– Порок – это целая страна, – Мартин улыбнулся, продолжая смотреть Нине в глаза. – Страна, в которой есть абсолютно все: хижины пастухов, ветряные мельницы, ручьи, озера... Впрочем, там есть и глубокие ущелья, пышущие огнем и серой, дикие пустыни. Вы найдете там заброшенные колодцы и дремучие леса, в которых обитают хищные звери... Вы следите за моей мыслью?..

– Да! – подхватила Нина. – Это поистине необъятная страна, процветающая под покровительством небес. И что бы ни стряслось с человеком, причины следует искать там, в той стране... Я расскажу вам о своем детстве... Вы сможете лучше меня понять. Ребенком и даже позднее, уже девочкой-подростком, я смотрела на мир как бы через подзорную трубу... Но только повернутую раструбом к себе. Так научили меня родители и все окружающие... Так велит общественная мораль и традиционное воспитание...

– Я смотрела в эту перевернутую подзорную трубу, – прервал ее Раймонд и так неожиданно, так эмоционально, что все вздрогнули. – Я смотрела в эту перевернутую подворную трубу и видела очаровательные газоны, совсем крошечные, с зелененькой травкой, Вокруг нашего дома. Моей детской душе было хорошо и спокойно от этого невинного, игрушечного пейзажа. Я верила, что, когда вырасту, газоны просто станут пошире, а травка повыше. И я буду жить так же, как все вокруг – счастливо и безмятежно... Но вдруг, сударыня, в один прекрасный день со мной происходит нечто...

– Без всякого предупреждения, – кричит Сэм и, угрожающе топая ногами, идет на Нину, – без малейшего намека – просто приходит, и все! Внезапно осознаешь, что смотрела на мир не так!

– Что, оказывается, глядеть-то надо было не в большое окошечко, а в маленькое! – фальцетом кричит Раймонд и вскакивает. – И все в твоей жизни переворачивается!

В глазах Нины зло и испуг. Она переворачивается на спину и замирает, опершись на руки и поджав ноги.

– Я не знаю, когда это открытие сделал маркиз, – говорит Нина, глядя с пола на двух нависающих над нею мужчин – Раймонда и Сэма. – Но такой день был и в его жизни... Наверняка был... Неожиданно его взору открылось то, о чем он и не подозревал! Он увидел, как из далеких расщелин поднимаются языки желтого пламени... Он заглянул в кроваво-красную клыкастую пасть зверя, высунувшегося из чаши... И он понял: его мир безграничен, и есть в этом мире все. Абсолютно все! И потом ничто уже не способно было удивить маркиза...

– А марсельская история с отравленными анисовыми конфетами, которую вы упомянули, – Мартин встает с пола, как бы закрывая собой Нину от Раймонда и Сэма, – Что ж... Это совершенно невинный эпизод... Мальчик, играя, оборвал бабочке крылья... Только и всего...

Повисла тяжелая пауза. Словно смерть зашла сейчас в эту залитую солнцем студию и трижды взмахнула своими черными крыльями. Трое мужчин стояли вокруг одной лежащей на полу женщины и с ненавистью смотрели друг на Друга.

– Все равно я ничего в этом не пойму, – Клорис продолжила с дивана текст пьесы. Она сказала это медленно, вдумчиво, словно догадалась, что все развернувшееся перед нею действо имеет глубокий подтекст. – Ничего не пойму... Как бы красноречиво вы ни объясняли...

– Занавес! – крикнул Мартин и, то ли по собственному решению, то ли не выдержав направленных на него взглядов, опустился, чтобы поднять с пола Нину.

Нина вскочила на ноги и отряхнулась.

– Мартин, вы потрясающий! – руки Нины были на его плечах, она смотрела Мартину в глаза и льнула к нему всем телом. – Я была просто заворожена! Величайший талант! Вы гений, Мартин!

Сэм и Раймонд стояли у нее за спиной и с ненавистью смотрели на Мартина. Сэм уже знает, что Раймонд страстно влюблен в Нину. Раймонд понял, что Сэм спал с ней, как только те появились в студии на репетиции.

Только Мартин думает, что «он их сделал» как актер...

 

Я был ни жив, ни мертв, посмотрев эту сцену. Да и мои друзья тоже. На пятьдесят седьмом этаже одного из нью-йоркских небоскребов сейчас происходило что-то действительно ужасное. Что-то дьявольское... Чудовищная, хищная, отрицательная энергия! Мы чувствовали ее даже здесь, в России!

Причем мы ведь получаем непрямую информацию. Она закодирована, пропущена через информационную матрицу и заново восстановлена со значительным изменением параметров. То, что мы видим, – это искусственная картинка. Но даже она излучала отрицательные волны и заставляла нас содрогаться!

– Гаптен, а что у нас с параметрами сгущения? – спросил Андрей, едва мы перевели дух.

Гаптен посмотрел на экран своего компьютера.

– Получается, – сказал он через минуту, – что если все пойдет так же, как было в случае с Копьем Власти, то до воплощения Тьмы остаются еще сутки. Да, примерно одни сутки.

В дверь постучали, и на пороге центрального узла появился один из сотрудников Гаптена – встревоженный, запыхавшийся.

– Гаптен, на Данилу совершено покушение... – выпалил он.

– Черт! Так я и знал! – закричал Гаптен. – Что с ним?!

– Да все в порядке... Но сам факт...

– А что, что случилось?! – я был в шоке.

– Автомобильная авария, – ответил молодой человек. – Мы бы подумали, что случайность, но перед этим...

– Господи, да что же такое! – у Гаптена затряслись руки. – Не томи!

– Перед этим произошел обрыв высоковольтного кабеля. Данила чуть было не пострадал. Мы нейтрализовали угрозу. Подумали, что случайность... А вот две случайности подряд...

– Да... Две темные случайности... – Гаптен схватился за голову. – Что же делать-то?

– Надо еще раз попытаться его отговорить! – сказал я. – Я уверен, что он прислушается к нашему мнению. Ведь уже есть факты!

– Но он не знает, что его охраняют? – спросил Андрей.

– Нет, не знает, – замотал головой Гаптен.

– Ему, по крайней мере, нужно об этом сказать, – Андрей серьезно посмотрел на нас с Гаптеном. – Чтобы он мог прибегнуть к помощи, если потребуется...

– Да, да! Ты совершенно прав! – согласился Гаптен. – Кто будет с ним говорить?

Повисла пятисекундная пауза. Мы были в некоторой растерянности. Я чувствовал себя неловко. Я стыдился своего прежнего желания заточить Данилу в бункере, как узника, ссылаясь на его «неадекватность». Гаптен был против ухода Данилы. Так что тот от него, по сути, сбежал...

– Могу я поговорить, – предложил Андрей. – Но я боюсь, он на меня больше всего сердится. Думаю, лучше всего будет, если это все-таки сделает Анхель.

– Да, надо мне, – согласился я.

Мобильный телефон Данилы был занят.

– Кому он может звонить? – недоумевал я. – Телефон точно у него?

Гаптен уточнил у службы охраны.

– Да, точно, – подтвердил он. – Но давайте вот что сделаем: свяжемся с руководителем группы охраны и попросим его передать Даниле трубку.

Так и сделали.

– Але, Данила? – Я безуспешно пытался скрыть дрожь в голосе. – Это Анхель.

– Вы что, следите за мной?! – Данила был вне себя от бешенства. – Господин, что передал мне трубку, это мой хвост? Я правильно понимаю?!

– Нет, Данила, нет, – сказал я и осекся. – Не следим. Не хвост. Тебя охраняют. Черт, прости! В общем, я просто хочу, чтобы ты знал: тебя охраняют. Было уже два покушения...

Я вдруг почувствовал, ком в горле. Я сглотнул, глубоко вдохнул и поморгал глазами. В трубке тишина.

– Ну и?.. – Данила все еще был рассержен.

– Ну и... просто знай, что тебя охраняют. И если тебе потребуется помощь, не тяни. Сразу обращайся к этим людям, они помогут. В общем, просто знай, что они рядом, и все.

– А улететь мне они помогут? – в раздраженном голосе Данилы мелькнула надежда.

У меня потекли слезы.

– На, Гаптен, скажи ему. – Не могу говорить. – Я передал трубку Гаптену.

– Данила, это Гаптен...

– Привет, – сухо ответил Данила.

– Данила, я не могу обеспечить безопасность полета. – У Гаптена от напряжения, от внутренней боли тряслись руки. – Никак. Ты пойми, это – небо. Технические неполадки на борту, диспетчерское обеспечение, просто террористический акт... Никак, понимаешь?

– То есть не поможете, – с показным безразличием сказал Данила. – Ладно.

Зазвучали частые, короткие гудки.

– За что?.. За что он с нами так?.. – мне вдруг стало обидно, больно и обидно.

Ужасно, когда ты не можешь помочь дорогому, близкому человеку. Ужасно, когда он совершает страшную глупость, а ты не можешь остановить его. Ужасно, когда он видит в тебе врага, а ты хотел протянуть руку помощи...

– За жестокость, – ответил Андрей.

– Что? – я не понял.

– Он с нами так за нашу жестокость, – повторил Андрей.

– Но... – я растерялся. – В чем?.. Разве мы проявили к нему жестокость? Да, мы не помогаем ему. Но мы и не можем... А то, что он делает, – это самоубийство! Его чувство – это безумие! Он влюбился в исчадие Ада, Андрей! Какая жестокость?! Мы даже не препятствуем...

– Нет, ты неправильно меня понял, – Андрей прервал мою патетическую речь и даже сделал жест рукой, что, мол, пора заканчивать.

А я к этому моменту так разошелся, что уже не мог остановиться. Меня как прорвало.

– Я не эту жестокость имел в виду, – несколько раз повторил Андрей.

– А какую?..

– К ней... К Нине, – ответил Андрей.

– Она же страдает, а Данила это чувствует.

– Она страдает?! – я не верил своим ушам. – Это от нее страдают!!!

– Страдает, страдает, – покачал головой Андрей.

– Да с чего ей страдать-то! – мне показалось, что я схожу с ума, – Неужели ты это серьезно?! Я просто не могу в это поверить! Ты это говоришь?!

– Страдает, Анхель, страдает, – Андрей был спокоен и абсолютно уверен в том, что говорит. – Ты подумай, Анхель, она же совсем одна. Совсем. В ее мире одни куклы. Маленькая девочка играет с куклами. А куклы еще и злые, они ее не любят, они на нее нападают, они желают ей зла. Маленькая, несчастная девочка...

– Но она чудовище! – почти закричал я.

– Да, она еще и чудовище, – согласился Андрей. – Невинна и жестока. Как любой эгоцентрик. Она знает только свою боль... И ей больно. Но чтобы сострадать ее боли, ее нужно любить. Она так живет – ее или любят, или ненавидят. Данила любит, ты – ненавидишь.

– А ты?..

– А я... – Андрей задумался.

Он думал. Долго. Мне показалось, прошла вечность. Две вечности, три. Он не ответит. Просто не ответит – и все. Да и что он может чувствовать?.. Для него это рядовой случай. Ему не привыкать. В своей практике он сталкивался с этим тысячу раз...

Тысячу раз?! Во мне вдруг что-то перевернулось. Шок. Я смотрю на Данилу, на то, какие глупости он вытворяет, и мне невыносимо больно. Но я смотрю на одного Данилу! А Андрей пропустил через себя десятки, сотни, тысячи искалеченных судеб.

Человек все делает неправильно, а ему нельзя сказать «нет», «прекрати», просто «не делай этого». Нельзя, потому что и это неправильно. Он Другой. Это его право.

Позволить другому человеку быть Другим, как он хочет. И не просто допустить это, но и остаться с ним рядом. Не бежать прочь вприпрыжку, спасаясь от боли и разочарования, а продолжать оставаться его другом. Каково?!

Андрей поднял глаза. У него большие темные глаза. Когда он весел, они кажутся серыми. Когда сосредоточен – карими. А когда устал – зелеными. Андрей посмотрел на меня изумрудно-зелеными глазами.

– Что я чувствую?.. Бессилие.

 

Раймонд смотрел ей в глаза. У Нины прекрасные глаза. Она сама не знает, какие у нее прекрасные глаза. Она говорит, что любит себя. Но это неправда. Раймонд любит Нину. Вот это правда. Он понял это. Понял, что любит ее, сегодня, во время этой странной, ужасной, глупой репетиции. Он столько пережил за последние дни, столько передумал... А сегодня, наконец, все встало на свои места.

Он смотрел на Нину, когда она пришла. Смотрел не отрываясь. Она была измучена, истощена, вывернута наизнанку. Своим цинизмом Сэм вынул из нее душу! Конечно, у нее ведь такая светлая и ранимая душа. Он умеет. А потом Мартин... Это чудовище. Ничтожество и чудовище. Теперь Раймонд даже руки ему не подаст. Никогда! Господи, а Нине пришлось валяться с ним на полу и пытаться быть милой!

Но ничего, Раймонд заберет Нину и спрячет. Да, он спрячет ее от мира, от всех этих людей. Мир всегда был жесток к Нине.

Она переплыла океан боли. Но нет, теперь все изменится. Раймонд будет о ней заботиться. Он будет работать, а Нина сможет писать свои книги. Спокойно, ни о чем не думая. Конечно, ее книга станет бестселлером. Конечно! Но даже если и нет – не беда! Не это главное. Главное, чтобы ей было хорошо.

А Нине будет хорошо. Обязательно! Потому что Раймонд все сделает. Все. Ведь он ее любит. И даже если еще вчера он сомневался, не был уверен, то теперь он знает, знает точно – он любит Нину. Любит, как никто другой. И он вернет ее. Он скажет ей, как он ее любит... Как она ему дорога... Как ему важно, чтобы она была с ним... Всегда. Он будет защищать и любить ее, он сделает ее счастливой...

Но почему она связалась с Сэмом? Это опрометчиво. Это очень опрометчиво! Он же обычный бабник! Просто пользуется женщинами. Он их не любит. Он упражняется с ними. Он таким образом сам себе доказывает собственную мужскую состоятельность. У него даже блокнот есть, в который он записывает всех своих бесчисленных сексуальных партнерш. Это целый телефонный справочник!

– Почему, Нина?! Почему ты с ним?! – Раймонд наконец задал Нине этот, мучивший его вопрос.

Ему удалось вывести ее на лестницу и поговорить.

– Ты не понимаешь, я пишу книгу! – жестко, холодно прошипела Нина и стала как-то уходить, отодвигаться от Раймонда.

– Что с того, Нина?! – он растерялся. – Ты с ним спала! А ему на тебя наплевать. А я люблю тебя, Нина... Понимаешь – люблю!

– Вот, вот! – закричала она и отошла еще дальше, к лифтам.

– Что «вот-вот»?!

– Ты должен был так сказать! – Нина тыкала в Раймонда пальцем. – Так в моей книге!

– Нина, что ты говоришь?! Что ты говоришь, Нина?! – на глазах у Раймонда выступили слезы. – В какой книге?! О чем ты? Я же люблю тебя! Вот ты, а вот – я. И я люблю тебя. Какая книга? Причем тут книга?..

– Любишь?! Ты это так называешь?! Да ты просто эгоист, Раймонд! Ты просто эгоист! Ты не понимаешь, насколько это для меня важно! Как это для меня важно! Дико важно! О чем мы с тобой говорили?! О чем?!

Раймонд растерянно помотал головой:

– О чем мы с тобой говорили, Нина?

– Ты должен любить себя! Понимаешь?! – заорала Нина. Она наклонилась вперед, словно от острой боли в животе, и схватила себя на волосы. – Я столько сил потратила, чтобы объяснить тебе это! Столько сил! Всю душу! Ты должен любить себя! Иначе ты будешь ужасным актером! Ужасным!

– Господи, Нина, но причем тут это? – Раймонд бессильно, непонимающе улыбнулся. – Я тебе о другом говорю... Тебе не понравилось, как я сыграл сейчас? Но я ведь и не играл. Я думал о тебе, Нина.

– А ты должен думать о себе! – у Нины началась настоящая истерика. – Понимаешь, Раймонд?! Ты должен думать о себе! Ты должен быть средоточием энергии. Центром силы. Чтобы тобой хотелось любоваться. Понимаешь?! Я могу любить только талант, Раймонд. Я не могу любить просто человека! Для этого я слишком люблю себя!

– Но я хороший актер, Нина... Нормальный... – от ужаса Раймонд даже попятился. – Ты же сама говорила три дня назад...

– Что я говорила?! – черты ее лица заострились: губы натянулись и стали тонкими, брови выгнулись, глаза превратились в щелки. – Я говорила, что ты должен любить себя, Раймонд! Вот, что я говорила! Ты просто вампир! Ты – вампир! Ты выжал из меня энергию! Покушал и выплюнул! Когда я смотрела на твою игру сегодня... Это было ужасно! Ты разочаровал меня! Разочаровал! Я чувствую себя грязной с тобой! Я чувствую себя грязной!

– Нина, пожалуйста... – у Раймонда полились слезы.

Он сделал несколько шагов к ней навстречу. Он протянул к ней руки. Словно его прикосновение все изменит...

– Ты уничтожил мою жизнь! Уничтожил! Я думала, ты актер... Моя книга...

– Но я хороший актер, Нина, правда, – Раймонд говорил не шепотом, но тихо, еле слышно – слезы сдавили ему горло.

– Но я не верю тебе, Раймонд! Понимаешь – не верю!

– Но как мне доказать тебе, Нина? – его руки опустились, повисли, как плети. Он пытался поднять их, но тщетно – в них словно залили тонну свинца. – Как мне доказать тебе это? Нина...

Раймонд судорожно пытался понять, что он может сделать. Как ему успокоить Нину? Как доказать ей, что он хороший актер? Это же так субъективно, так индивидуально... Показать записи? Попросить кого-нибудь рассказать о его работах? Кого-нибудь из режиссеров? Кого-нибудь, с кем он играл? Нет, это глупо. Как ему доказать?! Это же настолько личное... Но ведь она же сама... Еще несколько дней назад она говорила о его таланте, восхищалась его этюдами... Что случилось? Неужели он так плохо сыграл сейчас? Но он и не играл! Он думал совсем о другом. Совсем! Он думал о ней – о Нине!

– Нина, а кто хороший актер? Кто?! Может быть, Мартин? Или Сэм? О чем ты вообще говоришь?!

– Да, да! – заорала Нина и затопала ногами. – Да, Мартин гениальный актер! Просто гениальный! То, что он сейчас делал – это что-то особенное! Особенное! Я была потрясена! Он – чудо! Я влюбилась в него! Просто влюбилась! Он – гений!

– Мартин?.. – Раймонд потерял дар речи. – Постой, ты это серьезно? Мартин?..

– Ах, вот вы где! – довольный Мартин появился из дверей студии. – Скучаете?..

– Мартин, пожалуйста, забери меня отсюда, – Нина кинулась по направлению к двери. – Мартин, я не могу здесь находиться. Я задыхаюсь, Мартин! Забери меня отсюда!

– Да-да, конечно! – Мартин засуетился, как рождественский гусь перед закланием.

Эта ассоциация с рождественским гусем возникла у Раймонда случайно, но она была настолько точной, настолько ясной и осязаемой, что он даже вздрогнул.

– Мартин, она убьет тебя. Мартин, она убьет... – сказал вдруг Раймонд.

Он сказал это случайно. Сам не ожидал от себя такого. Не понимал, почему это пришло ему в голову. Но он вдруг настолько отчетливо увидел Мартина – зафаршированного, на противне, в фольге, с приправами…

– Сейчас, только возьму сумку, – Мартин его не слышал, он был слишком воодушевлен.

Благодаря Нине он за десять секунд превратился из привычного неудачника и аутсайдера в звезду их театральной группы. Конечно! А как же иначе! Он ведь – талант! Просто его никто не слушал. Да и вообще, как с ними, со всеми ними...

– Что у вас тут происходит? – на лестницу вышел и Сэм. – Нина, ты уходишь?

– Я не могу находиться в одном помещении с такими людьми. Это омерзительно. Примитивные существа, – Нина говорила тихо, но с невероятной силой, глядя в пол и как-то странно заступая за Мартина. – Мне просто плохо. Мне просто физически становится плохо. Мартин...

– Все, в лифт, – скомандовал Мартин. – Уезжаем. Пока! До завтра.

Двери лифта закрылись. Они остались на площадке вдвоем – Сэм и Раймонд.

– Вот сучка! – зло сказал Сэм. – Нравятся тебе «медведи», значит. Все понятно.

– Не смей! – закричал Раймонд. – Ты ничего не понимаешь!

Часть третья

Второй за сегодня нерешительный стук в дверь центрального узла ничего хорошего не предвещал. Гаптен, Андрей и я синхронно повернулись в креслах и уставились на дверь. В комнату вошел тот же молодой человек, который недавно докладывал Гаптену о покушениях на Данилу.

Секунду он собирался с духом и выпалил:

– Данила летит в США.

– Нет, Миша, Данила не летит в США. Ты что-то путаешь... – Гаптен облегченно выдохнул, расправил плечи и повернулся к экранам. – Напугаешь тоже...

– Нет, я ничего не путаю, – тихо сказал Михаил. – У него есть и билет, и виза...

– Как?! – Гаптен открыл рот и больше не мог вымолвить ни слова.

– Он созвонился с Никитой, и они все это сделали через его знакомых. По дипломатическим каналам.

– С Никитой?.. – удивился я. – С каким Никитой?

– Ну, Никита, – Миша покрутил рукой в воздухе. – Муж Кристины. Вылет через шесть часов.

– Это конец, – тихо сказал Гаптен. Воцарилась гробовая тишина, в которой повисло надсадное, невозможное, отринутое уже нами решение – схватить Данилу и не пускать никуда. Спасти. Во что бы то ни стало спасти...

Я слышал, как бьется мое сердце: «Туффф-туф. Туффф-туф. Туффф-туф». Мой друг, мой самый близкий человек отправляется на верную смерть. И я уже даже не думаю, что этот поступок – абсолютное ребячество, что он бессмысленный, ошибочный. Я думаю только о том, что сейчас Данила еще жив – где-то ходит, что-то делает, чувствует, о чем-то думает. А пройдет шесть-семь часов – и его больше не будет. Никогда.

И как-то ужасно больно защемило в груди. Захотелось увидеть его. Просто поговорить с ним. Посмотреть ему в глаза. Сказать, что я очень его люблю, что он очень мне дорог, что я буду помнить о нем всегда... Плачу. Плачу, как дурак. Оплакиваю того, кто еще жив, здоров и невредим. Но от этого, от глупости этой ситуации, от нелепости этих слез как-то еще горестнее и больнее.

Неужели все так?.. Нечестно. Несправедливо.

– Гаптен, я бы хотел поговорить со Свами Брахманандой, – сказал вдруг Андрей. – Это можно устроить?

– Со Свами? – Гаптен недоуменно посмотрел на Андрея. – А смысл? Он не будет нам помогать. Это абсолютно точно. Это даже не дело принципа... Я не знаю, как это сказать. В общем, он архитектор Баланса Силы. Он Его создавал, он потратил на Него всю свою жизнь, он, наконец, в Него верит. А мы все разрушили... Не знаю.

Когда Седьмая Скрижаль была найдена, Гаптен принял решение перейти на сторону Светлых. Это и нарушило Баланс Силы. Гаптен сделал это ради нас, ради Данилы, в которого он поверил. Он сделал это, искренне веря в возможность победы Света. Но сейчас факты говорят об обратном. Получается, что прав был Свами, который предостерегал Гаптена, просил не делать этого. Поступок Гаптена не остановил воплощение Тьмы, а Избранник вот-вот погибнет.

Формально, в этом виноват именно Гаптен. Ему следовало оставаться в рамках Баланса Силы. Тогда бы ни Темные, ни Светлые не имели бы преимущества, и не было бы этой войны. То, что Светлых стало больше, как оказалось, ничего не меняет. С нарушением Баланса Силы Темные получили полную свободу действий. Больше их не связывают никакие обязательства. И разумеется, они не будут стесняться в выборе средств.. Сейчас они просто устранят Избранника...

Время все ставит на свои места.

Свами любит повторять: «Мы знаем все, кроме будущего». Но именно он и сказал, что так будет. Значит, исход, действительно, был абсолютно очевиден и предрешен. Что же теперь делать Гаптену? Просить Свами, чтобы он принял Андрея? И по какому поводу?.. Из-за угрозы воплощения Тьмы! Безумие. Нет, Свами даже слушать его не станет. Он придерживается нейтралитета.

– Можно?.. – Андрей повторил свою просьбу, повторил мягко, аккуратно. – Один на один.

– Можно пробовать, – согласился Гаптен.

Нельзя было не понять, насколько трудно далось ему это решение.

 

Начались долгие переговоры о возможной встрече Андрея со Свами. Мы с Андреем в этих переговорах не участвовали. А информационной связи с Нью-Йорком пока не было. Поэтому мы отправились в свои гостевые комнаты.

– Андрей, можно у тебя посидеть? Мне было тяжело находиться одному. На сердце тревога.

– Конечно, – согласился Андрей.

Мы сидели в его комнате и молчали. Я думал узнать у него, как он собирается построить беседу со Свами. О чем будет с ним говорить. Но не решился.

– Андрей, а почему ты не попытался переубедить Данилу? – спросил я. – Ты бы ведь смог. Ты можешь. Я знаю.

Андрей печально улыбнулся:

– Не думаю. Да и потом, он же любит...

– Но он же заблуждается! – возмутился я. – Он заблуждается! Я уверен. Если бы он понимал, кто Нина на самом деле, он бы не смог полюбить ее. Просто не смог! Он не такой человек!

– Но он любит...

– Но разве нельзя что-то с этим сделать?! – я все еще надеялся – вдруг Андрей даст какую-нибудь идею, подсказку, зацепку, которая поможет нам вразумить Данилу.

– Анхель, даже если бы и можно было что-то сделать, я бы не смог.

– Не смог? – я оторопел.

В жизни, Анхель, слишком мало жизни, – пожал мечами Андрей. – Понимаешь? Мы так живем – без эмоции. Без драйва, можно сказать. Без сильных чувств. Такое время. Современный человек перегружен информацией, она его давит. И поэтому мы почти не способны переживать счастье. Страх – да, боль – да, горе – да. А на счастье... На счастье у нас легкости не хватает. Тяжелыми мы стали, Анхель.

Современный человек – он как циста, как амеба, которая скрывается за жесткой кожурой от агрессивной внешней среды. Такая, знаешь, у нас внутренняя спячка... Мы инкапсулированы, зажаты. Мы словно умерли. Умерли и ждем своего нового рождения, новой, будущей жизни. В которой, мы мечтаем, все будет по-другому – свет, радость, вдохновение, любовь. Но будет ли, Анхель? Не иллюзия ли это?

И вот ты мне говоришь: «А давай мы лишим Данилу любви, потому что он не ту женщину любит!» А я слышу в твоих словах: «А давай запретим Даниле дышать, плохой вокруг него воздух!» Да какой бы он ни был, Анхель! У Данилы сейчас счастье! Странное, полное горечи и боли, страха и отчаяния, но счастье. Сильное, острое, жгучее. Жизнь! Как можно с этим бороться? Я не могу.

В том, что говорил Андрей, была правда. Ему удалось как-то очень просто и в то же время точно сказать обо всех нас. Да, мы боремся за Свет, мы думаем о светлом будущем, но счастливы ли мы? И сделает ли Свет нас счастливыми, дадут ли нам счастье Скрижали Завета, если мы сами не научились прежде жить и радоваться жизни?..

– Андрей, – Гаптен распахнул дверь. – Свами ждет. В зале Двадцати Четырех.

 

Андрей встречался со Свами Брахманандой в зале Двадцати Четырех. В том самом, в котором совсем недавно индус объявил о низложении Баланса Силы. Сеанс телемоста. Андрей и Свами разговаривали с экранами, с изображениями, находясь друг от друга за тысячи километров.

– О чем они могут так долго разговаривать?! Уже второй час! – спрашивал у меня Гаптен, буквально не отходя от дверей зала Двадцати Четырех.

Этот вопрос был риторическим. Я мог не отвечать.

Гаптен ужасно нервничал. Ходил взад-вперед по коридору, беспрестанно оглядываясь на дверь зала Двадцати Четырех. Как тигр в клетке. А я уже устал нервничать. Просто устал. Физически. Словно перегорел. Мы не знаем, что нам делать. Мы как будто парализованы. Как остановить воплощение Тьмы?.. Как спасти Данилу?..

Ощущение, будто сидишь в камере смертника и смотришь в окно, которое выходит во внутренний двор тюрьмы. А там чередой идут казни. Одна за другой. Сначала тебя охватывает ужас, паника, потом страх. А еще через какое-то время привыкаешь. Сидишь и спокойно ждешь. Сейчас дверь отворится, и тебя попросят на выход. Апатия.

– Андрей! – закричал Гаптен. Андрей вышел в коридор, закрыл за собой дверь и в изнеможении прислонился к ней спиной.

– Ну что?! О чем-то договорились? Он поможет – на перебой кричали мы с Гаптеном.

– Не поможет, – спокойно ответил Андрей.

Мне показалось, что я сейчас умру. Последняя надежда... Все.

– Но с Данилой все будет в порядке, – улыбнулся Андрей.

– Да?! Да?! – я готов был сойти с ума от счастья. – Правда?!

Немыслимое, невозможное! Случилось!

– А как? Как?! Что?! – принялся расспрашивать Гаптен.

В начале беседы Свами был настроен крайне недружелюбно. И сказал, что не хочет обсуждать сложившееся положение дел. Андрей удивился, почему, в таком случае, Свами согласился на эту встречу. Старик ответил, что исключительно из расположения к самому Андрею. Но говорить им, по большому счету, не о чем.

«Все происходит так, как и должно происходить, – сказал Свами. – Обсуждать последствия бессмысленно хотя бы потому, что они были известны заранее».

Свами всем все сказал. Каждый знал, на что шел. Закон Кармы никто не отменял. Каждое действие влечет за собой последствия.

«И если вы собрались бороться со Злом, вы Его встретите» – сказал архитектор Баланса Силы.

Андрей слушал старика, и со всем соглашался.

– Ну так как же? – беспокоился я. – Как вы договорились по поводу Данилы?

– Я ему честно признался, что я обращаюсь к нему по личному вопросу, – объяснил Андрей. – Я сказал ему, что Данила мой друг. Для кого-то, может быть, он Избранный, для кого-то еще кто-то. А для меня он просто друг. Человек, который мне очень дорог. И вообще, очень хороший человек. И вот этот хороший человек – не Избранник, а человек – попал в беду. Серьезную. Объяснил, в какую. Впрочем, Свами и так все знал.

А потом я сказал, что знаю только одного человека, который может помочь мне. Этот человек – Свами. И еще я понимаю, что если Свами не поможет моему другу, ему – моему другу – уже никто не сможет помочь. И поэтому я обращаюсь к Свами с личной просьбой, по поводу моего друга, которому очень нужно добраться на другой континент, а есть большая опасность, что его убьют.

Я слушал Андрея и ничего не мог понять. Что именно из всей этой речи подействовало на Свами Брахмананду? Совершенно очевидные вещи. И я бы мог так сказать...

– Блеск! Замечательно! – воскликнул Гаптен. – Супер!

– Я чего-то не понимаю? – я недоуменно уставился на Гаптена. – Это фокус какой-то? Почему Свами согласился помочь?

– Анхель, проснись! – рассмеялся Гаптен. – Свами не может нам помочь. Мы Светлые, понимаешь? Он соблюдает нейтралитет. Он архитектор Баланса Силы! Он не может нас поддержать!

– Ну, и... – я продолжал с тем же недоумением смотреть на Гаптена.

– Ну, и... Андрей сказал ему: «Свами, уважаемый, у меня есть друг. И этот друг попал в беду. Помогите мне, пожалуйста! Я должен его выручить». Понимаешь, не Избранник, не Светлый, а его друг. Просто его друг/ Понятно?!

– Ах, да! Понятно! – до меня наконец дошло. – И как он собирается защитить Данилу?

– Да, кстати, – Гаптен обернулся и вопросительно уставился на Андрея. – Как?..

– Просто возьмет его под защиту, – объяснил Андрей. – Я бы даже сказал покровительство .

– Не сработает! – Гаптен в отчаянии хлопнул себя рукой по голове. Шумная радость мгновенно сменилась тревогой. – Темным наплевать на его покровительство. Собьют самолет ко всем чертям!

– А Свами собьют? – спросил Андрей и хитро подмигнул.

– Не понял? – Гаптен снова озаботился.

– Говорю: Свами они собьют? Если в самолете будет лететь Свами, собьют?

– Не может быть! – воскликнул Гаптен. – Да?! Правда?!

– Правда, правда... – Андрей сиял от радости.

– Я всегда знал! Я всегда знал, что он такой! – кричал Гаптен и прыгал вдоль всего коридора. – Я всегда знал! Великий Свами! Свами Великий!

– Да что вы радуетесь-то?.. – я совсем запутался. – Объясните мне.

– Анхель, Свами возьмет Данилу на борт своего самолета и сам доставит его в Нью-Йорк! Понятно теперь? Сам! А его-то Темные не тронут. Это точно!

Радость зазвучала у меня в душе тысячью серебряных колокольчиков. Я вдруг почувствовал себя самым счастливым человеком на свете! Самым счастливым! Мне хотелось прыгать от счастья, благодарить Андрея, качать его на руках и еще не знаю что! Я был счастлив! Мы были счастливы!

– Эй, друзья! – прикрикнул Андрей, глядя на наше эмоциональное безумство. – Приходите уже в себя! Что с Печатью-то будем делать? Надо как-то на троих решать. Данилы нет и не будет. Какие идеи?..

– Я думаю, надо все-таки понять, что там в этой Нининой книге, – предположил я.

– Анхель, нет никакой книги, – уверенно сказал Андрей. – Забудь.

– Как нет, откуда ты знаешь? – удивился я. – Свами сказал?

– Нет, не Свами, – Андрей отрицательно замотал головой. – Но разве это не очевидно? У нее какой-то другой план. Книга – это так, красивое прикрытие. Одно из многих в ее арсенале... Гаптен, кстати, а мы не можем попробовать наладить информационный канал через Нину? Очень бы хотелось знать, что у нее на самом деле в голове происходит.

– Уже пытались, – ответил Гаптен. – Безрезультатно. Попрошу, чтобы продолжили попытки. Вдруг смогут... И надо еще Данилу проинформировать, в какой компании он летит...

Гаптен ушел заниматься этими вопросами, а мы вернулись в центральный узел.

 

Мартин повел Нину к себе. Дома у него уютно, спокойно. Можно посидеть, поговорить. Вообще, он был очень доволен. Очень. Сегодня день удался. Рядом с ним шикарная женщина – красивая, яркая, умная, со вкусом. И, судя по всему, состоятельная. Нина сказала, что зарабатывает все сама, но, как говорится в таких случаях, «только на жизнь». Богатой наследнице престарелых родителей особенно беспокоится не о чем.

Мартин точно знает, что Нина на него запала. Если женщина на тебя запала, это ведь сразу видно. И еще понятно, что это нормальная женщина. Мартин знает это абсолютно определенно – он нравится именно нормальным женщинам. Это как диагностический признак. Если он женщине нравится, значит, это женщина, что надо. А если она ведет себя капризно, глупо, чего-то от него хочет, чем-то не довольна – у нее проблемы.

Да и Мартин много раз в этом убеждался: если женщина его игнорирует, значит, что-то с ней не так, проблемы у нее. Он – умный, талантливый, душевный, решительный. У него есть все, что нужно нормальной, хорошей женщине. Что еще может быть нужно? Поэтому, если он женщине не нравится, это плохо характеризует саму женщину. Только и всего. А бегать за ними – вообще глупо. Правильные сами прибегут.

И вот Нина. Она увидела его – и сразу в глазах огонь вспыхнул, страсть. Конечно, после Сэма-то... По сравнению с ним Мартин вообще – находка! Сэм поверхностный. Он не может глубоко смотреть, анализировать. А как актер – он техничный. Сыграет все что угодно, любую роль. Потому что не проникает в суть роли, пьесы. Не понимает, что играет, зачем играет. И вечная улыбка превосходства на лице... Мартин его не уважает.

Или вот, например, Раймонд. Он парень-то неплохой. Но хилый. Все женщины, которые у него были (по крайней мере, те, которых знал Мартин), им помыкали. Он перед ними вечно распластается и ползает на брюхе. Находит какую-то уникальность и восхищается. В какой угодно! И даже чем дурнее баба, тем большую уникальность он в ней находит. Впрочем, и не мудрено! Мудрено то, что он ею восхищается...

Мартин бы эдакую дурь из нее просто выбил. Женщина не должна мужиком помыкать.

Это просто глупость. Порядок должен быть во всем. И понятно, что мужчина в семье – главный. А весь этот феминизм... Мартин относится к нему с пренебрежением. Он и к черным так относится, и к гомосексуалистам, и к феминисткам. Он хороший, нормальный техасский парень. На таких Америка держится!

Но он еще и талантлив... Если он захочет, он любые деньги сможет зарабатывать. Только ему не надо, ему искусство важнее...

 

Послушайте, а что здесь у вас происходит? – Гаптен застыл в изумлении на пороге центрального узла.

Мы с Андреем просматривали очередной блок данных, полученных через информационную матрицу.

– Да вот, – развел руками Андрей. – Слушаем рассуждения Мартина о жизни... Что-то вроде классического – «о времени и о себе».

– Да, – подхватил я. – Потрясающее сомнение, при отчаянном желании не показаться самому себе выскочкой. И все это у него в голове крутится, крутится! Остановился бы хоть на минуту!

– В общем, нельзя сказать, что мы тут увлекательно проводим время, – улыбнулся Андрей. – Но пока это все, что у нас есть. А как у тебя?

– Пытаемся понять, как до Нины добраться. Пока не получается, – ответил Гаптен, подсаживаясь к столу. – А я захожу к вам и смотрю – что такое?! Ерунда какая-то. А это, оказывается, Мартин рассуждает... Кстати, а с кем сейчас Нина?

– Да вот же она, с Мартином, – я удивился, что Гаптен не заметил ее на экране.

– Она, что, молчит?.. – не поверил Гаптен.

Действительно, Нина вела себя как-то странно. До сих пор активная, напряженная, даже агрессивная, теперь она казалась чуть ли не шелковой. Что с ней случилось?

– Но она же под всех всегда подстраивается, – пожал плечами Андрей. – Вы что, не заметили?

Мы с Гаптеном переглянулись.

– Ну правда, – Андрей выглядел обескураженным. – С Раймондом она трагична. Все навзрыд, все с истерикой, со слезами. Это все для Раймонда. С Сэмом Нина, наоборот, холодна – жесткая, агрессивная. Он сам, как Нарцисс, и она с ним – как Нарцисс. Даже с Клорис она была другой – такой восторженной барышней. А с Мартином молчит, сидит тихо. Мартину того только и надо.

– Постой, – прервал его Гаптен, – но ведь она постоянно говорила: «Я люблю себя! Я люблю себя!» Как это сочетается одно с другим?.. Я сейчас послушал тебя – действительно, она, как хамелеон, под всех подстраивается. Но это странно для человека, который любит себя... Разве нет?

– Это просто ее манипуляции, – вставил я. – И, конечно, она делает это в каких-то своих целях. Непонятно, правда, в каких, но понятно, что для себя. А раз так, то, конечно, она себя любит! Вне всякого сомнения. Я здесь не вижу никакого противоречия, Гаптен.

– Нет, Анхель, она себя не, любит, – возразил Андрей. – Она совсем себя не любит! Разве так любят?! Она вся напряжена. Страдает, мучается. Постоянно играет кого-то. И ведь совсем одна, совсем. Мне ее даже жалко. А вам нет?..

Нам с Гаптеном не было ее жалко. В себе я уверен, а то, что Гаптену не жалко, я понял по выражению его глаз. Но мы не стали уточнять свое отношение к Нине. Андрей и так все поймет. А сейчас лучше путь он сам говорит.

Любить себя – это стремиться к счастью. Желать себе счастья. А для этого вокруг тебя должны быть люди, которые тоже счастливы. Тот, кто любит по-настоящему, как надо, окружает себя счастливыми людьми. И, главное, он делает их такими. А иначе – как? И теперь посмотрите на Нину... Нет, она себя не любит, совсем, – Андрей с грустью обвел глазами экран. – Вот что она со всеми ними делает? Зачем?.. За всей этой суматохой, мне кажется, мы не заметили главного. Это ей угрожает опасность. Ей!

Я был поражен. Слова Андрея подействовали на меня странным образом. Действительно, она же абсолютно несчастна. Все, что мы знаем о Нине, свидетельствует именно об этом. Но наш страх за Данилу настроил нас против нее. Наше нежелание делиться с ней своим другом застало нам глаза. И ведь она поступает так со всеми. Она ведет себя ужасно, и в результате ее никто не любит, ее ненавидят. И ей плохо от этого, ей ужасно плохо!

– Так ей влюбиться нужно,.. – прошептал я.

Гаптен посмотрел сначала на меня, потом на Андрея:

– Данила?..

 

Я люблю тебя, Мартин, – шептала Нина и гладила его по волосам. – Я люблю тебя.

Мартину было приятно это слышать. Он становился пунцовым, чувствовал, что щеки его краснеют, и испытывал в связи с этим неловкость.

– У меня никогда не было такого любовника, – Нина прижималась к нему всем телом и чуть не плакала. – Ты меня чувствуешь. Ты делаешь это так... У меня нет слов... Я люблю тебя, Мартин!

Мартин, действительно, хороший любовник. Он считает, что секс – это искусство. И чтобы достичь успеха в этом искусстве, необходима особенная наблюдательность. Подсматривая за женщиной, за тем как она себя ведет, как говорит, как прикасается к своему телу, Мартин с точностью определяет, что именно нужно сделать, чтобы отправить ее на вершину блаженства.

– У меня странное желание, Мартин, – Нина поднимается над ним, закрывая свою обнаженную грудь простыней. – Я впервые захотела ребенка. Я подумала, как это, наверное, замечательно – иметь ребенка от тебя...

Мартин точно знает: если женщина хочет от тебя ребенка, значит, она тебя любит. И вообще, она нормальная женщина. Женщина должна думать о ребенке и о муже. Ей больше не нужно ни о чем думать. Лишнее. Мартину, кстати, тоже уже хочется детей. Он представляет себе, как он будет их воспитывать. Он научит их жить правильно. Они вырастут хорошими людьми. Такими, как Мартин.

– Мартин, почему ты молчишь? – на лице Нины испуг.

– А что мне тебе сказать, Нина? – удивляется Мартин. – Я тебя тоже люблю.

Странная тень пробегает по лицу Нины. Она поворачивается к окну, смотрит в темноту ночи и прислушивается к шуму дождя.

 

Раймонд, это ты?! – Сэм удивлен и испуган, но старается выглядеть беззаботным.

Раймонд стоит на улице напротив дома, где живет Мартин, и смотрит наверх, в его квартиры.

– Сэм?.. – Раймонд испуган и удивление меньше Сэма, но, в отличие от него, и не пытается казаться благодушным. Он понимает, что это почти невозможно, даже с опытом двух театральных школ за плечами. – Что ты здесь делаешь?..

– А ты? – рассмеялся Сэм. – Вероятно, мы делаем здесь одно и то же.

– Да? – Раймонд прищурился. – Не уверен.

– А если я тебе скажу, что я устал от Мартина, как ты на это среагируешь? – Сэм посмотрел Раймонду в глаза – пристально, испытующе.

– Я тоже устал от Мартина, – Раймонд едва заметно кивнул головой.

– Ну, вот я и говорю, что мы делаем здесь одно и то же...

– Сэм, но ты ведь не любишь Нину, – у Раймонда вдруг резко усиливается зуд, ему жжет руки, шею, бока. – Скажи мне, правда, не любишь?

– Нет, не люблю, Раймонд. Но еще больше я не люблю Мартина.

– Да, вероятно, ты прав, – согласился Раймонд. – Мы делаем здесь почти одно и то же... А ты знаешь, что в студии Клорис центральное окно открывается?

– Да, – оживляется Сэм. – Там есть небольшая кнопка, темно-синяя. Она управляет штырьком, который фиксирует окно в закрытом состоянии. А если убрать эту кнопку, то окно будет казаться закрытым, однако при малейшем надавливании оно выпустит человека...

– Некоторым людям не мешает прогуляться, – Раймонд словно случайно бросает взгляд на окно в квартире Мартина.

– Совершенно с тобой согласен, – кивает головой Сэм.

– Тогда до завтра? – спрашивает Раймонд.

– До завтра, – кивает головой Сэм.

Они жмут друг другу руки и расходятся.

 

Господи, что же она наделала?.. – я вдруг понял, что происходит сейчас в Нью-Йорке. – Что же она наделала?.. Что она наделала?..

Она играет с этими мужчинами. Просто забавляется, как кошка со стайкой серых мышат. Она вмешалась в их Судьбу от скуки, от безделья своей одинокой души. Без всякой цели или намерения.

Ей просто скучно жить. И вот она решила узнать, как эти люди будут реагировать на ее выходки. Она вошла в их жизнь лишь для того, чтобы развлечься... Но судьба человека священна...

Искушения бывают разными. Бывают, видимо, и такие. И вот эти двое – Сэм и Раймонд – не выдержали уготованного им испытания. Из обычных добропорядочных граждан они превратились в страшных, безумных монстров.

Сейчас два товарища стоят под окном третьего и обсуждают то, как они с ним расправятся. Причем эти двое понимают друг друга с полуслова. Словно речь идет об обычном для них занятии. Это чудовищно.

– Я больше не могу, – тихо говорит Андрей. – Это какой-то абсурд... Гаптен, я начинаю верить в эти твои «сгущения». По-настоящему! Они все сошли с ума. Честное слово! Я могу объяснить каждый их шаг, каждый поступок – причины, мотивации, обстоятельства. Но это по отдельности. А вместе... Вместе это какая-то адская машина! Запущенная одним единственным человеком... Разве такое может быть? И ради чего?..

– Послушайте, – бледный, уставший Гаптен смотрел на нас с Андреем поблекшими, словно остывшими глазами. – Я знаю, что Данила меня бы не одобрил. Но, все-таки, может быть, мы предпримем какие-то активные шаги?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Андрей.

– Мы можем захватить любого из этих людей – Нину, Раймонда, Мартина, Сэма. Даже Клорис, если понадобится. Технически нет никаких препятствий. У нас здесь только моральные ограничения. Но ведь война – это война! И люди, которые оказались в зоне этого сгущения, они ведь не контролируют сами себя. Они невменяемы, правда! И Андрей правильно говорит – каждый из них по отдельности хороший и милый человек. С недостатками, может быть, со своими какими-то слабостями... Но разве они виноваты в том, что оказались в зоне сгущения?! Может быть, правильно все-таки их как-то... того... Вывезти из зоны?

– Сгущение... – прошептал Андрей и с тяжелым сердцам посмотрел на Гаптена.

И я понял его.

– Гаптен, – сказал я, – ты послушай, что ты говоришь. И я, кстати, то же самое говорил про Данилу: захватить, чтобы уберечь. Это Тьма нас на это толкает. Мы испытываем панику, ищем спасения и, в результате, делаем как раз то, что Тьме и было от нас нужно! Вспомни, что Источник Света сказал Даниле на Байкале! Он сказал: «У Тьмы нет силы». Мы даем ей силы, Гаптен. И когда я сейчас смотрел на все это, я понял, в чем дело. Тьма пытается нас запутать, сбить с толку, запугать. И все это – лишь с одной-единственной целью: поставить нас на сторону Тьмы под видом борьбы за Свет!

– Да, да, – Гаптен обхватил руками голову. – Ты прав. Вы абсолютно правы. Это провокация. Господи! Но что же нам делать, Господи! Смотреть и ждать?! Смотреть и ждать?!

– Я думаю, – сказал Андрей, – проблема в том, что мы ищем внутреннюю логику этой Печати. Мы пытаемся понять ее рассудком. А она безрассудна. В ней нет никакой внутренней логики. Она захватила нас всех. Действительно, вы подумайте! Во-первых, что случилось с Данилой. Во-вторых, что предлагаем и обсуждаем мы с вами. В-третьих, что происходит там, в самом Нью-Йорке. Это какой-то ад! Здесь нет логики. Нет здравого смысла. Только, вот, одна проблема.

– Какая, Андрей? Ты понимаешь, какая?! – мы с Гаптеном буквально взмолились, надеясь услышать подсказку, которыми обычно так богаты рассказы Андрея.

– У нее должен быть мотив. Понимаете? Из-за чего-то же это все началось...

– Я должен попытаться войти в ее сновидение... – сказал я.

– Но это может быть опасно! – возразил Гаптен, он очень испугался. – Ниной овладевает Тьма! С каждой минутой! Анхель, ты собираешься войти в астральное поле сгущения Тьмы! Это может быть очень опасно!

– Гаптен, там Данила... И если я этого не сделаю... Я все понимаю. Ты прав. Но я должен.

 

Спокойно ночи! Пусть тебе приснятся хорошие сны... – сказал Мартин и повернулся на другой бок, к стене.

– Спокойной ночи... – ответила Нина, глядя в потолок. – Только вот сны мне никогда не снятся. Никогда.

– Человеку всегда снятся сны, – Мартин звучно зевнул. – Просто некоторые люди их не помнят. Просто им снятся плохие сны, и они вытесняет их в бессознательное. Известный механизм. Спи. Хороших тебе снов.

Нина странно посмотрела на Мартина, на его голую, грузную спину. И снова подняла глаза к потолку. Он сказал ей, что у нее плохие сны? Это прозвучало так, будто бы она сама – плохая... Да как он посмел?! Кто – он? А кто – ОНА! Нет, Нина не любит его! Нет. Ей почудилось. Он отвратительный.

Нина закрыла глаза.

Она стоит по щиколотку в воде. Темно. Холодно. Ветра нет. Даже легкого дуновения. Никаких признаков жизни. Нина обернулась: сзади нее отвесный песчаный обрыв. Посмотрела перед собой – бескрайнее, необъятное море. Нина делает шаг вперед и оказывается уже не по щиколотку, а по колено в воде.

Нина идет дальше и постепенно начинает понимать, что это не вода. Это какая-то жижа. Что-то плотное, густое, маслянистое, абсолютно черное. Словно нефть. У Нины начинается паника. Она делает последний шаг и перестает ощущать под ногами почву. Пытается плыть, взмахивает руками, но тщетно. Топкая жижа тянет ее вниз.

Мгновение – и Нина идет ко дну. Бесконечное падение в пустоту. Она задыхается, заглатывает жижу. Гадкое чувство. У Нины начинается рвота. Ее выворачивает наизнанку. Она продолжает падать. Жгучее, мучительное чувство безысходности. Она скована по рукам и ногам, она тонет!

– Нина! – страшный, идущий из глубины Голос. – Нина!

– Да! Да! – пытается кричать Нина.

– Нина, ты в утробе мира! Не сопротивляйся! – требует Голос. – Ты маленькая девочка! Ты совсем маленькая! Ты помнишь, Нина?!

– Да, я помню! Я помню! – отвечает Нина, чувствуя, что с каждой секундой дышать становится все труднее и труднее.

Масса черной жижи растет над ней с каждой секундой и давит на грудь. Не продохнуть.

– Ты понимаешь, что тебя не любят, Нина? Ты для них «сложный ребенок». Они не хотели тебя, а теперь отвергают. Им плохо и тяжело жить. Они не хотели тебя. Ты «сложный ребенок». Они отвергают тебя, Нина! Они считают тебя «взбалмошной» и «капризной». Они думают только о себе. Ты помнишь?!

– Да, да! – Нина начинает плакать.

Она не хочет вспоминать родителей, детство. Теперь ее душат еще и слезы. Давление изнутри, давление снаружи. Еще мгновение – и она не выдержит... Это невыносимо!

– Тебя никто не любит, Нина! Ты никому не нужна!

Мощный, тяжелый, глубинный Голос сотрясает вокруг Нины массу черной жижи. Она слышит этот Голос своей кожей, телом. Он со всех сторон.

– Да, да! – Нина плачет, давится жижей, ей хочется умереть.

– Нина, но почему ты сама не любишь себя?! – голос вокруг становится зычным. – Тебя никто не любит, Нина! Но ты нуждаешься в любви! Так люби себя! Люби!

– Да, я буду... Я буду... – Нина продолжает давиться отвратительной черной массой.

– Нина, ты достойна любви! Это говорю тебе Я! – резонирует Голос.

– Да…

– Нина, те, кто не любит тебя, недостойны жизни!

В черной массе проявилось три мужских черепа.

– Да!

– Нина, ты все сделала правильно! Теперь они сами себя погубят! Они убьют друг друга! Это твоя месть, Нина!

– Да!

– Нина, люби себя! Не дай им сделать себя несчастной!

– Да! Да! Да!

– Помни: твои несчастья в твоем детстве! Помни! Ты любишь себя! Помни! Никто не причинит тебе вреда! Помни! Только твоя страна, твое детство! Помни! Не подпускай к себе! Ты под моей защитой! Я спас тебя! Помни!

– Да, Катар! Да!

Нина вскакивает на постели и тут же, как подкошенная, падает на пол. Ее выворачивает наизнанку. Лишь с третьим залпом зеленой, скверно пахнущей рвоты ей становится чуть-чуть легче.

– Да, да, да… – шепчут ее губы.

 

У меня тоже была рвота. Я задыхался. Мне казалось, что я никогда не избавлюсь от этого ужасного чувства липкой, маслянистой жижи с привкусом смерти на моих губах. Андрей и Гаптен были рядом. Они помогали мне как могли. С трудом я приходил в себя. Но чувства, что этот кошмар закончился, у меня не было.

– Анхель, у нас для тебя две новости, – сказал Гаптен, когда я начал понимать, что вокруг меня происходит. – Хорошая и плохая.

– Давайте с хорошей, – попросил я.

Горло саднило, словно кто-то взял слесарный ерш с металлической щетиной и отполировал его изнутри.

– Данила благополучно добрался до Нью-Йорка...

– Слава богу... – выдохнул я, ощутив небывалое облегчение. – А плохая?

– Катар тоже в Нью-Йорке...

И снова этот мертвящий холод. И снова ощущение этой жижи. И снова невыносимая боль в груди...

– Свами переслал нам письмо, – тихо сказал Андрей. – От Данилы. Он написал его в самолете. На, прочти.

Он протянул мне факс. Я схватил этот лист и прижал к себе. Сил не было. Но это письмо возвращало меня к жизни.

«Вероятно, вы придете или уже пришли к выводу, что она эгоистка, – писал нам Данила в своем письме. – Правильно. Она думает только о себе. Вокруг нее нет живых людей, только куклы. Она не понимает, что им тоже больно. Она не знает, что счастье – это не когда тебе не больно, а когда ты кого-то защищаешь от боли. Да, она эгоистка. Это так. Это Вторая Печать. Это второй великий грех человека, после желания властвовать и подавлять.

Но посмотрите шире – я ведь тоже эгоист. Ведь я хочу ее переделать. Я хочу переделать ее по своему образу и подобию. Чтобы она думала так, как я думаю, чувствовала то, что я чувствую, понимала жизнь так, как я ее понимаю. Да, я влюблен в нее. Но я люблю ее не такой, какая она. Я влюблен в ту, которой она могла бы быть. Я влюблен в ту, которая за ней. В ту, которой нет. Как писал Андрей в своей книге: «Нет ничего по ту сторону, по ту сторону только та сторона».

И я не знаю, что мне делать. Я не знаю, как мне поступить. Отказаться от своей любви, потому что это грозит обернуться страшными несчастьями? Наверное, это правильно. Я попытался объяснить себе это. Я сказал себе, что я дурак и что любовь моя – бред и вымысел. Я объяснил себе все. Но я все равно еду. Я не знаю, зачем. Это шаг отчаяния. Шаг бессмысленный и безрассудный. Шаг, ведущий к еще большей боли и к еще более страшным последствиям.

Я словно наказываю себя. Наказываю – за свой эгоизм. Я хочу, чтобы она была другой – в этом мой эгоизм. Но она не будет другой – и в этом мое наказание. Я еду на свои похороны, друзья. Не серчайте. Но мне просто надо ее увидеть. Мне это нужно. Вдруг я смогу ей все объяснить? Вдруг, увидев мои глаза, она изменится? Вдруг она увидит и поймет мою любовь? А после этого захочет жить. Жить, а не бегать от жизни, как она это делает? Вдруг?..

Умом я понимаю, что ничего этого не произойдет. Но что такое ум? Борьба реальности с чувством... Это вечная борьба. Вечная. Она не поймет меня. Я знаю это. И не услышит моего сердца, не почувствует моей любви... Хоть бы не делала вид, что понимает и слышит, чтобы не мучить меня и не дарить неоправданной надежды.

Ее никогда и никто не любил. Она боится, отчаянно боится. За всю свою жизнь она никому не позволила приблизиться к себе. Поэтому она и не знает себя. Ведь себя узнаешь, лишь пуская в свое сердце Другого. И у нее черное сердце. Она не позволяет себя любить. Это подлинный грех эгоизма. А я влюблен в чудовище. Я знаю это.

И еще я понимаю теперь, что любовь может быть не только благом, но и наказанием. Знаете, почему? Потому что люди разные. Есть те, для которых ты действительно существуешь, а есть те, кому на тебя было и всегда будет наплевать.

Мне жаль, что сейчас именно такой человек разлучает нас. Но это я виноват. Я виноват перед теми, кто меня по-настоящему любит. Это страшно. Но надеюсь, вы простите меня. И будете ждать. Дай Бог, пройдет и это несчастье...»

– Удалось установить связь через Нину! – Это известие эхом, из уст в уста, от человека к человеку, летело по коридорам аналитического центра Гаптена. – Удалось установить связь через Нину! Передайте! Скорее!

Андрей с Гаптеном подхватили меня под руки и понесли в центральный узел.

 

Двери лифта открылись. Пятьдесят седьмой этаж. Мартин попытался пропустить ее вперед. Но Нина отказалась. Она не хотела, чтобы он шел сзади. Пусть выйдет первым... Лучше его видеть. Он пугает Нину. Пугает с самого утра.

Мартин пожал плечами. Сейчас в его водянистых глазах читалось: «Дурная баба!»

А утром... Утром, когда она сказала ему, что из-за его «добрых пожеланий» ей приснился ужасный сон... И что, вероятно, они не были такими добрыми, раз это произошло... Он ответил, что это «ее проблемы», и с ним – с Мартином – это никак не связано! Этот монстр начал ее пугать. По-настоящему...

– А где Клорис? – спросил Мартин, заходя в студию.

– Отравилась анисовыми конфетами, – улыбнулся Сэм, одетый в женский костюм, достойный Марии Антуанетты, и направился прямо к Нине. – Но ведь это нас не смущает?

Его юбка шелестела во время движения. Яркое красное платье, отороченное черной тесьмой, открывало загорелую грудь. Высокий парик на голове слегка раскачивался из стороны в сторону. Разноцветные ленты развивались на сквозняке.

– Предлагаю начать, – послышалось сбоку. – Сцена распятья. Графия рассказывает о Черной Мессе. Она богохульно изображает распятого Христа...

Вдали на диване сидел Раймонд. Он тоже был одет в костюм, но, видимо, служанки. Поверх черного платья белый кружевной передник. Чепец на голове...

– Так вот, представьте себе... – Сэм взял Нину под руку, декламируя монолог графини из пьесы Мисимы. – Меня, раздетую, уложили на стол... Да, мое обнаженное тело превратилось в алтарь для Черной Мессы... Меня, такую белую-белую, положили навзничь, поверх черного траурного полотнища... Я лежала, закрыв глаза, и представляла, насколько ослепительно-прекрасна моя нагота...

Нина испугалась. Так говорят только преступники.

– Отпусти, – шикнула она на Сэма.

– Разве этого нет в твоей «книге»? – рассмеялся Сэм. – Я думаю, там есть все!

«Какой он ужасный! Ужасный! Не ожидала от него такой жестокости!»

– Обычной женщине не дано знать, что это такое – видеть мир не глазами, а открытой кожей, – Раймонд, поднимаясь с дивана и разглядывая свой фартук, подхватил прервавшийся было монолог графини. – Мои груди и живот прикрыли маленькими салфетками... Ну, это ощущение вам знакомо... Помните холодную накрахмаленную простыню?.. А в ложбинку между грудей мне положили серебряное распятие… Мартин, ты к нам не присоединишься?.. Ну же!

– Нет, я не буду, – недовольно буркнул Мартин. – Где Клорис?

«А он трус... Он настоящий трус...»

– Ну, давай же, Мартин, – театрально взмолился Сэм. – Однажды озорной любовник... Давай!

– Однажды озорной любовник, – просипел Мартин и пошел к дивану, – когда мы отдыхали после утех, положил мне на грудь холодную грушу... Примерно такое же было чувство... На лоно мне поставили священную серебряную чашу... Это, пожалуй, несколько напоминало прикосновение ночной посудины из севрского фарфора...

– Вообще-то все эти глупости не вызывали во мне такого уж святотатственного восторга... – продолжил Раймонд, словно желая унизить Мартина, но этим он унижал Нину! – Когда, знаете, вся дрожишь от наслаждения...

– Потом началась служба... Мне сунули в каждую руку по горящей свече... – Сэм вложил две свечи в руки Нине. – Пламя было где-то далеко-далеко... Я почти не чувствовала, как капает воск...

Нина раздраженно бросила свечи на пол:

– Я ненавижу вас! Как я вас всех ненавижу!

– Во времена Людовика Четырнадцатого на Черной Мессе, говорят, приносили в жертву настоящего младенца... – Сэм продолжал монолог графини, как ни в чем не бывало. – Но теперь и времена не те, да и месса уже не та. Пришлось довольствоваться ягненком....

Нина бросилась к двери.

– Заперто! – крикнул Сэм ей вдогонку и расхохотался. – Попалась, пташка!

Нина схватилась за ручку двери и дернула. Бесполезно. Действительно, заперто. Она оглянулась и увидела, что Сэм задумчиво раскачивает ключ, стоя у стеклянной стены. Сэм в женском платье XVIII века на фоне залитых солнцем небоскребов Манхеттена...

Он смеется над ней? Издевается! Нет, никто еще не мог устоять против ее напора. Она может контролировать любую ситуацию. Сэм решил ей отомстить? За свою слабость и несостоятельность?.. Хорошо! Сейчас она подойдет к нему и потребует отдать ключ.

Нина быстрым шагом пошла через всю студию к стеклянной стене. Ее колотило от ненависти, бешенства, ужаса и отвращения. Он испугается. Он сейчас испугается!

Она была на расстоянии двух-трех метров от Сэма, когда он оттянул юбку и изящным движением послал ключ себе в трусы. Нину затрясло от распиравшего ее гнева.

– Священник пропел Христово имя... – издевательски заблеял Сэм, поочередно передразнивая всех персонажей рассказа графини. – Ягненок жалобно запищал где-то у меня над головой... А потом вдруг вскрикнул... Тонко и странно... И на меня хлынула кровь... Она была обильнее и горячее, чем пот самого страстного из любовников... Она заливала мне грудь, стекала по животу, наполняла чашу, что стояла на моем лоне...

Он смотрел Нине в глаза. И в них была ненависть. Он хочет унизить ее? Унизить?! За что?! За что он так ее ненавидит?! Что она ему сделала?! Что?!

Странное ощущение... На пике отчаяния Нина вдруг что-то почувствовала. Она посмотрела вниз, на улицу. И конечно, ничего не разглядела бы, но ее взгляд словно сделал какой-то «зум» – он увеличивал и увеличивал то, что происходило внизу.

Аллилуйя! Внизу стоит Катар! Ее Учитель! Он рядом! Он стоит на пересечении 13-й улицы и 2-й авеню Манхеттена. Закинул голову вверх и смотрит на нее, на Нину. Смотрит своими черными, своими огромными черными глазами! Сон! Сон этой ночью был вещим!

«Помни! Ты любишь себя! Помни! Никто не причинит тебе вреда! Помни! Ты под моей защитой! Я спас тебя! Помни!» – прозвучало в ее голове.

Нина развернулась. На ее лице дикая, безумная улыбка. Она почувствовала торжество. Да, сейчас все это закончится! Сейчас!

«Нина, те, кто не любит тебя, недостойны жизни!» – звучало в ее голове.

– До этого я пребывала в довольно игривом расположении духа, – Нина стала срывать с себя одежду, продолжая монолог графини. – Но здесь мою холодную душу впервые пронзила неистовая, обжигающая радость... До меня дошел вдруг смысл всей этой тайной церемонии...

Нина шла по студии, обнажаясь, сбрасывая с себя одежду. Да, сейчас она спровоцирует их, и они просто поубивают друг друга. Они же на самом деле влюблены в нее. Влюблены в нее, по уши! И они уничтожат друг друга! Словно дикие зверьки! Все случится в точности, как задумано! Как в ее книге! Все правильно, реальности не существует! Все правильно! Есть только то, что придумывает она – Нина! Она гениальна! Да, она гениальна!

Нина подошла к Мартину, который сидел в этот момент на диване, и голая вскочила на него сверху, глядя на всех остальных – на Сэма, на Раймонда... Ну же, умрите от ревности! Тупоумные придурки!

– Кощунственность моей позы... – кричала она. – С широко раскинутыми руками... Дрожащий огонь свечей, истекающих горячим воском... Крест и гвозди распятия... Распятый Черный Христос! Я стала зеркальным отражением маркиза де Сада... Я разделила трепет его души... Когда на мое голое тело пролился кровавый дождь, я поняла, кто такой Альфонс... Он – это я!

Тут Нина совершенно случайно посмотрела на Мартина. Она хотела спровоцировать Сэма и Раймонда. Их тщедушное самолюбие. Но она случайно посмотрела на Мартина! Совершенно случайно! Этот жирный кретин глупо улыбался! Лыбился! Он так ничего и не понял! Он не понял, что она его презирает! Что он ничтожество! Он уверен, что она любит его! Она – Нина! Кретин! Она любит только себя!

Нина испугалась, дрогнула, соскочила с Мартина.

А Сэм, лучась удовольствием, начал аплодировать:

– Прекрасно, Нина! Прекрасно! А теперь давайте вот здесь, на фоне Манхеттена! Настоящая Вавилонская блудница на фоне Нового Вавилона!

Сэм показывал на стеклянную стену.

– Мартин, давай! Ты будешь нашим де Садом с Вавилонской блудницей! – закричал Раймонд,

И Мартин встал. Этот идиот встал! Он взял Нину и понес ее к окнам! Зачем?! Что происходит! Нина выбивается у него из рук. А ему забавно! Ему забавно! Он – кретин!

Нина начинает визжать. Сэм и Раймонд берут их в кольцо и почти придавливают к стеклу. Но тут вдруг Раймонд хватает Нину за руку и оттаскивает в сторону, толкая на стекло Мартина. А Сэм не пускает Нину и кричит на Раймонда, чтобы тот не валял дурака. Что происходит?!

Неистовый стук в дверь.

– Откройте, полиция! Немедленно откройте! Полиция!

Через секунду дверь с треском вылетает и в комнате оказывается с десяток полицейских. Группа захвата.

– Всем лежать! – кричат люди в форме, показывая пистолетами на пол. – Лежать! Руки за голову! Лежать!

Раймонд, Сэм, Мартин в растерянности стелятся по полу. Нина сидит на корточках, бессильно закрывает куском материи свое обнаженное тело и плачет. У нее истерика. Этого нет в ее книге. Этого нет в ее книге! Этого нет! Нет! Нет! Нет!

Она оборачивается и смотрит в низ. Там Катар! Он смотрит на нее. Она видит! Она видит его глаза! Почему, Катар, почему?! Почему же я так несчастна, Катар?! Я же люблю себя! Я люблю! Люблю!

– Нина! Пустите меня к ней! Нина!

Нина в ужасе поворачивает голову в сторону двери. Русская речь... Она тронулась умом?.. Русский? Здесь? Этого не может быть...

«Никто не причинит тебе вреда! Помни! Только твоя страна, твое детство! Помни! Не подпускай к себе! Помни! – звучит в ее голове голос Катара. – Только твоя страна!»

В студию прорывается мужчина – красивый, голубоглазый. Такой, о котором она всегда боялась мечтать...

– Нина! – кричит он. – Ничего не бойся! Ничего не бойся! Я люблю тебя! Слышишь? Я люблю! люблю!..

Он кричит на русском языке.

Нина в ужасе поворачивается к окну и смотрит вниз.

«Катар, это мое счастье? Это он? Да?» – Она спрашивает у человека, стоящего в черной монашеской одежде на пересечении 13-й улицы и 2-й авеню Манхеттена.

Она спрашивает с мольбой и надеждой. Тепло касается ее сердца. Она спрашивает... Но человек в черном одеянии не отвечает. Он опускает голову и идет в сторону. Словно и не видел ее. Словно и не знал никогда. Просто прогуливался тут и разглядывал здания. А теперь, насмотревшись, пошел дальше.

– Катар! – кричит Нина и надавливает на стекло. – Почему?..

Стерженек выстреливает, окно поворачивается. Нина видит небо. Много неба.

 

Яркий солнечный день. Данила сидит на проезжей части, на пересечении 13-й улицы и 2-й авеню Манхеттена. Башни нью-йоркских небоскребов разрезают небо. Люди останавливаются по обе стороны улицы. Данила склонился над телом молодой красивой женщины и плачет. Машины аккуратно объезжают место трагедии. Он держит в руках ее голову и повторяет:

«Какая же ты... Господи, какая же ты...» Его голос теряется в городском шуме.

Эпилог

Странно... То, что мы считали самым большим несчастьем – влюбленность Данилы в Нину, – не позволило Тьме воплотиться. Воплощение остановлено, а тайна Второй Печати стала явной.

Сейчас я думаю, что все это время Данилу вела скрытая в нем тайная сила. Вела странным образом, вопреки логике и здравому смыслу. Вела сама по себе, вне наших разумных размышлений и доводов.

Данила сделал то, чего не ожидал сделать, и то, что был должен. Он остановил второго Всадника Тьмы. Но весь ужас случившегося в том, что он любил ее. Любил и пожертвовал ею. Пусть и не намерено... Но это так.

* * *

Свами привез Данилу обратно. Прямо к нам, в аналитический центр Гаптена. Мы поднялись из бункера и встречали их посреди огромного русского поля. Осеннего. Пожелтевшего. С пожухшей травой. Под низким серо-голубым небом.

Гаптен заметил огромную черную машину Свами, когда она казалась еще маленькой точкой, далеко-далеко на линии горизонта. Странно было видеть этот шикарный лимузин, несущийся по полю. Странно было думать, что внизу под нами огромная лаборатория, по сути – целый город, который день и ночь отслеживает состояние положительных и отрицательных энергий на земле.

Данила вышел из машины. Мы бросились ему навстречу.

– Данила, как ты? – кричал я.

– Все в порядке? – беспокоился Гаптен.

– Ничего, держишься? – спрашивал Андрей.

У Данилы грустные глаза. Он пожал нам руки. Чуть сдержанно, чуть официально. А потом... Потом мы обнялись.

Черное стекло заднего сидения лимузина плавно опустилось. Мы увидели Свами. Он был спокоен и серьезен:

– Я предупреждал вас, что борьба со Злом – это великий риск. Вспомните, что я говорил вам на Совете, когда мы встретились с вами впервые. Я говорил вам: не сопротивляйтесь Злу, только тогда Зло уйдет. Если вы наступаете, Зло обретает силу. Своими выпадами оно провоцирует вас, чтобы получить вашу силу.

Только невинные, неискушенные и наивные души думают, что Зло легко победить. Что достаточно сказать Ему «Нет!» и Оно уйдет. Это неправда. Этого не будет. Вы вступили на тропу войны, а любая война – это Зло. И поэтому от вас требуется теперь высшее мужество и вся сила Света, заключенного в ваших сердцах.

Если вы решились сказать Злу «Нет!», вы или должны быть Героями, или проиграете. Я не могу встать на вашу сторону, потому что борьба со Злом противоречит Закону Кармы. Но я болею за вас. И чем дальше, тем яснее я вижу в вас настоящих Героев. Будьте Ими, и вы победите. Не смейте отчаиваться.

Скоро, я верю, вы будете знать, в чем истинные грехи человечества. Вы добудете тайну Печатей, как вы добыли Заветы Спасения. Быть может, Закон Кармы не столь абсолютен, как я думал всегда. Дай Бог, что я ошибаюсь, а вы – правы. Дай Бог!

Свами качнул головой, стекло плавно поехало вверх.

– Спасибо, Свами! – крикнул Андрей.

Машина тронулась с места, развернулась и стала удаляться. И все как прежде – пожелтевшее, с пожухшей травой поле под низким серо-голубым небом. Осень. И словно ничего не было здесь, никакой встречи. И словно ничего там, под землей. Просто поле.


 

«Иди и смотри»

третья печать

книга третья

 

Свет прошел сквозь царство Тьмы...

Третья Печать освободила Сердце!

Смогли бы вы отказаться от любви? А расстаться со своим правом на счастье? Иногда нам кажется, что мы должны это сделать – из благородства, из чувства долга, от безысходности. Но как такое возможно?! Героиня новой, пленяющей книги Анхеля де Куатьэ не понимала себя. Она потерялась, запуталась, лишилась сил. Все, что ей оставалось, это лишь тихо завидовать самой себе – той, которой она могла бы быть, той, которой она мечтала бы стать, той, которой не было...

Он верил, что Ад существует. Она верила в существование Рая. Когда она умерла, то узнала, что Ада нет. Когда полюбила – поняла, что не хочет Рая. Ведь истинная любовь свободна от стыда.

Кто не изведал отчаяния, тот не узнает и счастья...

 

«И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри.

Я взглянул, и вот, конь вороный, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей.

И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай».

Откровение святого Иоанна Богослова

6:5,6

Предисловие

Тайна третьей Печати перевернула все мои представления о событиях последних трех-четырех месяцев. Раньше я думал – мы нашли Скрижали, а Тьма предпринимает попытки взять реванш. Что это ее последний шанс, и она приложит все силы, чтобы уничтожить нас.

Данила даже пошутил: «Если на твоем пути повстречались бесы, значит, ты делаешь хорошее дело». Я не понял этой поговорки и попросил мне ее объяснить.

– Анхель, – сказал Данила, – допустим, ты делаешь плохое дело. Как силы зла к этому отнесутся?

– Ну, я не знаю, Данила, – ответил я. – Вероятно, они будут рады.

– Правильно, – согласился Данила. – А если ты делаешь хорошее дело? Как думаешь, они будут тебе препятствовать?

– Вероятно, да, – предположил я. – Будут.

– Вот поэтому в России и говорят: берешься за хорошее дело – жди проблем. Если ты делаешь что-то плохое, ты катишься по наклонной. Легко и просто. Никаких препятствий! Был вот тут... – Данила показал у себя над головой, – а окажешься там.

Данила ткнул пальцем в пол и улыбнулся. Его всегда умиляет необходимость объяснять мне очевидные, на его взгляд, вещи.

– А когда цель у тебя светлая, – продолжил я, – ты находишься внизу, а идти надо вверх. Это трудно. И если тебе встретились «бесы», то есть препятствия, значит, ты делаешь хорошее дело – идешь вверх.

– Именно! – подтвердил Данила. – И чем ближе ты к цели, тем сильнее тебя атакуют «бесы».

Действительно, это все объясняет. Это объясняет попытки Тьмы воплотиться в конкретных людях. Это объясняет, почему мы сталкиваемся с таким количеством трудностей. Все логично – мы боремся за Свет, а Тьма борется с нами. Все логично. И нужно продолжать идти. А я должен продолжать писать, рассказывать о Всадниках Тьмы.

Но тайна третьей Печати перевернула всю эту логику с ног на голову...

***

– Анхель, оказывается, все считают, что автор твоих книг – я. – Он выглядел недовольным, но отреагировал на эту новость со свойственным ему чувством юмора. – Решили опровергнуть собственную истину – «нет пророка в своем отечестве». Или доказать...

– Ты расстроился? – спросил я, чувствуя себя неловко и виновато.

– Не бери в голову, – ответил Андрей. – Другое расстраивает.

– А что?

– Мне кажется, никто не понял первой Печати, – пожал плечами Андрей. – Есть подозрение...

– С чего ты взял? – не поверил я.

– С чего я взял? – улыбнулся Андрей. – Ну, ты сам мне скажи – о чем первая Печать?

– О власти, – ответил я.

– О какой власти? – Андрей поднял правую бровь.

– Ну, о какой?.. – задумался я. – О власти, о желании доминировать, одержать превосходство...

– И в чем это может проявиться? – теперь у него выгнулись обе брови.

– Да в чем угодно, – не задумываясь ответил я.

– Предельно точный ответ. И вот два человека спорят... Ради чего?

– Хотят доказать друг другу свою точку зрения, – сказал я и тут же понял причину огорчений моего друга. – Превосходство своей точки зрения...

– Абсолютно верно. Но ведь у каждого человека свой опыт, свое прошлое, свое воспитание, образование... Вероисповедание, в конце концов! Поэтому одна точка зрения просто не может превосходить другую. Это невозможно. Этого, как говорят физики, не может быть, потому что не может быть никогда. Другое дело, если ты хочешь открыть человеку что-то важное... Но в этом случае ты должен дать ему это почувствовать. Другого пути нет. А что чувствуют спорщики?

– Отрицательную энергию спора, – констатировал я.

– И почему? Потому что они не пытаются открыться друг другу. Они, наоборот, – одеваются в латы собственных принципов и бросаются на соседние баррикады. Но ведь это и есть первая Печать!

– Да, ты прав, Андрей, – согласился я.

– И ты вспомни, в чем была проблема с первой Печатью, – продолжил Андрей. – Копье – это ведь так, для отвода глаз. Это было наше испытание. Нас испытывали. Когда мы попали сюда, к Гаптену, у нас дух захватило от открывающихся возможностей! С помощью всех этих бесчисленных устройств, информационных сканеров, матриц и так далее, наконец, с помощью организационных возможностей ВААЗ можно ведь добиться чего угодно! И кажется, почему бы не воспользоваться всем этим, ведь цели-то у нас благие! Но в том-то все и дело, что нельзя!

Если Свет идет путем Тьмы – доказывая свое превосходство, Он перестает быть Светом... – понял я.

– Разумеется! – пожал плечами Андрей. – И вот несколько людей, искренне верующих в то, что они сердцем болеют за Свет, бьются друг с другом не на жизнь, а на смерть! Один видит истину так, другой – иначе, и что дальше?.. И посмотреть, что они пишут! Один говорит: «Я опровергаю, потому что я должен следовать истине!» Ему отвечают: «Ты просто слеп и ничего не понимаешь. Божественная Любовь учит нас...» И дальше по тексту. Вот тебе и первая Печать. Эти два диспутанта всех форумчан распугали. Нет, правильно говорят – воинствующий верующий хуже смиренного атеиста.

– Только вот где вы видели смиренных атеистов? – грустно пошутил я.

Андрей погрузился в раздумья. Я смотрел на него, сидящего в кресле у письменного стола, и вдруг что-то во мне дрогнуло.

– Андрей, а ты действительно думаешь, что испытывают нас? – шепотом (сам не знаю почему) спросил я.

– Подумай сам, – тихо отозвался Андрей, словно заглядывая мне в душу. – Вот с Ниной, вавилонской блудницей, разве не наше это было испытание? Благая цель спасти Данилу – помнишь? Мы же просто ослепли здесь все: «Не отдадим Данилу! Это наш Данила!» Понимаешь?! И вторая Печать – о чем? Об эгоизме. Вот и спрашивается теперь: чье это было испытание? Кого испытывали? Мы же во всех этих «Всадников», как в зеркало, смотримся...

У меня перехватило дыхание.

***

До сих пор мне казалось, что есть Свет, а есть Тьма. Свет у человека внутри, а Тьма агрессивно на него нападает. Это может проявляться по-разному – Тьма искушает человека, ставит его в безвыходное положение, давит обстоятельствами. Мне всегда казалось, что Тьма – это что-то внешнее, чужеродное. То, с чем мы должны бороться как с агрессором. Но сейчас я вдруг отчетливо понял – нет, Тьма в нас, внутри.

Мы хотим доминировать – своим мнением, своими взглядами, решениями. И даже если втайне мечтаем, чтобы кто-то руководил нами – принимал за нас решения, брал на себя нашу ответственность, действовал – мы все равно ждем от него соответствия нашим планам и желаниям. А другого «начальства» нам не нужно. Нет. И сколь бы ни была «прекрасна» цель нашего превосходства – это все равно Тьма, первая Печать.

Кровь, несправедливость, войны, предательство и жестокость – все это большие последствия нашего «маленького греха» – желания доминировать, стремления к власти. Мир пронизан этой страстью.

Сколько боли мы пережили просто потому, что кто-то хотел быть для нас «старшим»? Сколько боли мы сами принесли другим людям, пытаясь наставить их на «путь истинный»? Даже в любви, как это ни странно, ни ужасно, мы пытаемся быть «первыми»... Помните этот страшный вопрос: «Кто сильнее любит?»

И со второй Печатью... Мы ведь даже не замечаем своих желаний! Это так естественно – встать, когда тебе хочется стоять, сесть, когда тебе хочется сидеть, говорить, когда тебе хочется высказаться. В нас бездна желаний, именно они движут нами. Но кругом другие люди, а у них свои желания. И зачастую наши желания идут вразрез с их желаниями. И что же мы делаем? Мы называем их «плохими». А это и есть эгоизм, вторая Печать.

Но где же наше подлинное, искреннее уважение к Другому? Где наша истинная Любовь к нему – к этой маленькой Частице Света, заключающей в себе весь Свет Мира? Разве возможна гармония жизни без этого искреннего и трепетного отношения к Человеку, стоящему напротив нас и глядящему нам в глаза? Нет, если этого не будет, то не будет и гармонии, не будет и Царства Света. Так в ком еще проблема, если не в нас самих?

Да, со Скрижалями было все проще. Внешне, по крайней мере. Мы сначала находили суть, Истину Света, а только потом, вслед за этим, облекали ее в слова. А здесь, с Печатями, все наоборот. Мы сначала находим слова, обозначающие Тьму, и лишь затем, постепенно, оглядываясь назад, начинаем понимать, что скрывается за этими словами – «власть», «эгоизм»...

Узнать, увидеть, признать свой «грех» – это первый спасительный шаг. Нельзя вылечить человека, не установив прежде его болезни. Нельзя освободиться от внутренней боли, если ты не понял ее природы. Нельзя, наконец, сделать свою жизнь чище и светлее, если ты брезглив и боишься испачкаться. «Знаешь, в чем сила Солнца? – говорил мой дед. – Оно всегда заглядывает в темноту». Мы испытываем ужас и, вместе с тем, внутреннее преображение!

И сейчас мы ждем третьего «Всадника». Это станет новым испытанием для всех нас. Но мы не будем бояться, не будем щуриться и отводить глаз. Мы пойдем навстречу неизвестному, чтобы найти себя. Мы откроем свой Свет. Мы встретимся с самими собой. Возможно, эта встреча сначала разочарует нас. Ну что ж... Если на вашем пути не 6ыло препятствий, спросите себя – быть может, вы и не двигались с места?..

– Но ты же не веришь в мистику? – спросил я Андрея.

– Нет, не верю, – ответил он.

– Но в человеке есть Тьма?

– Ну, судя по всему... – Андрей словно припоминал все, что случилось с нами за последнее время. – Да. Есть.

– Это потому что в нем Свет есть, потому и Тьма должна быть, да? Потому что добро и зло – необходимы друг другу по закону противоположностей? Они уравновешивают друг друга?

Андрей задумался и через какое-то время ответил:

– Я не думаю, что Тьма в нас – это какое-то «зло», Анхель. Ведь любое «плохо» – это оценка, а оценка всегда иллюзорна. Оценка – это результат сравнения. «Плохо» невозможно без «хорошо», как «верх» не может без «низа». Но Истина – она сама по себе. Ей не нужны сравнения и противопоставления. Она – то, что есть. Так что, если Тьма и существует, то это не «зло», это просто препятствия на пути к Свету.

Меня потрясли эти слова.

Вспомнилось, что сказал Источник Света, явившись Даниле на берегу Байкала: «Я начал движение Света, чтобы заменить Им Тьму. Тьма – это просто материя, то, что можно воспринимать. Она масса, которая не имеет своей Силы, но Она есть». Тьма – не злой гений, у нее нет своей силы. Она – это мы, которые должны стать Светом, пропуская через себя Свет, данный нам свыше, от Источника Света!

* * *

Дверь в комнату широко распахнулась. На пороге стоял Гаптен – растерянный, даже испуганный.

– Пойдемте! – позвал он. – Скорее!

– А что случилось? – спросил Андрей.

– Данила просматривал данные, и с ним что-то произошло. Не знаю, что, но так это оставлять нельзя, – коротко объяснился Гаптен.

Мы бросились в центральный узел. Сюда стекается вся информация об энергетическом поле планеты. Чередуясь друг с другом, мы день за днем просматриваем эту информацию на больших экранах. На одном – схема, похожая на географическую карту. На другом – цифровые данные. На третьем – основном, в целую стену – изображение, картина происходящего, созданная специальной информационной матрицей. Все это вместе позволяет отслеживать концентрацию отрицательных энергий и следить за воплощением Тьмы.

Я вбежал в центральный узел вслед за Гаптеном и остолбенел. Нет, не от ужаса. От красоты... Передо мной всеми цветами радуги светилась картина рая. Огромное, фантастическое, словно нарисованное небо обволакивало бескрайние просторы океана. Словно с высоты птичьего полета я увидел десятки маленьких и больших островов, девственную природу – нетронутые леса, заливные поля, холмы и горные вершины. Рай. Никогда в жизни я не видел ничего прекраснее.

– Дыхание ровное. Пульс немного учащен, но не критично, – услышал я голос Андрея и усилием воли заставил себя оторваться от завораживающего зрелища на экране. – Зрачки, правда, расширены. На движение руки не реагирует. Что бы это могло быть?..

Андрей склонился над Данилой. Тот сидел в кресле, его тело обмякло и едва подавало признаки жизни.

– Не знаю... Не знаю... – растерянно повторял Гаптен, сжимая руками голову. – Может быть, синхронистичность?..

– Синхронистичность? – Андрей удивленно посмотрел на Гаптена. – В каком смысле? В юнгианском?.. Когда бессознательные сущности попадают в резонанс и начинают действовать вместе?

– Да, именно! – Гаптен всплеснул руками. – Конечно, как я сразу не догадался!

Наконец, я пришел в себя и ужаснулся:

– Господи, что?! Что с Данилой?!

– Гаптен, а тебе не кажется, что и на Анхеля это тоже как-то действует? – спросил вдруг Андрей.

Они с Гаптеном переглянулись.

– Что действует?! О чем вы говорите?! Что с Данилой?! – я задрожал всем телом, кинулся к другу и стал трясти его за плечи. – Данила! Данила! Что с тобой?! Данила, ответь мне! Ответь!

– Анхель, с Данилой все в порядке. По крайней мере, с медицинской точки зрения, – констатировал Андрей и внимательно посмотрел мне в глаза. – Не волнуйся, пожалуйста. Не волнуйся... Гаптен думает, что Данила настроился на внутренний мир человека, находящегося по ту сторону информационной матрицы, и между ними возник резонанс. Я правильно излагаю?

Андрей вопросительно посмотрел на Гаптена. Я тоже перевел свой взгляд на него.

– Да. Это единственное разумное объяснение... – развел руками Гаптен.

– А теперь, Анхель, ответь мне на один вопрос, – Андрей снова внимательно посмотрел мне в глаза. – Ты ведь что-то почувствовал, войдя сюда? Что-то особенное? Необычное?

– Я?.. – я задумался, словно и не помнил, что случилось со мной еще минуту назад. – Да!

Я вспомнил. Я пережил ощущение, словно оказался в раю.

– Мне показалось, что там рай, – я показал на экран.

– Синхронистичность, – уверенно сказал Гаптен. – И Анхель, и Данила – они чувствуют, что там происходит. Какая-то сила их туда затягивает.

Мне вдруг стало смешно, забавно. Они так серьезно об этом рассуждали... Но ведь это возможно только в пространстве сновидений. Этого не может быть в реальном мире. Я посмотрел на экран. Там по-прежнему был рай – удивительный, прекрасный, завораживающий.

– Анхель! Анхель! Анхель! – испуганные голоса Гаптена и Андрея звали меня.

Я улыбнулся. Звук их голосов шел откуда-то сверху, словно через множество слоев плотной ваты...

Пролог

«Подойдя к дверце, она обнаружила, что забыла золотой ключик на столе, а вернувшись к столу, поняла, что ей теперь до него не дотянуться. Сквозь стекло она ясно видела снизу лежащий на столе ключик. Она попыталась взобраться на стол по стеклянной ножке, но ножка была очень скользкая».

Льюис Кэрролл, написавший эти строки о своей Алисе, на протяжении всей книги играет с нами в одну и ту же игру. Он разыгрывает сон.

В этом сне мы всегда меньше нужного или слишком велики, чтобы попасть туда, куда нам хочется. Войти в двери нельзя, потому что не известно как. Прекратить пить чай невозможно – по столь же нелепой причине (якобы что-то случилось со временем!). Сыграть в крокет и вовсе нет никакой возможности – фламинго берегут голову. А как же в крокете без молотка? И даже если нам вдруг вздумается отрубить Чеширскому Коту голову – все равно ничего не получится – ведь кроме головы у него ничего нет.

Если все в этом «сне» поменять на реальные события – несоответствующие размеры на деньги, закрытые двери на духовное пробуждение, бесконечное чаепитие на рутину быта, абсурдный крокет на самосовершенствование, а голову Чеширского Кота на голос совести, то получится реальная жизнь. «У нас, – говорит Королева из "Зазеркалья", – если вы бежите во весь опор, то попадаете в то же самое место. А если хотите добраться куда-нибудь еще, нужно бежать по крайней мере вдвое быстрее!»

Льюис Кэрролл рассказывает нам сон. Но на самом деле, все в этом сне – чистая правда. Приключение Алисы, которое поначалу казалось прекрасным и удивительным, постепенно превращается в ужасное и чудовищное. Алиса раз за разом оказывается заложницей обстоятельств. И все больше мечтает быть другой.

«Если бы...» – ее любимые слова. И это она завидует, но не кому-нибудь, а самой себе! «Вот, если бы я была... Вот если бы я умела... Вот, если бы я могла...» Она завидует Алисе, которой не существует в природе! Она завидует себе, которой нет! И так ведь со всякой завистью!

Вместо того чтобы, глядя на красивого, умного и талантливого, становиться красивыми, умными и талантливыми, мы зубоскалим. И бог с ним, с этим зубоскальством! Мы сами не становимся лучше, глядя на прекрасное. Вот беда! Мы упускаем свой шанс...

Но это нужно осознать. И Льюис Кэрролл создает для своей любимой Алисы такую страну, где завидовать, кроме как себе, просто некому. Здесь все несчастны – и короли, и валеты, и кролики, и герцогини. Не позавидуешь и Шивороту, не позавидуешь и Навывороту. Только себе.

И всякий раз в конце сказки Алиса переживает это осознание, перестает заискивать и внутренне освобождается. Она говорит «Нет!» карточным королям. Она говорит «Нет!» шахматным королевам. Она говорит «Нет!» иллюзии, чтобы стать собой.

То, что мы называем мечтой, часто на поверку оказывается завистью. Завистью к себе будущим к себе – другим, к себе – таким, каких нет, не существует в природе. И только убив в себе эту зависть, мы обретем себя и сделаем невозможное возможным.

Часть первая

Ранее утро. Солнце купается в океане.

Нежно-зеленые воды бухты отражая его лучи, кажутся изумрудными.

Далеко-далеко, где-то на линии горизонта, мелькает парус.

Небольшой двухэтажный дом стоит прямо на берегу Тихого океана в местечке под названием Потуа.

Это предместье Окленда. Окна просторной кухни-столовой выходят в миниатюрный садик. Он как игрушечный – оградка, калитка, несколько розовых кустов и забытое с вечера на поляне плетеное кресло-качалка.

 

Лора всем телом нависла над мойкой. Горячая проточная вода обжигает дрожащие руки. Больно. Но именно это Лоре сейчас нужно. Пусть вода будет горячее. Еще. Лора медленно поворачивает вентиль с красной отметкой. Хорошо. Боль до бесчувствия, до немоты. Руки стали пунцово-красными, словно подсвеченные изнутри.

Нет, она не будет плакать. Лора прикусит губу и не будет плакать. Нельзя. Ручейки слез предательски побежали по щекам... Нет, она сдержит рыдания, она сможет. Она не закричит. Кран с горячей водой вывернут до отказа. Все нормально. У нее получится. Она знает, что нужно. Нужно взять себя в руки. Все будет хорошо. Лора закрыла глаза.

Зачем она согласилась пойти на эту встречу?! Как нелепо! Зачем?! Но откуда ей было знать?.. Как глупо все вышло! И это ведь ерунда, совпадение. Не может быть. Какая разница, что сказал этот маори? Подумаешь... Это даже смешно. Как она могла умереть?! Что за глупость?! Нет, она жива. Вот – она тут, стоит у мойки. Она жива!

Умерла пять лет назад?.. Нет, она не умерла пять лет назад. Пять лет назад она вышла замуж. Она вышла за Брэда. Она его любит. Брэд ее любит. Она ни о чем не жалеет. Он хороший. Он умный. Немного желчный. Но это характер. Что поделаешь?.. Все хорошо. Мало ли, что сказал этот маори? Этот странный маори – Анитаху.

Лора переступила с ноги на ногу. С одной ватной ноги на другую ватную ногу. От произнесения этого имени, от одного воспоминания, от единственной мысли об этом маори ее ноги становились ватными. Ноющая, неизвестная ей прежде, тянущая, выгибающая боль, скользнув по пояснице, разлилась по спине приятной тяжестью.

– Доброе утро, Лора!

«Брэд!» – звенящим экспрессом пронеслось в голове Лоры.

На внутренней стороне своих век Лора увидела Брэда – белого, как пленки на парном мясе, рыхлого, с отвисшим животом, с бесцветными глазами, спускающегося вниз из спальной в широких трусах и старом, потертом халате.

– Да, дорогой! – Лора развернулась к нему всем корпусом.

Одним движением руки она смахнула слезы и оправила волосы. Взмах тонких ресниц сбросил крошечные соленые капли. Багровые руки спрятались за спиной. Лора чуть подалась вперед и замерла... Металлический кол вонзился ей в спину.

– Моешь посуду? – ни то спросил, ни то констатировал Брэд, спустившись по лестнице и осмотревшись.

– Да, дорогой, – ответила Лора и заслонила собой мойку.

Брэд подошел к Лоре, поцеловал в щеку и заглянул ей за спину.

– А мойка пустая, – тихо, с напряжением в голосе сказал Брэд.

– Пустая! – Лора изо всех сил пыталась казаться веселой. – Уже помыла, Брэд! Просто я ее уже помыла!

Брэд слегка отстранился и внимательно посмотрел на Лору.

– Ты плакала? – на помятых щеках Брэда мелькнули желваки.

– Нет, что ты, Брэд! – натужно рассмеялась Лора. – С чего ты взял?!

– Не плакала?

– Нет! Совсем нет! – Лора суетливо помотала головой из стороны в сторону. – Просто соринка в глаз попала. Я терла, терла...

Брэд ей не поверил, но ответом удовлетворился.

– Что на завтрак? Яичница с беконом?

– Да, яичница с беконом, – подтвердила Лора и, опомнившись, тут же добавила: – И тосты с кленовым сиропом. Как ты любишь.

– Хорошо. Накрывай на стол. – Брэд окинул внимательным взглядом кухню и потер полученный вчера синяк на правой скуле. – Пойду умоюсь.

Брэд развернулся и направился в ванную. Лора приготовилась облегченно выдохнуть.

– Да, кстати! – Брэд обернулся. – Что у тебя с руками? Опять аллергия?

– Да, Брэд, аллергия, – Лора смущенно улыбнулась и потерла кисти одну о другую тыльными сторонами.

Дура эта твоя Долли, – говорил Брэд за завтраком, деловито пережевывая бекон и макая тосты в кленовый сироп. – Какого черта мы ее послушали?! Не надо было идти на этот «шабаш». Ужас! Она просто круглая идиотка. Поразительно! Такая близорукость! Это так всегда бывает – сначала человек, от нечего делать, приобщается к язычеству, а потом удивляется, что оказывается в Аду. Ну, а куда его еще девать?! В Аду – самое место! Только подумаю, как там зажарят этого маори... Как его имя? Анти... Ани… Анитаху, кажется. Да. Так вот, только подумаю, как его зажарят, прямо душа поет! Ааа-ллилуйя! Ааа-лли-луйя! Ааа-ллилуйя!

Брэд чинно пропел гимн и громогласно рассмеялся. Лора вздрогнула.

– Бог дал нам все, Лора, – продолжал Брэд. – Он дал нам небо и землю, Он дал нам кров и пищу. Он дал нам все. Все, что у нас есть! Лора, понимаешь – все! И единственное, о чем Он просил нас, единственное, – это верить! Все, взамен за небо и землю, за кров и пищу, за Божественную Благодать Его – это верить! И мы верим, Лора! Мы верим, что Он искупил наши грехи своей мученической смертью на кресте, что Он дал нам жизнь и даст еще Царствие Небесное! Лора! Разве это не прекрасно?! Прекрасно! А что ждет язычников?! Они будут гореть в Аду!

Брэд любит рассуждать о жизни, о Боге, о порядке. Он всегда говорит длинными монологами. Как проповедник. Никаких ответов или комментариев не требуется. Лора привыкла. Сначала и не замечала, что Брэд говорит сам с собой. Слушала и со всем соглашалась. Потом как-то раз попробовала высказать свое мнение, возразить. Но Брэд строго посмотрел на нее и сменил тему. Больше Лора не спорила, смирилась. Просто кивала в такт его голосу, и все. А последнее время как-то даже и слушать перестала. Смотрела на мужа и думала о чем-то своем.

О чем она думала?.. Всякий раз о разном. Но, в сущности, всегда об одном и том же. Бог не дал им с Брэдом детей. Толком не понятно почему. Врачи что-то объясняли, но все пугано, нескладно. Одни одно говорят, другие – другое. Может быть, и можно было бы выяснить, пройти лечение. Но Брэда бездетность устраивала. А в таком деле без мужчины не обойтись. Его тоже нужно обследовать, лечить, если понадобится. Но Брэд один раз, по настоянию Лоры, сходил к врачу и больше не пошел. Что сказал ему врач, Лора не знала. Брэд говорил ей только то, что сам считал нужным сказать.

И обычно Лора думала о детях. Нет, даже не думала, она мечтала о них. Представляла себе дом, в котором полно малышей. Трое. Может быть, даже четверо. Веселый детский смех прокатывается по дому. Это трехлетний Джим гоняется за кошкой по второму этажу. Эту кошку Лора взяла для Сабрины, когда та была еще маленькой. Теперь Сабрина уже ходит в школу. Майк в саду. Ему только пять, но он уже следит за любимыми розами Лоры, поливает их. А здесь, рядом с Лорой, в небольшой кроватке-переноске спит Дора. Совсем еще маленькая, ей три месяца.

Своих воображаемых детей Лора очень любила. Очень-очень. Всем сердцем. И ее не смущало ни их отсутствие, ни то, что они были старше их с Брэдом брака. Не смущало. Она любила. Лора каждый день занималась со своими детьми. Она кормила их, мыла, одевала, баюкала. Мысленно рассказывала им сказки, учила читать, писать. Она праздновала их дни рождения, дарила подарки, украшала для них рождественскую елку. Водила гулять – на пляж, на пристань, в парк, а по воскресеньем – в церковь. Лора все им дозволяла. Дети умеют быть благодарными, и они такие славные... Как им откажешь? И даже когда Дора не спала целую ночь из-за животика, Лора на нее не сердилась, она сидела рядом и пела ей колыбельную, покачивая плетеную люльку.

Но сегодня с самого утра дом был пуст. Ни единого детского голоса. Ни крика, ни смеха, ни просьб, ни песен. Абсолютная тишина. И неотступно вчерашний вечер. Как будто тысяча фотографий. Словно кто-то заснял его на пленку, разрезал и отдельными кадрами раскидал в хаотичном порядке по сознанию Лоры.

Вот Долли уговаривает Лору: «Лора, пойдем! Ты же знаешь, какие маори бывают красивые! А этот красивее всех! Самый красивый! Правда! Пойдем!» И Лора хочет пойти – просто пойти. Взглянуть одним глазком, только чтобы развеяться. Она ведь никуда не ходит, все время одна, дома. Но как сказать Брэду? А без Брэда она не может пойти.

А вот Брэд ругает Лору: «Лора, это глупость, зачем мы сюда пришли! И это не этническая музыка, не ври мне! Это шабаш! Этот маори вызывает своих духов! Это грех! Мы не должны здесь быть!»

Вот еще родные и знакомые Долли – Дейвид, Генри, Симона и сама Долли:

«Как он поет! Как он поет! Это же надо! Прямо в груди щемит! Потрясающий!»

«А как танцует! Необыкновенное чувство! Просто чудо!»

«Говорят, он может предсказывать будущее...»

«Он видит человека насквозь».

«Это не он, это духи, которые в него вселяются».

«Но все равно! Вот бы он мне сказал что-нибудь...»

«Зачем тебе?»

«Ну, интересно же...»

«А можно его попросить?»

«Нет, только если он сам что-то увидит, тогда скажет. Спрашивать нельзя...»

Лора как сейчас видит перед собой этот небольшой остров – холмы, поросшие высоким лесом, сочно-зеленую листву деревьев и множество птиц. Они взлетают целыми стаями и подолгу кружат в небе, выписывая сложные фигуры. И в этот миг кажется, будто небо над островом – это огромная крона гигантского дерева с раскидистыми, колышущимися на ветру ветвями.

Иногда в жизни случаются события, которые на первый взгляд кажутся тебе незначительными. Может быть, они и есть незначительные. Но Лора жила ими, жила воспоминаниями о них. Ты просто испытываешь какое-то ощущение – вот вроде бы и все. Но отзвук, отголосок этого события потом еще долго остается с тобой. Это как свидетельство, как напоминание – ты был жив когда-то, ты был жив.

И Лоре вдруг показалось, что вся ее жизнь – это вот один такой отголосок. Не жизнь, а одно ее эхо, лишенное плоти, лишенное существа. Словно она и не живет вовсе, а лишь присутствует при исполнении собственной жизни. Смотрит на нее со стороны. Переживает тихие радости, грустит. И все это – сама с собой, одна.

А вокруг люди – эти странные люди, которые, кажется, живут совсем по-другому. Этих людей что-то волнует, они из-за чего-то переживают. Но главное – они чего-то хотят, на что-то надеются, о чем-то мечтают. Их жизнь – это не отголоски прошлого, а бесконечная устремленность в будущее. Но, может быть, они заблуждаются? Может быть, им только кажется, что все еще впереди? Может быть, когда-нибудь они обернутся назад и спросят себя – а было ли в моей жизни хоть что-то?..

Смотрите, смотрите! – кричала Долли, показывая пальцем на остров, когда все они только садились в катер, готовясь пересечь пролив.

– Что? – недоуменно спросила Лора. – Что там?

– Да вон же! – не унималась Долли. – Костер! Видишь?!

Действительно, на песчаном берегу, окаймлявшем светлой полосой лесистую часть острова, высился огромный оранжево-красный костер.

– Да, он, наверное, метров шесть высотой! – восхищенно протянул Дейвид – официальный любовник Долли.

– Ну, шести, конечно, нет, – осадил его Брэд. – Может быть, два – два с половиной.

Костер действительно был огромным. Когда катер причалил к берегу, танцующий вокруг огня маори казался совсем крошечным. А на самом деле, в этом маори, в этом странном, загадочном, поразительно красивом – даже для маори – индейце было не меньше двух метров роста.

– Мы должны будем подойти тихо, – сказала Долли. – Чтобы не спугнуть духов. Подойдем, сядем неподалеку и будем наблюдать.

– Да какие духи! – возмутился Брэд.

– Страшно?! – рассмеялся Дейвид. – Не паникуй, Брэд! Ты же знаешь, Бог тебя не оставит! Или все-таки струсил?!

Брэд покраснел. Он не любит Дейвида, потому что он живет с Долли вне брака. А Дейвид не любит Брэда, потому что считает его ханжой.

– Нет, не струсил, – зло ответил Брэд.

И группа двинулась по направлению к костру. Они шли по песчаному берегу – молча, зачарованные открывшимся им зрелищем. Анитаху танцевал вокруг огня – не двигался, не перемещался, а буквально парил в раскаленном воздухе. Казалось, он даже не подозревал о существовании земного притяжения – таким легким, таким мощным был его танец.

Его обнаженное – в одной набедренной повязке – тело, расписанное причудливыми символами маори, одновременно казалось и напряженным, и расслабленным. Оно то переливалось, словно расплавленная сталь, то замирало, подобно каменному изваянию. И тут же снова взметалось в воздух – сильное, страстное, полное жизни. Абсолютная свобода жизни.

Обряды маори не обходятся без особенного – горлового – пения. И Анитаху пел, почти не открывая рта – не связками, не глоткой, не губами, он пел каким-то тайным, удивительным внутренним резонатором. Словно где-то внутри его груди притаилась волшебная музыкальная шкатулка, способная рождать самые разные, самые причудливые звуки – от пронзительно глубоких до мягких, летящих, воздушных.

Лора сначала только слушала этот голос, проникаясь его силой, его теплотой, его нежностью. А потом вдруг впустила его в себя. Даже не заметила, не поняла, как это произошло. Но он словно вошел в нее – какая-то сила, какой-то свет. Она позволила этому загадочному, этому неизвестному ей маори петь у нее внутри. Быть с нею, быть – ею. Лора улыбнулась и ускорила шаг.

Ей всегда казалось, что между людьми существует какая-то непреодолимая внутренняя граница. Что они никогда не могут быть по-настоящему близки друг другу, что они не могут понимать и слышать друг друга по-настоящему. От этого всегда было больно и одиноко. Но вдруг этот вечный ее испуг исчез, улетучился. Счастье всегда приходит незаметно, но если приходит, его нельзя пропустить.

Как зачарованная, Лора шла на огонь, не отрывая глаз от танцующего маори. Сама того не замечая, она стала двигаться в такт движениям Анитаху, словно пульсируя с ним в унисон. И его голос звучал уже не вокруг, эхом разлетаясь над затихшим, торжественно замершим океаном, а внутри ее сердца. Пламя костра перестало быть огнем, но лишь чистой, прозрачной энергией света.

– Ты пришла, – услышала Лора и остановилась.

Анитаху стоял по ту сторону костра, сильный, спокойный, и вглядывался в ее намокшие от слез глаза. Он смотрел ей прямо в душу, он завладел всем ее существом. Конечно, она плакала. Сквозь языки взметающегося к нему пламени она видела контуры его прекрасного тела. Она видела его глаза – светящиеся, раскосые, под изогнутыми стрелами густых бровей.

– Да, – прошептала Лора одними губами.

– Я ждал тебя, – ответил ей Анитаху.

– Откуда же ты знал, что я приду? – удивилась Лора и краснела.

– А ты разве не знала, что встретишь, меня? – улыбнулся Анитаху.

– Знала... – Лора смущенно улыбнулась ему в ответ.

– Нам предназначена эта встреча, – шепнул Анитаху и протянул к ней руки, прямо через костер.

Лора чуть замешкалась, но лишь на мгновение, и потянулась к нему – через огонь...

Лора! Лора! – недовольно зашептала Долли и потянула ее за рукав. – Так далеко заходить нельзя! Что ты стоишь как истукан! Давай, давай сюда, к нам!

Лора обернулась – растерянная, озадаченная, словно только проснулась после сладкого сна. Что здесь делает Долли?

– Лора, не стой! Нельзя подходить ближе, чем на пятнадцать метров! У нас договоренность! Слышишь?!

– На пятнадцать метров? – не поняла Лора.

И действительно, она стояла очень далеко от костра. Значительно дальше, чем ей казалось. А маори, как ни в чем не бывало, продолжал свой танец, словно и не останавливался ни на секунду, словно и не заметил ее появления. Пел, кружил вокруг пламени. Что же это было? Ей это все привиделось?..

Лора молча присоединилась к остальным. Они уселись на травянистом склоне и наблюдали за шаманом со стороны.

– Дейвид, а что он бормочет между пением? – спросил Генри, сводный брат Долли. – Ты можешь разобрать?

– Ну, он призывает духов, – пояснил Дейвид. – Маори же не верят в смерть. Они считают, что человек просто не может умереть. А поэтому вокруг много духов. И вот он просит их, чтобы они вселились в него. Если это произойдет, то он будет знать все, что знают духи. То есть мертвые, по-нашему.

Дейвид – австралиец. Он изучал в университете языки и культуру полинезийских аборигенов. А теперь вот приехал в Окленд – исследовать культуру и язык маори. Тут он повстречал Долли, и теперь они вместе. Уже почти целый год. Для Долли это почти рекорд!

– Какие глупости! – возмутился Брэд. – Какие ужасные языческие глупости!

– Как? – удивилась Лора и взглядом показала на танцующего индейца. – Он говорит на маори?

– Конечно! – тихо рассмеялась Долли. – Ты что, не слышишь?..

Действительно, Анитаху говорил на маори. Но ведь он только что говорил с ней на английском.

– Не на английском? – растерянно прошептала Лора. – Он ничего не говорил по-английски?..

– Нет, ничего! – рассмеялся Генри. – Вот ты смешная, Лора! Какой же маори будет вызывать своих духов на английском языке! Вот ты меня насмешила!

– Лора, пойдем! – скомандовал Брэд. – На тебя это плохо влияет.

Лора послушно поднялась на ноги. Брэд схватил ее за рукав и потащил прочь, к катеру. Лора обернулась и бессильно, с мольбой посмотрела на Долли. И Долли словно поняла ее взгляд, сердцем почувствовала, что он значит. Лора никогда не смела возражать мужу. Никогда. А сейчас, вдруг, она просит Долли, чтобы та его задержала!

– Эй, Брэд! – закричала Долли. – Лора никуда не пойдет!

– Почему это? – рявкнул Брэд.

– Потому что... – Долли не знала, что сказать, какую отговорку придумать. – Потому что... Потому что у меня ключи от катера. И я не хочу, чтобы вы болтались там одни. А хотите просто шляться по берегу – пожалуйста. Только я вам не советую, дикое это место. Так что лучше уж посидеть здесь... Это я тебе точно говорю.

Перспектива ходить в ночи по пустому берегу, дожидаясь пока все они, наконец, наглядятся на своего маори, Брэда не вдохновляла. Он остановился, задумался и изрек:

– Ладно, хорошо. Но при одном условии – вы больше не делаете никаких языческих комментариев!

– Вот дурак! – тихо рассмеялась Симона – жена Генри, уткнувшись в плечо мужу.

– О'кей! Никаких языческих комментариев, – чуть не прыснула со смеху Долли.

Но Брэд, кажется, ничего этого не заметил. Или не захотел замечать.

Огонь ритуального костра тем временем вился до небес. С каждой минутой он становился все больше и выше. Казалось, маори раздувал его своим танцем, подобно живым мехам. Время от времени пламя внезапно вспыхивало с новой, необыкновенной силой, будто внутри него взрывались петарды. Никто из зрителей не мог оторвать глаз от этого зрелища.

– Не может быть! Я не верю своим глазам! – шептала Симона.

– Красавец! – с завистью говорила Долли.

– Что есть, то есть, – улыбался восхищенный Дейвид и с нежностью прижимал к себе Долли. – Кому могло прийти в голову, что они людоеды! Просто волшебство! Расскажи я об этом на факультете – не поверят!

– Людоеды и есть, – пробурчал Брэд. Маори пел, танцевал, что-то нашептывал, потом кричал, уподобляясь диким животным и птицам. И Лоре показалось, что необыкновенно красивый рисунок его священной – тотемной – татуировки вдруг пришел в движение. Буквально скользил по его смуглому телу. Потрясающее зрелище!

Прекрасные, ажурные, сплетающиеся друг с другом линии разной толщины и формы лежали на шее маори – по бокам. Вверх они уходили на виски и лоб, чуть выглядывали на скулы. Дальше вниз они расходились по мускулистым плечам. Два потока рисунка встречались на спине, в районе лопаток. И, соединившись, шли дальше, вниз по позвоночнику. Замысловатый рисунок появлялся вновь на наружной стороне бедер, окаймлял колени и до стоп покрывал всю поверхность голени. На какой-то миг Лоре показалось, что это не татуировка, а огромные темно-синие крылья ангела. Вот-вот они оживут, отделятся от тела и поднимут Анитаху в небо – высоко-высоко, к самым звездам.

Как странно, что ей только привиделся этот разговор. Лоре казалось, что она действительно разговаривала с Анитаху – с близким, родным, необыкновенно дорогим человеком. От души к душе. Еще никогда в жизни Лора не чувствовала ничего подобного. Голова у нее закружилась, Лора подалась назад и ее взгляд утонул в небе.

Звезды, словно алмазные шляпки серебряных булавок, приметали бездонный купол к той стороне мирозданья. Рваные облака, похожие на покрывала, лишь слегка подсвеченные снизу уже спрятавшимся за горизонт солнцем, зависли между землей и небом. Хочется укутаться в них, спрятаться. И оттуда, сверху подглядывать за этим странным, за этим удивительным, за этим любимым ею маори. За Анитаху...

– Лора, проснись! – Лора очнулась от испуганного крика Долли.

Открыла глаза и увидела перед собой тревожное лицо маори.

Как ей потом рассказали, за секунду до этого он прошел сквозь костер и опрометью бросился к ним – к группе людей, сидящих на склоне. Все испугались и инстинктивно отпрянули в стороны – кто вправо, кто влево – от спящей Лоры. Анитаху склонился над ней, пробормотал что-то, едва коснулся ее лица тыльной стороной ладони и побежал прочь.

В два шага он достиг костра и снова, на глазах у всех, прошел сквозь огонь. Вошел в него и исчез, словно и не было. Как растворился... Огонь послушно опустился к земле. Языки пламени, как дворовые псы, боязливо и жадно облизали превратившиеся в пепел головешки. И только тихий, едва различимый всплеск воды сказал Лоре о том, что маори не сгорел, а просто нырнул в воду.

– Что он сказал?! – заорал Брэд и схватил Дейвида за грудки. – Что ей сказал этот сумасшедший?! Переведи!

– Ничего особенного, – Дейвид почему-то не стал сопротивляться этому приступу агрессии, отвел лицо в сторону и замолчал.

– Что?! Скажи мне, что?!! – орал Брэд.

– Ничего особенного. Это ритуальное, Брэд, – сухо ответил Дейвид.

– СКАЖИ!

Дейвид поднял на него глаза:

– Он сказал, что уже пять весен, как твоя жена мертва...

Брэд оцепенел от ужаса. У него открылcя рот. Он начал быстро и нервно моргать:

– Глупость... Глупость... Какая глупость! Ты врешь! Ты все врешь!

Брэд накинулся на Дейвида, и началась драка.

И вообще, вся эта твоя компания, Лора, – говорил Брэд, продолжая умиляться тостам с кленовым сиропом. – Они все грешники, еретики и бездельники. Я не одобряю этих твоих связей. Ты должна порвать с Долли! Бог столько трудился, Лора! Столько для них сделал! А какова их плата?! Какова благодарность?! Они ходят смотреть на этого полоумного маори, который находится в интимной связи с самим Сатаной! Я абсолютно уверен! Что он сказал про тебя?! Какой ужас! Как он смел! Он будет гореть в Аду, Лора! Он будет гореть в Аду! Он узнает страшные муки!

– Ада нет, – тихо сказала Лора и подняла на мужа глаза.

– Как – нет? В каком смысле? Ты это о чем?

Брэд растерялся. Кусок его тоста беспомощно завис в воздухе – где-то между ртом и тарелкой. Капля кленового сиропа, как в замедленном фильме, задумчиво скатилась на край хлебца, замерла там и беззвучно упала на белую накрахмаленную скатерть. Словно нежная розовая кровь на белом полотнище. Лора смотрела на эту каплю, стекающую по тосту, нависшую над столом, падающую на скатерть, упавшую, расплывшуюся по белому льну светло-розовым пятном... И видела в ней себя. Такая же несчастная, такая же одинокая и такая же... свободная.

– Ада нет, – уверенно повторила Лора и улыбнулась мужу – тихо, спокойно, счастливо.

– Я так и думал! – воскликнул Брэд. – Я так и думал! Ты заболела, Лора! Тебе нужен врач! Все понятно. Я так и думал. Сегодня же привезу тебе врача...

– Ты меня не слышишь, Брэд. Я не больна. Просто Ада – нет. Понимаешь – нет. Его – нет...

Лора произнесла эти слова вдумчиво, счастливо. Она вдруг почувствовала это – то, о чем говорила. И неизвестное до сих пор облегчение испытала ее душа.

– Так, – строго, озабоченно сказал Брэд. – Сегодня ты никуда не пойдешь. Останешься дома. Поняла меня, Лора?.. А вечером у нас будет врач. Мы со всем этим сможем справиться.

 

Брэд работает в Окленде.

Простым клерком в компании по налогам – подготовка деклараций, расчеты, оформление документов, решение других юридических вопросов.

Он уезжает на работу утром, а возвращается только к вечеру.

Все это время Лора предоставлена самой себе и, конечно, дому. Ведь она домохозяйка... Обычная новозеландская домохозяйка.

 

Алло? – Лора подняла трубку.

– Лора, это я, Долли, – зашептала подруга. – Привет! Ну, как ты?

– Я? – не поняла Лора. – Я нормально. А почему ты спрашиваешь?

– Ну, после вчерашнего, – намекнула Долли. – Правда, нормально?

– Правда, – пожала плечами Лора.

– А как Брэд? – озабоченно спросила Долли.

– Брэд? – удивилась Лора. – Брэд – тоже нормально. Уехал на работу.

– Лора, у тебя точно все в порядке? – в голосе Долли звучала тревога.

– А что, Долли? Почему ты спрашиваешь?

– Лора, давай сходим в Квин-Боут, – предложила Долли.

– Нет, Долли, я, наверное, не пойду, – уклончиво ответила Лора.

– Не хочешь? – уточнила подруга, догадываясь, что это может быть как-то связано с Брэдом.

– Нет, но...

– Тогда пойдем, – настаивала Долли.

– Мне Брэд сказал никуда из дома не выходить, – призналась Лора. – Не хочу его расстраивать.

– О'кей! Я сейчас за тобой зайду, – выпалила Долли и повесила трубку.

Лора прошлась по кухне – провела рукой по тарелкам в сушилке, словно по клавишам фортепьяно. Заглянула в холодильник и почему-то улыбнулась. Играючи поправила на столе миску с фруктами и провела рукой по новой белоснежной скатерти. Все чисто, все убрано. В приподнятом настроении Лора поспешила наверх. Она бежала в спальню – хотелось скорее лечь на мягкие простыни, уткнуться в теплую подушку, подоткнуть под себя одеяло и насладиться тишиной.

Но, не дойдя до спальни, Лора вдруг остановилась и оглянулась. На сердце стало неспокойно. Быстрым шагом она направилась в детскую. Пусто. В детской не было ни детей, ни игрушек, ни разноцветных книг, ни детской мебели. Ничего. Что случилось? Неужели Брэд увез детей? Но куда подевалась мебель, игрушки? Кто мог все это забрать отсюда? Когда?! Лору охватил ужас, она растерянно повернулась вокруг. Пустые стены, пустые углы. Где дети?!

Лора бросилась к окну – хотела открыть его и позвать на помощь. Стон застрял у нее в горле. Кто-то украл детей! Кто-то украл ее детей! Лора дергала оконную ручку, но та не поддавалась. Заржавела... Как? Когда? Как такое может быть?! Лора снова оглядела детскую – абсолютно чистые обои и даже пол без малейших царапин, как после ремонта. Лора выглянула на улицу – пусто, спокойно. Какой-то дедушка медленно ехал мимо ее дома на старом, погнутом, облезлом велосипеде.

– Господи, я же все это себе придумала... – Лора схватилась за голову и, прислонившись спиной к стене, бессильно осела на пол. – Я же все это себе придумала. Это моя фантазия. Почему я так испугалась? Что со мной? Что со мной случилось.

Лора не смогла договорить, окончить фразу. Слезы хлынули из ее глаз. Что-то надломилось в ней. Переполнявшие ее, но прежде хорошо скрываемые чувства дали о себе знать. Они, как огромная масса воды, сдерживаемая до сих пор мощными опорами плотины, обрушились на искусственную – милую, непритязательную, с трудом облагороженную долину, сокрушая все на своем пути.

– Брэд прав, – шептала Лора сквозь слезы. – Брэд прав, я схожу с ума. Я схожу с ума! Господи, что же мне делать?! Господи!

Она плакала и плакала. Но ей не становилось легче. Наоборот, с каждым новым приступом рыданий ей становилось только хуже. Утром ей было плохо. Потом, во время завтрака, она вспомнила Анитаху и почувствовала какую-то необыкновенную радость. Свежий ветер ворвался в душную жизнь и словно разбудил ее. Но вот опять ей скверно, ей ужасно, она сходит с ума...

– Эй, Лора! Ты где?! – раздался снизу встревоженный голос Долли. – Ты что, в прятки со мной играешь? Лора?!

Лора быстро встала, вытерла глаза, оправила блузку и – как ни в чем не бывало – вышла из детской. Долли уже была на лестнице.

– Привет! – улыбнулась ей Лора.

– Так, понятно, – покачала головой Долли. – Это у нас называется «нормально». Хорошо. Все, давай, пошли! Тебе надо проветриться.

Долли привела Лору в Квин-Боут за руку, усадила за стол и сделала заказ на двоих.

– Лора, перестань так натужно улыбаться! – шепнула Долли, оглядывая краем глаза посетителей ресторанчика. – На твоем страдальческом и заплаканном лице эта улыбка выглядит ужасно!

– Да? – Лора нервно пожала плечами и улыбнулась чуть не во весь рот. – Разве?

– Разве-разве! – сокрушенно передразнила ее Долли. – Ну Лора, ты как пьяная! Перестань! Ну, пожалуйста, – будь нормальной!

Лора снова пожала плечами – на сей раз недовольно и разочарованно. Она отвернулась и уставилась в окно. Улыбка сошла с ее уст. И теперь всякий, кто бы ни увидел ее, понял бы, какая невыразимая боль лежит у нее на сердце.

– Слушай, ты что, не понимаешь, что с тобой происходит? – Долли резко затрясла головой.

– А что со мной происходит, Долли? – Лора посмотрела на нее тяжелым, напряженным взглядом.

– Не понимаешь?! – Долли придвинулась к ней всем телом.

– Нет.

– Ты влюбилась, Лора!

– Я? Влюбилась?! – Лора рассмеялась надрывным, неестественным, саркастическим смехом. – Да что ты такое говоришь, Долли?.. В кого?!

– В Анитаху, – тихо и убежденно ответила Долли.

У Лоры потемнело в глазах. Рыдания вновь подступили к самому горлу, она задыхалась. Схватила лицо руками, будто оно сейчас отвалится. Нет, нет. Нельзя. Она сможет с этим справиться. Просто она плохо себя чувствует. Нет, это какая-то ерунда. Это сон. Этого не может быть. Она замужем за Брэдом. У них семья...

– Лора, пожалуйста... – с мольбой в голосе сказала Долли. – Я сейчас сама расплачусь. Пожалуйста...

– Не говори ничего больше, – жестко оборвала ее Лора. – Не говори.

– Но Лора... – Долли растерялась, ее глаза наполнились слезами. – Лора...

– Что – «Лора»? – отчеканила Лора. – Тебе легко говорить. Ты свободная женщина, Долли. У тебя нет семьи – мужа, детей...

– А у тебя, что, Лора, есть дети?! – раздраженно воскликнула Долли. – Не смеши меня. Только ради всего святого – не смеши меня! Ты такая же свободная женщина, как и я. И даже если бы у тебя были дети? Что с того? Тебе уже двадцать восемь лет. Сколько ты собираешься прожить? Сколько?! А что с тобой будет лет через пять? Десять? Кому ты будешь нужна?! Я – «свободная женщина»! А ты какая женщина, Лора?! Знаешь, иногда мне кажется, что ты просто завидуешь мне...

Лора смотрела на Долли и видела только, как та открывает рот. Но что она говорила, Лора уже не слышала. Уши заложило. Будто кто-то натолкал в каждое из них по рулону ваты. У Лоры нет детей. Это правда. С чего она, вообще, взяла, что у нее есть дети? Врачи сказали – нет. Детей нет и не будет. Она сходит с ума. Она по-настоящему сходит с ума. Брэд прав. Брэд прав. Страшно.

– Мне тебя просто жалко, Лора! – продолжала Долли, не замечая, что та ее уже не слышит. – Ты же красавица! Ты, вообще, понимаешь, какая ты красавица?! Твое лицо, глаза, руки. А фигура? А грудь?! Ты видела свою грудь?! Хоть когда-нибудь обращала на нее внимание?! Ну, на что тебе сдался этот узколобый Брэд?! Он же идиот. Форменный! Брось его, Лора! Он ей муж, видите ли! И что дальше? Что с таким мужем делать-то, скажите мне пожалуйста?!

Посетители ресторанчика стали недовольно поглядывать на Долли с Лорой. В Потуа все друг друга знают. Жизнь у них здесь тихая, размеренная, а общественных мест – Квин-Боут да церковь. Вот, в сущности, и все. Слухи распространяются быстро, и каждый считает своим долгом иметь собственное, подробнейшее мнение о соседе. Причем за сто лет совместного проживания в Потуа все стали друг другу родственниками или родственниками родственников – почти что родственниками.

Лора оглянулась по сторонам и поймала на себе недовольные взгляды. Впрочем, стоило Лоре поднять глаза, посетители ресторана тут же отворачивались. Словно они и не смотрели на Лору, словно и не думали ничего о том, что происходит сейчас за их с Долли столом. Как же они все двуличны! Как они лживы! Ведь уже сейчас они думают, как будут судачить сегодня вечером на своих кухнях, что скажут Брэду при встрече, какие распустят сплетни.

Долли на них наплевать. И она специально затеяла этот разговор именно здесь, чтобы показать им всем, что ей на них наплевать. И чтобы Лоре было тоже на них наплевать. Но Лоре не наплевать. Она не может. У нее семья – муж, дети... Черт! У Лоры нет детей. У Лоры нет и одного ребенка! Господи, что же с ней происходит такое?! И этот маори. С чего Долли взяла, что Лора влюбилась в него?! Как такое вообще возможно?! Как?!

– Лора, услышь меня! – Долли разрывалась между состраданием и яростью. – Я же тебя с детства знаю! Ты всегда хотела, чтобы у тебя все в жизни было «правильно». Как ты говоришь?.. «Семья – муж, дети». Лора, но это неправильно. В тебе же жизни не осталось уже. Следа нет! Чего в этом правильного? А вчера, вчера, когда я твои глаза увидела – там, на пляже, я все поняла, Лора. Я все поняла! Ты влюбилась, Лора! Первый раз в жизни! Ну, признайся же себе! Признайся! Сделай хоть раз в жизни что-нибудь «неправильное»!

Лора собрала все свои силы, все, что в ней осталось, до последней капли, и встала. Она должна отсюда уйти. Это безумие. Бред какой-то.

– Долли, я...

Слова, готовые сорваться с языка застряли у Лоры в груди. Дверь ресторана отворилась, жалобно звякнул приветствующий посетителей колокольчик, и на пороге возник Анитаху. В белой облегающей майке, в синих потертых джинсах, с небольшим рюкзаком за плечами он был, казалось, еще краше. Спокойный, скромный, уверенный в себе, невозмутимый и внимательный – эманация силы. Лора схватила ртом воздух.

– Лора, ты должна встретиться с Анитаху! Ну, вдруг! Вдруг он тебя полюбит, Лора! – Долли сидела спиной к двери и, не заметив появления маори, продолжала говорить. – Ты ведь любишь его, Лора! Любишь!

– Долли, у меня семья – муж, дети... – прошептала Лора и, словно сомнамбула, опустив глаза, направилась к выходу.

Воздух вокруг нее стал вдруг густым и раскаленным. Все тело, словно погруженное в жидкость, едва двигалось. Лицо, руки, голени обдало жаром. Лора не хотела смотреть на Анитаху. Но в голове неотступно звучали последние слова Долли – «Ты ведь любишь его, Лора! Любишь!» Поравнявшись с маори, Лора сделала над собой усилие и подняла глаза. Словно хотела удостовериться, проверить слова Долли.

Их взгляды встретились, как вчера.

– Я люблю тебя? – мысленно спросила его Лора.

Но Анитаху молчал.

– Люблю?.. – у Лоры дрогнули губы.

Холодный, неизвестно откуда взявшийся ветер ворвался сквозняком в дверь и чуть не сорвал с Лоры платье. Будто хотел раздеть... Лора испуганно прижала руки к груди и на подгибающихся ногах выбежала на улицу.

– Лора! – услышала она вслед и обернулась.

Долли бросилась за ней следом и увидела Анитаху. Они оба как-то замешкались в дверях, пропуская друг друга, и оказались на улице.

– Не уходи! – прокричала Долли.

Но Лоре было холодно. Ужасно холодно. Она отрицательно покачала головой и пошла прочь.

– Догони ее... – тихим голосом попросила Долли и подняла на Анитаху глаза. – Вчера... Помнишь?

Анитаху лишь кивнул головой.

– Она любит тебя...

– Она не может, – ответил Анитаху. – Она потеряла душу.

 

К середине дня температура заметно поднялась.

Солнечный диск неподвижно замер в зените.

Голубое небо выцвело и стало белесым.

Розы в саду приобрели измученный, безжизненный вид.

В домах жителей Потуа заунывно гудят кондиционеры и вентиляторы. А Лоре холодно.

Она закрылась в спальне, укуталась в два одеяла и дрожит. Озноб. Лора хотела бы спрятаться, но не может.

В ее голове звучит множество голосов. Им всем что-то нужно от Лоры. Но что именно? Она не в силах понять.

 

Беда Новой Зеландии в недостатке женщин, – двусмысленно, словно исподтишка, с каким-то неприятным, противным подтекстом рассуждает в ее голове Брэд. – У нас их действительно мало, меньше, чем мужчин. Вот они и распоясались. Мужчины боятся своих женщин потерять, а те и вьют из них веревки. Естественно! Это божественное проклятье. Сатана искушает женщин. Открывает дорогу порокам. И разве может устоять женщина, если даже первая из них поддалась Сатане?!

– Это хорошо, если женщины чувствуют себя свободными, – говорит Дейвид. – Свобода – это ведь что?.. Свобода – это, когда тебе не страшно. И если женщина не боится за будущее, она ведь и ведет себя по-другому – естественно. Она живет в согласии с собой, соответствует себе. Это делает ее красивой. И не такой «красивой», какой ее хотят видеть мужчины, а такой красивой – какой она только и может быть, если счастлива. Вот посмотреть, например, на Долли...

– Лора, – звучит встревоженный голос Долли. – Лора, я не пойму, ты мне завидуешь, что ли? Или хочешь, чтобы я тебе завидовала? Зачем ты постоянно повторяешь это – «у меня семья – муж, дети»? Во-первых, детей у тебя нет! Какого черта?! А мужа, как у тебя, мне и даром не надо. Он же тебя не любит, Лора! Почему ты вбила себе в голову, что у тебя должна быть семья? Ну, да – семья это хорошо. Но семья хороша, когда двум людям есть зачем жить вместе. А если им вместе жить – только слезы, зачем такая семья?

Лоре кажется, что она полиэтиленовый пакет с водой, в котором вдруг образовалось множество дыр. Слезы льются и льются, не переставая. А кроме слез, в ней и нет ничего – только вода, много воды, пустой, с солью, как в океане.

Она вспомнила всю свою жизнь. Как, когда была маленькой, ходила в школу для девочек. Как начала работать – в Окленде, в океанариуме. Как отец Лоры получил работу в Дунедине, на Южном острове, и они с матерью переехали на другой конец страны. Почти два года Лора была предоставлена самой себе. Она могла делать то, что ей хотелось, ни перед кем не держать отчета. Ну, конечно, все «в рамках», чтобы не узнали соседи и не передали родителям. Было главное – ощущение свободы, независимости.

Но она ждала. Лора все это время ждала, что ее жизнь наконец сложится, как складывается она у других. Кто-то из ее одноклассниц продолжил образование, некоторые сразу нашли хорошую работу, другие повыходили замуж или просто уехали куда-то, где интереснее жить. А Лоре случай не улыбался. Ей не везло. Просто не везло. Бесплатного обучения в университете получить не удалось, а на платное надо зарабатывать. Хорошую работу найти трудно. Достойный парень Лоре тоже не встретился.

Одно за другое. Но Лора не отчаивалась. Расстраивалась, конечно, но переживала это глубоко внутри. Никому не показывала. Никому не надо этого знать. Зато... Зато она научилась мечтать. Она научилась придумывать свою жизнь. Она научилась представлять себя счастливой. Ведь, в конце концов, какая разница – съела ты вкусное пирожное или так себе его представила, что наелась? Никакой разницы нет. Или – почти никакой. И Лора все придумывала – себя, своего мужа, свою семью, даже своих детей.

– Мама, мама! – кричит пятилетний Майк и сзади дергает Лору за волосы. – А почему ты плачешь? Ты что, несчастна с нами, мама? Или тебя кто-то обидел? Ты мне скажи, мама, кто тебя обидел. Я пойду и дам ему, чтобы он не смел тебя обижать! Ты же хорошая – ты нас любишь, ты папу любишь, ты все делаешь в доме. Тебя нельзя обижать, ты хорошая!

Слезы душат, душат немилосердно. Зачем Майк говорит это? Зачем? И ведь его же нет. Нет! Лора сошла с ума. Лора давно сошла с ума. Ну, что она выдумала себе этих детей? Какая глупая это была идея – выдумать детей! Она с ними разговаривает, она с ними играет, занимается. А их нет... И как теперь их выгнать? Они же – дети. Как?!

– Мама, а ты правда к папе стала холодно относиться или мне просто так кажется? – спрашивает Сабрина и внимательно, с неприязнью смотрит Лоре в спину. – Он тебе разонравился, да? Ты в кого-то другого влюбилась? Это нехорошо, мама. Я все, конечно, понимаю, но папа такого не заслуживает. Он нас всех содержит, работает много. А люди в Потуа говорят, что ты собралась его бросить. И ради кого, мама?! Ради какого-то маори? Ты вообще понимаешь, что ты можешь натворить своими необдуманными поступками?

Господи, но почему же ей так запал этот маори?! Зачем она о нем думает? Да она ведь и не любит его совсем. Ну, понравился. Красивый... Что с того? Что?! У них ведь ничего с ним не может быть. Как?! Никак. Она ему не нужна. Только боль и страдание – вот их будущее. Нет, глупость это. Глупость и бред. Сумасшествие.

Она должна выкинуть это из головы. Забыть, словно ничего и не было. А ведь ничего и не было. Только наваждение – ничего больше. Просто ей хочется... Просто Лоре очень хочется какого-то света, тепла, нежности. Чего-то настоящего. Совсем чуть-чуть, самую малость. Ну хотя бы одну крупицу жизни. Одну...

– Это ничего, Долорес, что у тебя нет детей, – говорит ее мама. – Все в воле Божьей. Может, у тебя судьба такая. Я с твоим отцом больше тридцати лет живу. Думаешь, мне легко? Нелегко. Но я же живу. Нормально. У каждого своя жизнь. Кому-то Бог сразу все дает. Кому-то позже. А кому-то и вовсе – только там даст, в загробной жизни. Может, и хорошо, что сейчас не очень, может тогда там, в вечности, будет хорошо.

Смрад. Ее жизнь – это вечный, прогорклый смрад. Уже пять лет Лора ничего не чувствует, ничего. Она превратилась в безжизненную куклу. Лора поняла это вдруг, но определенно и совершенно отчетливо. Вся ее жизнь – это негодная, неумелая, неловкая попытка спрятать правду, скрыть всякое отсутствие в ней жизни.

Лору сотрясали рыдания. Дыхание сбилось, словно что-то сломалось в горле, и воздух застрял в глотке металлической помпой. Паника. Лора пыталась разорвать себе грудь, впилась ногтями в кожу. Порвать, сломать грудную клетку, открыть легкие – чтобы схватить один глоток воздуха, последний, чтобы вздохнуть...

– Мама, зачем ты нас родила? – на перебой спрашивают Лору дети. – Ты хочешь, чтобы мы были такими же несчастными, как и ты? Мама, почему ты нас так не любишь?..

От этих слов, от этих мыслей, от этих детских голосов внутри своей головы Лора готова умереть. Прикончить свою бездарную, бессмысленную жизнь. Одним движением, одним шагом. Может, вскочить и как-то откромсать себе голову. Циркулярной пилой, что хранится в гараже?..

– Нет, Долорес, ты не должна этого делать. Ни в коем случае! Это грех! – строго сказала мать. – Да, ты неудачница, Долорес. Но ты хорошая девушка...

Последние слова прозвучали даже сочувственно, но Лоре от этого стало еще горше, еще больнее. Зачем?! Зачем, мама, ты говоришь это? Зачем?! Пусть она замолчит! Пусть она немедленно замолчит! Я ненавижу тебя, мама! Лора с силой ударила себя в висок. Один, другой, третий раз.

– У тебя, конечно, скверный характер, это я с самого начала знал... – продолжил Брэд слова тещи. – Но то, что ты еще и неблагодарна! Настолько! Это для меня открытие! Ты меня совершенно разочаровала, Лора. Абсолютно.

Ну, зачем?! Зачем?! Кто его спрашивает?! Зачем он говорит это?! Лора с силой набросила на себя одеяло. Чтобы спрятать голову, чтобы ничего не слышать. Ничего. Да, ей не повезло. В этом нужно себе признаться. Это правда. Но как же быть? Что с этим сделаешь?! Нужно терпеть. Нужно просто терпеть. Но что терпеть? Ради чего?!

Нет, нельзя больше слушать никого – ни мать, ни воображаемых детей, ни Брэда! Все это ужасно. Все, что они говорят... Так больше не может продолжаться. Нет! Где же ее собственный – Лорин – голос?! Почему все говорят, а она молчит? Почему?! У нее нет ничего своего – ни своих мыслей, ни своих чувств. Ничего.

– Замолчите все! Слышите?! Замолчите немедленно! – что было сил закричала Лора. – Я больше не буду вас слушать! Поняли меня?! Я больше не буду! Я не могу! Я не хочу! Я не буду!

– И давно она так? – спросил вдруг незнакомый голос.

– Ну, так, чтобы настолько сильно, недавно. Можно сказать, с утра, – ответил растерянный голос Брэда.

– Замолчите! Я же сказала вам – замолчите! – заорала Лора в ответ и с силой заткнула уши.

Стоп! Это настоящие голоса... Лора резко стащила с головы одеяло и увидела в дверях спальни бледного как полотно Брэда и неизвестного ей мужчину средних лет – в круглых очках на худощавом, вытянутом лице, в сером льняном пиджаке, из-под которого выглядывал черный пасторский воротничок.

Часть вторая

К вечеру жара спала, но Лора только еще больше озябла. Она не понимала, что с ней происходит; кто этот человек в сером пиджаке, что сидит у них в гостиной, и почему он задает ей все эти вопросы.

Брэд называл незнакомца – «отец Готлим». И этот Готлим спрашивал Лору о ней самой, о ее чувствах, о ее вере, о Брэде, об их детях.

Какое ему дело? Зачем ему это знать?

Время тянулось мучительно, тяжело. Словно кто-то наверху забыл перевести стрелки. Но несмотря на крайнее истощение и усталость, Лора продолжает отвечать. У нее не было выбора – здесь сидел Брэд, а значит, Лора должна повиноваться.

 

Лора, а почему вы сказали Брэду, что Ада нет? Вы ведь так сказали? – отец Готлим поправил очки и внимательно уставился на Лору.

Кажется, что он уже составил мнение о ней и теперь разговаривает лишь ради какой-то праформы, без всякой заинтересованности или любопытства.

– Я так сказала? – Лора неловко пожала плечами. – Ну, может быть. Да, наверное, я так сказала.

– Но это ведь странное заявление... – отец Готлим попытался придать своему голосу некоторую веселость. – Согласитесь!

– Странное? – Лора поежилась.

– Ну, конечно! – словно в подтверждение своих слов отец Готлим натужно рассмеялся. – Ведь всем хорошо известно, что Ад есть! Куда еще отправляться душам грешников?! Только в Ад. Кроме того, у нас есть неопровержимые доказательства – об Аде говорит Священное Писание. Есть картины Ада, теологические исследования этой проблемы. Разумеется, Ад есть!

– Да? – Лора улыбнулась одной половиной рта. – Но я так не думаю.

– Странно, очень странно, – пробурчал себе под нос ее собеседник. – Вы на этом настаиваете?..

Отец Готлим пригвоздил Лору своим холодным, бесстрастным взглядом. В его глазах в эту минуту было все – от недоумения до высокомерного презрения.

– Настаиваю, – сказала Лора. Признаться, она сама от себя этого не ожидала. Зачем ей понадобилось говорить о своих мыслях с этим странным, неприятным господином? Она же могла смолчать, уйти от ответа или, наконец, – просто соврать. Брэд явно питает к нему какое-то особенное уважение. Лорин муж обычно людей не жалует. Но сейчас он смотрит этому господину в глаза, ловит каждое его слово и беспрерывно поддакивает.

– Потрудитесь объяснить, почему вы в этом так уверены? – отец Готлим запахнул пиджак, сложил на груди руки и всем своим худым, как высохшая лиственница, туловищем откинулся на спинку кресла. – Или у вас нет объяснений?

– Есть, – сказала Лора, и ее голос дрогнул. – У меня есть объяснения.

– Ну, что же... Мы все во внимании. Да, Брэд? – отец Готлим бросил в сторону Брэда недовольный взгляд.

– Да, да... Разумеется, – поспешил поддакнуть Брэд, но тут же одумался. – Хотя, может быть, и не стоит ее слушать, отец Готлим? А?.. Ну, что она может сказать? Ну, честное слово! Правда... Ничего умного ведь не скажет. А зачем нам глупости слушать, отец Готлим? Может, мы уже отправим Лору в спальню, а вы мне скажете, что делать и как поступить. Давайте не будем ее слушать. Понятно же, что она больна...

– Отчего же не будем? – отец Готлим погрузился в кресло еще глубже и основательнее. – Будем. Послушаем, что нам скажет Лора. Послушаем. Это даже интересно. Ну, милочка, рассказывайте, почему, по вашему мнению, Ада нет.

Лора осмотрелась по сторонам, но не испуганно, а словно желая найти где-то вокруг себя нужное слово или пример. Потом задумалась, замерла. И лишь через минуту, когда нужная мысль обрела в ее сознании форму, подняла голову.

Рай – это место, где люди... – начала Лора и тут же запнулась, но, совладав с волнением, оправилась и продолжила: – Не люди, конечно, а души людей должны быть счастливы. И вот я думаю: ведь каждого человека кто-то любит. Ну, хоть кто-нибудь. Будь это даже убийца какой или злодей. Хотя бы его мать. Она же любит. И разве же будет она счастлива в Раю, если ее сын окажется в Аду, обреченный на вечные мучения? Нет, она не будет счастлива. Значит, и Рая для нее нет. Но если она всю жизнь была чиста перед Богом, почему ей отказано в Рае? Поэтому Ада нет. Это первое доказательство.

– Первое?! – противно расхохотался отец Готлим. – Неужели есть еще и второе?!

– Да, есть и второе, – подтвердила Лора.

С каждым словом ее речь становилась все более четкой, уверенной. Она говорила о том, о чем знала. Не верила даже, а просто знала. И эта ее проникновенность, эта ее сила напугала и отца Готлима, и Брэда.

– Какое же? – зло спросил отец Готлим и поежился.

– Такое, – ответила Лора. – Вот если Бог скажет мне на Страшном Суде: «Лора, ты прожила праведную жизнь. Ты заслужила Рай», – я ведь обязательно спрошу Его: «А все ли из тех, кого я любила, заслужили Рай?» Не знаю, что Он мне ответит. Но я точно знаю, что я не пойду в Рай, если Он назовет хотя бы одно имя. Я не пойду в Рай без тех, кого люблю. Как я буду в Раю без них? Я не могу. Я не пойду в Рай без них.

– Но ваш муж праведен, – невольно улыбнулся отец Готлим. – В этом смысле вам нечего боятся...

– Я сказала, что думаю, – оборвала его Лора.

Воцарилась гробовая тишина.

Лору отправили наверх, в спальню. Мужчины – Брэд и его гость – остались в гостиной. Поднимаясь по лестнице, Лора обернулась. Она никогда не видела мужа таким испуганным, стыдливо лебезящим. Он стоял рядом с креслом отца Готлима – красный, потеющий, с дрожащими руками. Словно нашкодивший мальчишка, трусливо ожидающий наказания. Да что это с ним такое?!

Закрыв за собой дверь, Лора машинально взяла стул и поставила его к стене под вентиляционной решеткой. Это дом ее родителей. Лора знает его, как свои пять пальцев. Если встать сейчас на этот стул и приложить ухо к отверстиям решетки, можно услышать, что происходит в гостиной. Лора раздумывала. Поставила одну ногу на стул и посмотрела на решетку. Вторую... Встала. Еще секунда, и...

– Я просто не понимаю, как вы могли допустить это, Брэд?! – отец Готлим буквально шпиговал мужа Лоры словами.

– Но... я не знал... я думал... – блеял в ответ Брэд. – Мне сказали, святой отец, что это просто этническая музыка... Такой концерт на свежем воздухе...

– Поразительная! Поразительная близорукость! Непозволительная! – отец Готлим застрекотал высокими нотами. – Под самым вашим носом! В вашей семье! Происходит такое! Адепт, высший посвященный шаман племени Нгати Уатуа духовно соблазняет жену послушника Церкви Праведного Гнева!

– Но откуда мне было знать... – пытался оправдываться Брэд.

– Я еще разберусь, как такое вообще могло произойти в достойнейшем Потуа! – взвизгнул отец Готлим. – Куда смотрят его достойные граждане?! Мы изгнали отсюда шаманов Нгати Уатуа еще сто лет назад! Наши предки заплатили за это кровью! Отдали свои святые жизни! А что теперь?! Их внуки и правнуки позволяют Нгати Уатуа, этим мерзким осквернителям веры, вернуться?!

– Святой отец, но неужели все так серьезно? Может быть, это просто временное помешательство?.. – Брэд предпринял последнюю, жалкую попытку найти иное объяснение состоянию Лоры.

– Нет, Брэд. Нет никаких других объяснений. – Отец Готлим говорил, чеканя каждое слово. – Это война, Брэд. И тот, кто проявляет в ней слабость, – проигрывает. Маори только сделали вид, что приняли Христову веру. На самом деле, они по-прежнему верят в своих бессмертных духов. Они по-прежнему отказываются принимать факт Великого Божественного Творения. Они по-прежнему не боятся Божьей Кары, не верят в Ад и в возмездие Страшного Суда. А мы верим и мы служим своей вере!

– А может быть, этот маори совсем не так страшен?.. Просто...

– Нет, Брэд, – проскрежетал отец Готлим. – Не ищите себе оправданий! Маори – это маори. Они наши враги. Мы верим в Бога, который даровал нам вечность и бессмертие. А они – эти маори – верят в вечность и бессмертие, которые даровали нам Бога. И мы никогда не сойдемся, Это война. Они, видите ли, не могут себе представить, как нечто появилось из ничего! Они, видите ли, не могут понять, как душа покидает мир! Они, видите ли, уверены, что гармония дана человеку здесь, на земле. И ему нет ни нужды, ни возможности покинуть этот Рай! Богохульники! Богохульники! Богохульники!

Отец Готлим, казалось, уже говорил сам с собой. Он был вне себя от бешенства. Каждый раз, когда он говорил «маори», это слово звучало в его устах словно жестокое проклятье.

– Но как это все связано с Лорой, святой отец? – залепетал Брэд.

– Маори похищают души, Брэд, – зловеще прошептал отец Готлим. – Своими дьявольскими ритуалами они похищают у людей души, Брэд. Их тотемы – это вовсе не безобидные деревяшки. Их тотемы, Брэд, это похищенные души. И вот теперь эта беда пришла и в твой дом. Маори украл у твой жены душу! И что ты теперь будешь делать, Брэд? Как ты поступишь?

– А как я должен поступить, святой отец? – растерялся Брэд.

– А как должен поступить послушник Церкви Праведного Гнева, узнав, что шаман племени Нгати Уатуа украл душу его жены? – отец Готлим сказал это так, словно Брэд и сам знал ответ на свой вопрос, но боялся даже допустить мысль об этом.

– Праведный Гнев?.. – с ужасом в голосе прошептал Брэд.

– Праведный Гнев, – ответил отец Гот-лим. – Брэд, вам помогут.

Последовал странный звук, похожий на хлопок. У Лоры возникло ощущение, что на пол гостиной упало что-то большое и тяжелое. Через минуту жалобно скрипнула входная дверь. Лора соскочила со стула и на цыпочках подбежала к темному окну спальни. Ночь. На улице никого. Отец Готлим подошел к своей машине, сел в нее и уехал. Одинокий уличный фонарь вздрогнул от внезапного порыва ветра.

Не зная, что и думать, испуганная Лора залезла под одеяло и притаилась. Что будет дальше?.. Прошло около получаса. Брэд так и не появился.

Фраза за фразой – Лора прокручивала в голове подслушанный разговор. Что такое Церковь Праведного Гнева? Лора о такой ничего не знала. С детства она ходила в протестантскую церковь, да и Брэд тоже всю жизнь был протестантом. Как могло случиться, что он стал «послушником» какой-то церкви? А почему он так трепетал перед этим «отцом»? И что значит – «Праведный Гнев», о котором они говорили?

Маори украл у Лоры душу?.. Было бы что воровать! Лора даже мысленно улыбнулась. Скорее, прав Анитаху, и Лора уже пять лет как мертва. Может, это действительно так? Вот почему ей видятся дети, которых нет. Вот почему у нее чувство, что время остановилось. Вот почему она ничего не чувствует, даже боль. Лора слышала, что некоторые души умерших не отходят в иной мир, а застревают между тем миром и этим.

«Маори только сделали вид, что приняли Христову веру. На самом деле они попрежнему верят в своих бессмертных духов». Маори очень странные – это правда. Они примирились с белыми переселенцами, оставили многие земли, приняли христианство, но ничуть не изменились. Они не воспринимают воскрешение Христа как чудо. Для них это обычное дело. Душа бессмертна, что же удивляться, что Христос воскрес?..

Рассказывают, что когда христианские миссионеры пришли к маори и говорили с ними, те только смеялись в ответ.

«Почему вы смеетесь, когда я рассказываю вам о том, как Бог сотворил небо и землю?» – спросил растерянный миссионер у вождя одного из туземных племен.

«Потому что это смешно, – ответил вождь. – Как что-то может появиться из ничего? Земля и небо были всегда. От их взаимной любви родились дети – первые люди. От тех людей произошли мы. А как вы представляете себе ваше "ничто"? Его же нельзя представить: оно – ничто! Вы очень смешные...»

«Вы не верите, что у этого мира есть свое начало? – не поверил миссионер. – Но как же появилась ваша земля?»

«Бог удил рыбу в океане и удочкой достал из него острова...», – вождь маори недоуменно пожал плечами, словно речь шла о совершенно очевидных и понятных даже ребенку вещах.

«Так значит, и океан был всегда? – миссионеру показалось, что он нашел способ подловить маори. – То есть не только земля и небо, но и океан?..»

«Конечно, – улыбнулся туземец, – и океан».

Миссионера потрясла эта неслыханная самоуверенность вождя маори. Как он вообще может размышлять о вещах, в которых ничего не смыслит?! Миссионер задумался. И тут ему в голову пришла превосходная мысль. Теперь он знал, как вывести на чистую воду заносчивого маори!

«Но где же находился ваш Бог, когда он выуживал землю из океана?» – с подвохом спросил миссионер.

«Он сидел в лодке», – улыбнулся туземец.

«В лодке?! – миссионер не поверил своим ушам. – Но ведь лодка делается из дерева. Откуда же дерево, если не было еще островов, на которых оно могло вырасти?!»

Миссионеру показалось, что он одержал победу в этом споре. Он уже готов был почивать на лаврах... И каково же было его удивление, когда, вместо разочарования и испуга, он увидел на лице маори спокойную, добрую улыбку!

«Ну?! Так как же?!» – миссионер сорвался на крик.

«Смешные вы люди...» – маори продолжал улыбаться.

И Лоре вдруг подумалось, что, наверное, тот миссионер выглядел тогда так же, как и отец Готлим, когда Лора сказала ему, что Ада нет. Но ведь это так естественно! И то и другое – и то, что поняла Лора, и то, о чем думал тот маорийский вождь, когда... улыбаясь, отвечал на вопросы миссионера.

Если тебя хоть кто-нибудь любит, ты уже не можешь оказаться в Аду. А у вечности просто не может быть «начала». Так какая же разница, как объяснять появление земли и неба?.. Всегда что-то было, и всегда что-то будет. И в этом счастье, потому что в этом и заключена тайна бессмертия. Ничто не умирает, но только перерождается.

Лора лежала в постели и улыбалась. Она глядела в сумрак и чувствовала, как изнутри нее идет свет.

– Ада нет... Ада нет... Ада нет... – шептала Лора. – Господи, какое же счастье!

И вдруг черная тень легла ей на сердце. Лора почувствовала ее физически.

– Праведный Гнев... – прошипел сумрак. – Праведный Гнев...

Дверь в спальню отворилась, и на пороге появился Брэд. Лора не сразу его узнала. На миг ей почудилось, что голова Брэда стала в два раза больше обычного. И что на ней появились большие, устрашающие рога.

– А-а-а! – закричала Лора и забилась в изголовье кровати.

– Не кричи! – приказал Брэд и включил свет. – Это я.

Когда люстра зажглась, Лора поняла, что Брэд просто замотал голову кухонным полотенцем.

– У тебя голова болит? – неуверенно спросила Лора, продолжая машинально тянуть на себя одеяло.

– Да, – ответил Брэд. – То есть нет. Ударился.

Брэд сел на край кровати, закрыл лицо руками и замолчал.

– Брэд, ложись спать, – попросила Лора. – Поздно уже.

Но Брэд ничего не ответил, даже не шелохнулся. Прошло еще несколько минут. Лора продолжала сидеть в изголовье кровати, закутавшись в одеяло. Она следила за мужем и вдруг поймала себя, на чувстве, что видит перед собой совершенно чужого человека. Да, он был как будто из фильма. Как если засмотришься на какого-нибудь человека в городе – в кафе или в автобусе – и понимаешь: у него своя жизнь, свои проблемы, свои интересы. Вроде как и живой, а не твой человек, не ненастоящий. Чужой.

Так и сейчас с Брэдом. Они прожили вместе пять лет, а знакомы и вовсе с самого детства. И ведь всегда были просто знакомыми, даже не друзьями. Знакомыми. Жили рядом – через две улицы. Родителей связывали какие-то общие дела. Ну и все. Как в какой-то глупой сказке. В розовом доме – девочка, в синем – мальчик. А потом они вырастают, и мальчик говорит девочке: «Зачем тебе дергаться? Давай поженимся? Что ты одна?» Именно так Брэд в свое время и сделал Лоре предложение.

Он никогда не говорил ей – «любимая». Он говорит – «я же тебя люблю» или «я, как любящий муж». Из прилагательных в свой адрес Лора слышала только официальное – «дорогая», и еще несколько неприятных эпитетов. Но Лора не обижалась. Старалась не обижаться. Ведь всегда же можно найти оправдание для человека, войти в его положение, понять. Всегда же есть тысяча причин... А если ты любишь человека, то должен все ему прощать. Лора любила мужа. Заставляла себя его любить.

Это ведь просто. Нужно постоянно говорить себе, что ты любишь его, что он тебе дорог, что он хороший. Повторять это, и все. И появляется нужное отношение. В конце концов, можно что-то додумать, допридумать. А замечать только плохое – это неправильно. Если ты стала женой человека, нужно думать о нем хорошо. Это твой долг. Твоя обязанность. Лора превратилась в тень Брэда и смирилась с этим. Может быть, другие женщины живут по-другому. Но кто даст гарантию, что они счастливы?..

Брэд шелохнулся, Лора испугалась. По-настоящему, на самом деле. И снова это чувство – чужой человек. Совершенно чужой. Чего от него ждать?! У Лоры началась паника. Она вцепилась в одеяло с такой силой, что чуть не проткнула его ногтями.

– Зря ты меня не слушала Лора, – холодно сказал Брэд. – Зря. Ты никогда меня не слушала. Только вид делала, что слушаешь, а не слушала. Ты меня не любишь, Лора. Но это ладно. Но ты меня и не уважаешь, а это плохо, Что это за семья, если жена мужа не уважает? Врешь мне постоянно. Что-то скрываешь. Зря, Лора. Зря.

Брэд словно специально себя накручивал. Зачем?.. Лора задрожала.

– Кто это был? – спросила она. – С кем я разговаривала?

– С отцом Готлимом, – сухо ответил Брэд.

– Но ты сказал, что приедет врач, – тихо возразила Лора. – Я думала, что он врач. Так нехорошо. И это не исповедь, если нет тайны исповеди...

– Он врач, – отрубил Брэд. – Просто еще и священник.

– А в какой церкви он служит? – словно невзначай спросила Лора и поперхнулась от обуявшего ее страха.

Брэд поднял голову и тяжелым, испытующим взором посмотрел на жену. Два острых стержня пригвоздили Лору к стене.

– Почему ты спрашиваешь? – в голосе Брэда прозвучала угроза.

– Просто спросила...

– Все время врешь мне, – процедил сквозь зубы Брэд.

Он встал, подошел к платяному шкафу и достал оттуда два галстука и два ремня.

– Брэд, что ты собираешься делать?..

Пожалуйста, Брэд, не надо... – Лора прижалась щекой к руке Брэда и попыталась заглянуть ему в глаза.

Брэд уже затянул на запястье жены петлю и завязывал концы галстука на металлической перекладине их супружеской постели.

– Брэд, милый, ну что ты делаешь? – Лора пыталась улыбнуться, слезы бессильно катились у нее из глаз. – Брэд, любимый, зачем?

Брэд одернул Лорину руку, проверил узел. Крепко. Никуда не денется. Взял другую руку и второй галстук и с силой притянул ее к перекладине.

– Ну что же ты делаешь, Брэд!

Лору охватило отчаяние. Она попыталась вырваться, но Брэд держал ее руку, вцепившись, как клешнями. Лора инстинктивно, защищаясь, толкнула его ногой. Брэд навалился на Лору всем своим телом и затянул второй узел. Все. Дальнейшее сопротивление бессмысленно. Брэд поднялся, чтобы зафиксировать ноги жены ремнями.

Лора вывернулась и, привязанная руками к кровати, встала на колени. Сознание ее помутилось. Она услышала в коридоре детские голоса.

– Брэд, слышишь меня? Перестань. Слышишь?! Дети увидят. Что они подумают, Брэд?! Что они подумают?!

– Лора, у тебя нет детей, – проскрежетал Брэд. – Выбрось эту дурь из головы! Хватит издеваться надо мной! Хватит валять дурака! Я все знаю! Я все знаю!!!

– Что?! Что ты знаешь, Брэд?!

– Я знаю, что ты связалась с этим маори. Ты отдала ему душу. Ты продала душу Дьяволу! Ненавижу тебя! Ненавижу!

– Мама, мама! Что у вас там происходит?! У вас все в порядке?! – Лора услышала, как дети кричат в коридоре и стучатся в спальную.

– Брэд, нет!

Брэд схватил Лору за ноги и рванул с силой, чтобы повалить ее на постель. Лора больно ударилась головой о стену и на какое-то время потеряла сознание. Когда она очнулась, Брэд уже почти закончил привязывать вторую ногу. Ремни больно сдавили щиколотки. Лора дернулась. Все бесполезно.

– Я всегда обращался с тобой, как с человеком, – тихо сказал Брэд. – Но ты, видимо, не понимаешь человеческого отношения. Ты заставила меня краснеть перед людьми. Ты меня опозорила, Лора. Тебе нет прощения. Ты будешь лежать здесь, привязанная, пока все не кончится...

– Брэд, что «не кончится»? Что ты задумал?.. – прошептала Лора.

– Тебе не нужно этого знать.

– Брэд, зачем ты кого-то слушаешь? Брэд... – взмолилась Лора, пытаясь достучаться до него, в последний раз. Она подняла голову и силилась поймать его взгляд. – Никто не крал мою душу, Брэд. Никто. Просто я больна. Просто мне плохо, Брэд. Пожалуйста! Ты не понимаешь... Мне действительно очень плохо. Мне нужна помощь, Брэд. Я устала. Я очень устала. Брэд...

– Не хочу ничего знать... – сказал он и направился к двери.

– Брэд, пожалуйста... Брэд, отпусти меня. Я уеду. Ты больше никогда меня не увидишь. Брэд, давай закончим с этим. Давай закончим с этим раз и навсегда. Брэд...

Брэд остановился в дверях и внимательно посмотрел на Лору. Он посмотрел на нее, как на предмет, как на какую-то дрянную мелочь, на досадное неудобство. Как на колючку репейника, приставшую к его штанам. Он так смотрел на нее – на Лору, на свою жену. Он смотрел на нее, как на мертвую.

– Да. Мы закончим с этим, Лора. Раз и навсегда, – сказал Брэд, выключил в спальне свет и закрыл за собой дверь.

– Брэд! – Лора задохнулась в рыданиях.

 

Лора лежала в постели, как на косом распятье. Не имея возможности ни приподняться, ни даже просто повернуться. Она превратилась в закоченевший, полуживой манекен.

Все тело – от кончиков пальцев до макушки – затекло и надсадно ныло от боли.

Прошло уже несколько часов. Скоро рассвет.

Но чем поможет ей поднимающееся над Потуа солнце? Ничем. Лора совсем одна. Совсем.

Слезы лились по ее щекам все это время. И казалось, что скоро они закончатся, а с ними закончится и сама Лора. В ней ничего не осталась. Ничего. Только пустота.

 

За что Брэд так обошелся с нею? Что она ему сделала? Лора попыталась найти оправдание мужу, но не смогла. Стала молиться, но слова молитвы умирали у нее на устах. Бог никогда ее не слышал. Никогда. Не услышит Он и теперь,

– Ты продала душу Дьяволу! – прозвучало у Лоры в голове.

– Я бы продала, будь моя воля... – прошептала Лора. – Только кому она нужна...

И в эту же секунду жуткая судорога сковала ее тело. Дикие спазмы сотрясали, скручивали, выгибали Лору, словно она и не человек вовсе, а кусок глины, попавший в гигантский штамповочный аппарат.

– Господи! Господи милосердный! – кричала Лора, чувствуя, как неведомая сила сминает ее тело и тянет железной рукой в преисподнюю. – Господи, помоги же мне! Помоги!..

– Лора, открой глаза! – раздалось где-то рядом.

– Кто здесь?! – судорога чуть отпустила Лору и она заметалась на своей привязи, как зверек перед закланием. – Кто?!

– Лора, ты просишь о помощи, но в целом свете есть только один человек, который способен тебе помочь, – ответил голос.

– Кто же это? – закричала Лора. – Кто может мне помочь?!

– Ты сама, Лора, – ответил голос. – Ты просишь помощи у Бога, но Бог в тебе. Бог в каждом. Ты просишь помощи у себя, Лора. И если не получаешь ответа и не находишь поддержки – значит, ты просто не слышишь себя.

Услышав этот ответ, Лора поначалу испытала отчаяние. Ей показалось, что голос говорил ей: «Ты одинока!» Но, дослушав до конца, Лора поняла, что голос говорил совсем о другом. Он говорил ей: «Ты одинока, Лора. Но только потому, что сама выбрала свое одиночество. Ты можешь все переиграть. Главное – это услышать себя».

– Я не слышу себя? – переспросила Лора, словно желая удостовериться в том, что все поняла правильно.

– Да, не слышишь, – подтвердил другой голос. – Лора, ты живешь с чувством, что ты несчастна. Ты постоянно борешься с обреченностью. Ты уверена, что тебе всегда не везет. Ты живешь без всякой надежды на счастье. Ты уговариваешь себя смириться. Но кому ты говоришь это, Лора?

– Кому я это говорю? – не поняла Лора.

– Да. Кому ты говоришь это?

– Ну, наверное, себе, – Лора очень удивилась. – Да, наверное, себе.

– А что говорит та Лора, которую ты постоянно уговариваешь? Что говорит та Лора, от которой ты требуешь смирения? – спросил первый голос.

– Что говорит та Лора?.. – повисла пауза, слезы стали снова душить Лору, но другие, совсем другие слезы. – Она говорит... – прошептала Лора. – Она говорит, что хочет быть счастливой. Она говорит, что хочет любить мужа и чувствовать себя любимой. Она говорит, что хочет жить в счастливом доме, полном счастливых детей...

– И зачем ты отговариваешь ее? Зачем ты отговариваешь ту Лору? Почему ты слушаешь «эту», а не «ту» Лору? Лора, ответь...

Но Лора не могла ответить. Она плакала. Она плакала от зависти. От огромной, от огромной-огромной зависти к той Лоре, которая хотела, могла и была бы счастливой, если бы только ей дали шанс. Хотя бы один...

– Что ты сейчас чувствуешь? – спросил первый голос.

– Зависть... – сквозь слезы прошептала Лора.

– Зависть? – удивился второй голос.

– Да, – прошептала Лора. – Я чувствую зависть...

Она облизала пересохшие губы и почувствовала на языке характерную солоноватую горечь слез.

– Кому ты завидуешь, Лора? – спросил первый голос.

– Я завидую себе. Я завидую той, которая не побоялась бы жить своей жизнью...

– И что же ты теперь будешь делать, Лора?

– Я... Я... – Лора задыхалась от рыданий, ей хотелось кричать. – Я всю жизнь ждала чуда. Всю жизнь... Я пыталась жить правильно. Чтобы никто не мог меня упрекнуть, чтобы никто не мог попенять мне за предосудительные поступки... Я хотела быть хорошей – хорошей дочерью, хорошей женой, хорошей матерью... Я хотела быть хорошей...

– А как бы жила та Лора? – спросил первый голос.

– Та Лора?.. – Лора задохнулась новым приступом рыданий. – Она не хочет быть хорошей. Она хочет быть счастливой...

– Лора, ты видишь теперь, что та Лора – это ты настоящая? – второй голос дрогнул от переполнявших его чувств.

– В тебе столько нерастраченной любви! – подхватил его слова другой голос. – От кого же ты прячешь эту любовь?

– Мне стыдно... – прошептала Лора. – Мне стыдно быть открытой, открыть любовь, душу... Кому она нужна? Куда мне с ней?

– Ты стыдишься прекрасного... – нежно улыбнулся обладатель первого голоса. – Но разве можно стыдиться красоты?.. А пока ты не откроешь свою душу, не выпустишь свою любовь из заточения, ты не узнаешь ответа на свой вопрос. Но только приоткрой, и ты увидишь...

– Увижу... – повторила Лора, чувствуя, как вдруг внутри нее шелохнулось крохотное, слабое, но такое великое счастье. И с каждой секундой, с каждым мигом оно становилось все больше, все сильнее. Настоящее.

– И что же ты теперь будешь делать, Лора? – снова спросил один из голосов.

– Лора, что ты будешь делать теперь? – повторил за ним другой.

– Я... Я... Я больше не буду ждать. Я больше не буду терпеть. Пусть я не буду хорошей. Пусть меня ругают, пусть злословят, пусть осуждают. Я хочу быть счастливой! Я хочу жить...

– Лора, ты будешь счастлива, – прошептал первый голос. – Подумай о тех, кому завидуют. Завидуют сильным, завидуют свободным, завидуют счастливым. Никто не будет завидовать слабым, забитым и несчастным. А сильный, свободный и счастливый человек не знает зависти. У него есть главное – у него есть он сам, настоящий.

– Лора, ты будешь счастлива, – прошептал второй голос. – Только не бойся осуждений, не бойся косых взглядов, не бойся пересудов. Не бойся своих желаний, ведь ты не хочешь ничего плохого – ты не хочешь зла, не хочешь насилия, несправедливости, боли. Хорошему человеку нет нужды пытаться быть «хорошим», он – хороший.

Лора улыбалась. Распятая на своей кровати, измученная болью, измученная слезами и всей своей жизнью, Лора, наконец, улыбалась. И не так, как прежде, как всегда – искусственной, натянутой улыбкой, а всей душой, всем своим огромным, полным любви сердцем.

Еще десять минут назад Лоре казалось, что жизнь ее кончилась. Она плакала и с этими слезами уходили ее последние силы. Она стала полным ничтожеством – ничем, пустотой. И вот, дойдя, казалось, до крайней, до последней точки, она ожила.

– Кто вы? С кем я разговариваю? – спросила Лора и огляделась по сторонам.

Но вокруг никого не было. Лишь очертания ее спальни в свете брезжащего утра.

– Ты нас не знаешь, Лора. А наши имена тебе ничего не скажут, – ответил первый голос, и Лора почувствовала, что он улыбается – по-доброму, с искренней, сердечной заботой. – Но мы думаем о тебе и очень беспокоимся за тебя.

– Но все же, как вас зовут? Скажите мне, пожалуйста. Я хочу знать ваши имена, – попросила Лора с чувством глубокой благодарности, объявшей ее.

– Меня зовут Данила, – сказал первый голос. – А моего друга – Анхель.

– Тебе только кажется, что ты одинока, – подтвердил второй голос. – На самом деле это не так. Мы всегда рядом. И кроме нас, еще многие люди думают о тебе и волнуются за тебя. Помни об этом...

– Мы всегда рядом...

– Спасибо! – прошептала Лора.

Но голоса растаяли в пространстве, и больше их уже не было слышно.

Лора так и лежала на кровати, привязанная к металлическим перекладинам. Но ее тело вдруг словно оттаяло. Еще никогда Лора не чувствовала себя такой расслабленной, такой свободной... Всю свою жизнь, е самого детства, Лора была зажатой, скованной внутренним напряжением. А сейчас это ушло – само собой, без малейших усилий и стараний. Лора освободилась.

И она почему-то стала вспоминать свое детство, как была маленькой девочкой – худенькой, голубоглазой, с длинными, золотистыми волосами. Как однажды мама задержалась и не успела вовремя забрать ее с занятий. Лора сидела на широком школьном крыльце и смотрела на людей, на собак, играющих во дворе, на высокое небо.

Вдруг невдалеке показался старый маори с красивым мальчиком. Мальчик был ненамного старше Лоры, но во всем его облике, поведении читалась какая-то загадочная сила – размеренность, благородство. Лора залюбовалась мальчиком маори. Старик заметил это, остановился и тоже сел на крыльцо.

Старый маори был совсем седым. Все его широкое морщинистое лицо покрывала татуировка. Загадочный орнамент напоминал огромную птицу. На щеках лежали ее распахнутые крылья. Лоб украшал чудесный хвост. А голова и диковинный хохолок птицы уместились на губах и подбородке индейца. Длинные волосы старика были убраны на затылок, и из копны седых прядей выглядывали два красочных пера.

Лоре было очень интересно наблюдать за этой парой – стариком и мальчиком. Но она боялась.

– Я напугал тебя, девочка? – спросил старик, не глядя на Лору.

Он достал из заплечной сумки курительную трубку, набил ее табаком и поджег. Клубы пряно-сладкого дыма поднялись в воздух.

– Мама запрещает мне разговаривать с маори, – тихо ответила Лора. – Она говорит, что маори – людоеды. И если я заговорю с кем-то из них, то он меня съест.

– Белые люди умеют говорить о том, в чем ничего не смыслят, – ответил старый маори, не глядя на Лору, и затянулся сладким табачным дымом.

– Это почему же? – Лора даже оскорбилась.

– Потому что, когда ты вырастешь, – тут старик посмотрел в небо и через секунду продолжил, – ты полюбишь моего сына и выйдешь за него замуж. Вы будете счастливы и проживете вместе долгие годы. У вас родятся дети, много детей. Они будут наполовину маори, а наполовину, как ты, – белые.

Лора тогда прыснула со смеху. На самом деле, она ужасно смутилась и не знала, как себя вести. Во-первых, как это возможно, что она влюбится в маори? А во-вторых, она никогда не видела, чтобы дети были наполовину смуглые, как индейцы, а наполовину – белые. И где будет эта граница? На животе или вдоль всего тела? Потому что если на животе – то это будет относительно легко спрятать. А если вдоль тела – тогда ведь и на лице! Как тут спрячешь?!

Сейчас Лора смущенно улыбалась, вспоминая те свои детские рассуждения. Очень странным был этот разговор. О чем же они говорили дальше?..

– Откуда же вы это знаете? – спросила Лора. – Мама говорит, что пути Господни неисповедимы.

– Белые люди умеют говорить о том, в чем ничего не смыслят, – повторил старик. – А узнал я про твое будущее просто – заглянул тебе в сердце, в нем все и написано.

От страха Лора потеряла дар речи. Она закрыла грудь своими маленькими ручками и задрожала. Ей как-то очень живо представилось, что маори заглянул ей в сердце. А поскольку Лора была уверена, что он людоед, фантазия получилась ужасающей.

– Всегда тебя будут подводить твои страхи, – грустно сказал маори. – Белый человек всего боится. Боится жить, боится умирать, даже себя самого – и то боится. Надо бы избавиться от страха, но белый человек и этого боится. Он выдумывает мир, в котором ему будет не так страшно. Но страх рождает чудовищ, и рано или поздно в придуманном мире белого человека все равно появляются чудовища. От чего ты бежишь, к тому и вернешься. А хочешь идти – так иди вперед, а не назад.

Лора не поняла тогда ни единого слова, но ей стало вдруг интересно – о чем это говорит индеец? Но спросить у старика, что именно он имеет в виду, Лора не решилась. Поэтому пошла на «бесстрашную» провокацию:

– Белый человек не придумывает никаких ненастоящих миров! Неправда!

Маори за все время разговора впервые посмотрел на Лору. Лора замерла от ужаса. Индеец показался ей очень страшным – таким он был грозным, важным и внушительным. Но вместо пугающего рыка, который она уже ожидала услышать, из его уст раздался добродушный смех.

Маори улыбался:

– Мир устроен просто – вот небо, а вот земля, а там вдали – океан. Все просто. И мы приходим из этого неба, из этой земли, из этого океана. Мы обретаем форму и живем. А потом настанет время, и мы вернемся в это небо, в эту землю, в этот океан. Поэтому маори всегда живут просто и весело. Разве могут похвастаться этим белые? Нет, они способны только завидовать нам. Все люди, в глубине души, хотят жить просто и весело. Но белые никогда не признаются себе в своей зависти к нам. Вот видишь это?

Маори показал Лоре рисунок на своем лице.

– Нравится? – спросил он.

– Да, красиво, – кивнула Лора.

– Это Птица-Моа, – с гордостью сказал маори. – Она жила на этой земле многие тысячи лет. Прекрасная, сильная птица. Если бы ты с ней подружилась, то могла бы сесть ей на спину, и она бы отнесла тебя в самые чудесные уголки мира. Она показала бы тебе, как величественна и красива земля и сколько мудрости в ее простоте.

– А где же сейчас эта птица? – рассмеялась Лора, которой никак не верилось, что бывают такие большие птицы. – Спряталась у вас на лице?

Но старик даже не улыбнулся, а ответил Лоре совершенно серьезно:

– Птица-Моа – воплощение простоты и веселья. И когда ей стало нечего воплощать здесь – на земле, она улетела на небо. И теперь она живет там. Она ждет, когда люди проснутся от своего долгого сна и вернутся к самим себе.

Лора задумалась. Она представила себе прекрасную сильную птицу, которая улетела от людей, потому что они... Заснули?! Ушли от самих себя?!

– Нет, – рассмеялась Лора. Тогда она еще умела смеяться своим веселым, заливистым детским смехом. – Люди никуда не уходили! Они все здесь. И они не спят. Только ночью!

– Это лишь так кажется, – печально сказал старик, отвернулся от Лоры и стал смотреть в небо.

Он замолчал. Просто сидел и молчал. Большие сиреневые клубы табачного дыма то и дело вырывались у него изо рта.

– Раньше мой народ тоже был другим, – грустно сказал маори, и так тихо, что Лора его едва расслышала, он словно говорил сам с собой, а не с ней. – Мой народ умел радоваться жизни. Потому что, если ты живешь просто, ты видишь радость во всем. Мы смотрели на этот мир и были счастливы. И ничто не могло омрачить нашего счастья, потому что мы ни от чего не зависели и ничего не боялись. Когда кто-то из наших родственников умирал, мы делали его фигурку, чтобы его дух мог входить в нее, если пожелает. А когда мы садились за стол – мы всегда накладывали три порции обеда для духов, если вдруг они захотят присоединиться к нашей трапезе. А если нам было что-то нужно, мы могли попросить это у наших духов. А если они нам отказывали, мы могли их отчитать – и в следующий раз не накладывали им еды. Простой мир, где все понятно. И веселый. Когда белые пришли к нам с войной, мы думали, что это они так играют. Нам даже нравилось играть в эту игру. Сначала. Но потом они выиграли, и все изменилось...

Лора слушала старика и незаметно для самой себя начала плакать. Ей стало жалко этого странного человека с птицей на лице. Она даже не понимала почему, но ей стало его жаль. А может быть, себя...

– А почему люди не могут быть счастливы? – прошептала Лора.

Вместо того чтобы быть, они пытаются казаться. В этом все дело, – ответил маори. – Но если ты захочешь, ты сможешь изменить это.

– А что я должна для этого сделать? – спросила Лора.

Ты должна научиться заглядывать в свое сердце так же, как я заглянул в него, – улыбнулся индеец и нежно потрепал Лору за ее длинные, золотистые волосы. – Тогда ты увидишь, как все просто. И ничего не бойся – иди и смотри.

Старик убрал трубку в свою котомку и встал с крыльца:

– Пойдем, – сказал он мальчику, который все это время сидел рядом и внимательно наблюдал за Лорой. – Нам пора, Анитаху...

Анитаху!!! Это был он!

Если бы Лора не была сейчас связана по рукам и ногам, она бы вскочила на кровати. Она бы подпрыгнула, взлетела от переполнившего ее душу восторга. Но она смогла только дернуться всем телом, словно подбитая в воздухе птица. Анитаху!

И Лоре тут же вспомнился вчерашний вечер и тот странный разговор у костра.

«Ты пришла», – сказал Анитаху, глядя на Лору через стену нежного золотого пламени.

«Да», – одними губами ответила Лора.

«Я ждал тебя».

«Откуда же ты знал, что я приду?»

«А ты разве не знала, что встретишь меня?»

«Знала...»

И Лора снова закраснелась, как тогда, – смущенная и счастливая.

«Нам предназначена эта встреча».

Теплые руки сильного человека с нежностью и заботой коснулись ее пальцев. И в ту же секунду страшная тень скользнула за окном ее спальни.

А-a-a! – закричала Лора.

Оконная рама с грохотом распахнулась, и в спальню к Лоре ввалился человек.

– Тихо, Лора! Тихо! – прошептал он. – Не кричи! Это я – Дейвид!

– Дейвид?.. – не поверила Лора и испугалась еще больше. – Что ты здесь делаешь? Зачем?! Уходи немедленно!

– Лора, ты в своем уме?.. – Дейвид включил свет и увидел Лору, распятую на собственной кровати. – Куда уходить? Ты что, действительно с ума сошла?

– Я... Я... – Лора бессильно задергалась на кровати и запричитала: – Тебе нельзя быть здесь. Брэд может вернуться. Что он подумает?!

Но Дейвид, кажется, решил не обращать на ее слабые протесты никакого внимания.

– Нет, это уже за гранью добра и зла, – раздраженно шептал он, развязывая Лору. – Господи, как ты могла позволить так с собой обращаться?! Я не понимаю. Это уму не постижимо! Бред какой-то! Кто он, чтобы тебя привязывать?! Это вообще...

Лора смотрела на суетившегося возле нее Дейвида, на свои освобожденные ноги, руки, и не знала, что с ней. В Лоре боролись ужас и счастье. Ужас прошлой жизни, ставшей вдруг дурным сном, наваждением, тенью ложащийся на ее существо. И счастье – дикое, безумное и безрассудное счастье, – светом врывающееся в ее душу от жизни будущей, открывающейся только сейчас. Побег!

– Господи-боже! – закричал вдруг Дейвид. – Ты что, не можешь двигаться?!

– Могу, – недоуменно возразила Лора и попыталась подняться.

Ничего не получилось. Руки и ноги – как чужие. Тяжелые, бессмысленные, белые мясные рулеты. Лора попыталась хотя бы повернуться на бок. Но и для этого, как оказалось, человеку нужны его конечности, а Лору они ее не слушались.

– Что это?.. – у Лоры началась паника, ужас застлал ей глаза.

Ей показалось, что сейчас, в эту самую минуту, все ее мечты, все грезы, надежды – все – рухнули и разбились о жестокую, безжалостную реальность. Никакого побега. Никакого будущего. Ничего.

– Не чувствуешь? – спросил Дейвид, приложив руки к ее ногам.

– Не-а, – бессильно прошептала Лора.

– А так? – Девид приподнял ее руку.

– Как мертвые...

Дейвид почесал затылок. Задумчиво огляделся по сторонам.

– Просто затекли, – решил он. – Такое может быть. Если сильно перетянуть, то кровь плохо поступает и возникает такое состояние. Ничего страшного. Давай!

Дейвид подтащил Лору к краю кровати, подсел, взвалил ее к себе на плечи и, слегка раскачиваясь, вышел в коридор второго этажа.

– М-да... – спаситель Лоры недовольно уставился на крутую узкую лестницу, ведущую вниз.

 

Солнце показалось над океаном.

Огромное, величественное, прекрасное.

Его нежный, ласкающий золотом свет заботливо обнял волнующую гладь.

Земной рай – Новая Зеландия – в полной тишине и безмятежности пробуждалась к новому дню.

Дорога петляла по холмистому берегу.

Лора полусидела-полулежала на заднем сидении старого, знакомого ей еще с детства, пикапа покойных родителей Долли.

 

Куда ты везешь меня, Дейвид? – спросила Лора.

– Куда-куда?! В Окленд! Куда еще? – ответил Дейвид, выжимая педаль газа. – Поселю тебя на день в гостинице. Вечером заберу, посажу в поезд, и поедешь к своим...

– К своим? – не поняла Лора.

– В Дунедин, к родителям, – объяснил Дейвид.

Дейвид был напряжен, как сжатая пружина. Лора никогда не видела его таким. Он был в гневе!

– Но как же... – растерялась Лора.

– Здесь тебе оставаться нельзя, – отрезал Дейвид. – Этот ваш городишко просто сошел с ума. В голове не укладывается! Средние века! Вот какой культурой мне надо было заниматься, а не маори! Непаханое поле для научных исследований! Жалкие люди – и ведь вроде бы с европейскими мозгами! – возомнили себя носителями истины о Добре и, Зле и гарантами «Божьего Правосудия»!

Лора не поняла из его речи ни единого слова.

– Господи, Дейвид, да что же случилось?.. – недоверчиво спросила она.

– Нормально?! – Дейвид был настолько обозлен этим вопросом, что даже развернулся со своего водительского кресла к Лоре. – Тебя привязывают к кровати, как собаку, несчастного маори собираются всей деревней побить камнями, а она спрашивает – что случилось?!

Лора захлопала глазами.

– «Что случилось?» – раздраженно передразнил ее Дейвид. – А действительно – что случилось?! Да ничего, собственно, не случилось. Ну вот решили, правда, достопочтенные граждане Потуа устроить охоту на ведьм... А так – ничего! Все в полном порядке! Двадцать первый век на дворе. А у них – охота на ведьм. Прекрасно!

И тут вдруг все события, факты, мысли, чувства и предчувствия предыдущих двух дней сложились в голове Лоры, словно осколки зеркала на обратной перемотке. Вечер у костра и странный разговор с Анитаху, вчерашний допрос, учиненный отцом Готлимом, встреча с Долли в ресторане, поведение Брэда и еще множество других странных, трудно объяснимых ситуаций из детства и всей последующей жизни. Перед испуганной и потрясенной Лорой предстало зеркало, созданное чередой ее воспоминаний.

Отвратительный отец Готлим объясняет ее мужу, что маори украл у нее – у Лоры – душу. Послушник Церкви Праведного Гнева, которым оказывается ее муж Брэд, должен отомстить за бесчестие. Жители Потуа с давних пор принадлежат к этой тайной Церкви. Вот почему здесь так не любят чужаков, живут замкнуто, а дети Потуа женятся друг на друге. Скрытая, тайная война с коренными жителями этих мест – индейцами племени Нгати Уатуа – длится уже добрую сотню лет.

Маори приняли христианство, но они не изменили своего мировоззрения – не поверили в легенду о Великом Божественном Творении, в Божью Кару, в Ад и в возмездие Страшного Суда. Они – другие. Но ортодоксальные верующие восприняли это как оскорбление, как попрание веры. И чтобы эта война продолжалась вечно, до победного конца, детям Потуа всегда настрого запрещается разговаривать с маори. И именно поэтому Лора с детства слышала, что маори – людоеды.

Долли, устроившая сцену в Квин-Боут, пыталась объяснить Лоре, что она должна сбежать из их городка. Сбежать с Анитаху, вырваться на свободу. Ведь Лора действительно умерла, выйдя замуж за Брэда. Не физически, но духовно. Тем временем слух об этом разговоре стремительно облетел Потуа. Впрочем, Брэд почувствовал неладное еще там, на острове, когда Лора увидела Анитаху. Он поспешил выдать все случившееся с ней за болезнь. Но не успел. И вместо врача Лору допрашивал уже отец Готлим.

– Когда мне Долли рассказала об этой «страшной тайне» городка Потуа, – продолжал разгоряченный Дейвид, – у меня прямо волосы дыбом встали! Ну это надо же! Все мужчины здесь, оказывается, принадлежат к какой-то секте, воюют с маори, окропляя их своим «Праведным Гневом»! Ты знала об этом, Лора? Знала?!

– Нет, – тихо сказала Лора. – Не знала.

– И я не знал! Уже почти год здесь живу – и не знаю! То-то я думаю, что они все такие тут странные – набожные, подозрительные, замкнутые? А это вот почему – они тут индейцев камнями побивают, оказывается! Понятно. Такая народная забава...

– Дейвид, поворачивай обратно, – попросила Лора.

– Не-е-ет, Лора, – кисло ухмыльнулся Дейвид и отрицательно покачал головой. – Мы обратно поворачивать не будем. Я сейчас тебя вывезу. Потом вернусь за Долли... Отказалась, кстати, ехать сразу – прикрывает тебя. Вот тоже героическая женщина! В общем, всех вас вывезу. И все. И мы уже больше никогда не вернемся в этот сумасшедший дом. Никогда! Это просто счастье какое-то, что Долли про их планы узнала! Говорит: «Найди Лору – во что бы то ни стало! Вывези ее из города. Дай Бог, чтобы Брэд не успел ее спрятать». Ну а я, когда понял, что все так серьезно, и говорю ей: «Долли, надо вместе ехать. Как ты тут останешься?!» А она говорит: «Ничего со мной не случится, но я должна тут быть. Иначе, если меня не будет, то сразу Лоры хватятся». Вот я тебе скажу...

– Дейвид, поворачивай, – повторила Лора.

– Лора, даже не проси, – строго сказал Дейвид. – Если ты не в курсе, тебя тоже должны побить камнями. Маори у тебя душу украл, как они думают, а значит, и ты сейчас за маори. «Преступный сговор». А с маори у них война. Пленных не берут. Так что нет, милая, я тебя увезу, спрячу, а потом отправлю к родителям. И никакого Потуа. Никогда. Никак. Ни за что. Все. Хватит.

Лора открыла дверцу машины. Ее руки только-только начали двигаться. Она ухватилась своими ватными пальцами за ручку и открыла дверь. Машина летела с хорошей скоростью. Несчастный, испуганный поступком Лоры Дейвид ударил по тормозам, и пикап закрутило, как в центрифуге. Лора чудом не вылетела из салона сразу. Ее выбросило из машины только в последний момент. Подбросило, как манекен...

– Черт! – заорал Дейвид и выскочил из вылетевшей на обочину машины. – Нет! Лора! Черт, этого не может быть! Это безумие! Бред! Мне это снится! Ну почему?! Почему?!

У Дейвида началась истерика. Он стоял, прислонившись к покосившемуся пикапу, сгорбившись и держась обеими руками за живот. Тело Лоры перелетело через дорогу и выкатилось на косогор. Лора лежала в зелени высокой травы, напротив неподвижного океана. Словно устала и прилегла отдохнуть... Если бы ее глаза не были закрыты, то можно было бы подумать, что она просто смотрит в небо.

Лора, что же ты натворила? – Дейвид плакал навзрыд, сидя над бездыханным телом Лоры. – Что же ты наделала?! Зачем?!

Лора открыла глаза.

– Дейвид? – она посмотрела на него с удивлением. – Ты плачешь?

– Лора! Ты жива! Господи! Ты жива, Лора! Господи, какое счастье! А я уже похоронил тебя, Лора! Господи...

– Дейвид, нам надо вернуться, – прошептала Лора. – Мне надо в Потуа.

– Черт, нет! – несказанная радость Дей-вида мгновенно сменилась ужасом и яростью. – Только не это! Черт! Черт! Нет!

– Мне надо в Потуа...

– Проклятый, проклятый городишко! – Дейвид схватился за голову.

Лора с невероятным усилием перевернулась на живот и поползла в сторону Потуа. Голова раскалывалась от боли. Руки и ноги еле слушались, и от них было мало проку – как плавники у касатки, выброшенной на берег.

Дейвид встал на колени и с искаженным от ужаса и бессилия лицом смотрел Лору.

– Лора, пожалуйста...

– Ты не понимаешь, Дейвид. Он пришел за мной. Я не могу его бросить...

Часть третья

Машина так и не завелась – что-то случилось с мотором.

Лора и Дейвид сидели неподалеку от дороги, укрывшись в густом зеленом кустарнике.

Дейвид был в шоке.

Он испуганно смотрел на Лору, недоуменно хлопал глазами и нервно тер дрожащей рукой правое плечо. Он ударился им о приборную доску. И еще – грудью о руль.

Дышать было тяжело, так что, похоже, он сломал себе ребро.

Лора медленно приходила в себя.

Голова раскалывалась от боли.

Отек, сковывавший ее до сих пор, постепенно становился меньше, но вместо немоты ноги и руки Лоры теперь разъедаю саднящая боль ушибов.

 

Лора, это безумие, – бормотал Дейвид. – Просто безумие. Может быть, мне это только снится? Послушай, а Долли не могла нас разыграть?! – Тут взгляд Дейвида случайно упал на синяки, оставшиеся на запястьях и щиколотках Лоры. – Нет, не могла... Но как же это все? Безумие...

Лора молчала. Она задумчиво смотрела прямо перед собой, пытаясь понять, что ей теперь делать. Вернуться в Потуа? Рискованно. Как-то разузнать, где находится Анитаху? Можно попасть в ловушку. Связаться с полицией? У «Церкви» там должны быть свои люди, ведь кто-то их прикрывает. Каждый из вариантов, приходивших на ум Лоре, имел свои плюсы и минусы. Но главное – в них были неизвестные, много неизвестных и по нескольку. А это значило, что надо полагаться на случай...

У Дейвида затрещал мобильный телефон. Дейвид вздрогнул. Лора обхватила руками голову.

– Долли, – воскликнул Дейвид, поглядев на экран, и с замиранием сердца нажал кнопку ответа. – Да, Долли, это я! Да – я! А кому еще быть по этому номеру?! Все в порядке. Конечно! Как ты?.. Что?! Заперли?! Где заперли? Как заперли? Вместо Лоры... – Дейвид растеряно посмотрел на Лору, словно только сейчас ее увидел. – Не может быть, Долли. Не может быть...

– Дай трубку, – сказала Лора и, не дождавшись ответной реакции Дейвида, сама взяла мобильный телефон из его рук. – Алло, Долли! Это я – Лора.

В трубке раздался плач. Долли плакала – надрывно, безутешно, с обреченностью и отчаянием.

– Долли, слышишь меня? Слышишь? Не плачь, – утешала ее Лора. – Ну что ты плачешь?..

– Главное, чтобы у тебя все было хорошо, Лора, – сквозь слезы вымолвила Долли. – Главное, чтобы у тебя... Это я виновата. Я... А ты хорошая Лора. Ты очень хорошая, – Долли шмыгнула носом. – Правда. Ты всегда замкнутая была такая, тихая. Это потому что ты очень хорошая, Лора. Но тебя не ценили никогда. Несправедливо… Но ты цену себе не набивала, а ценят только тех, кто набивает...

Лора разговаривала со своей подругой и не понимала что происходит. Она никогда не слышала от Долли таких слов. Никогда не видела, чтобы веселая, беззаботная, живущая с показной легкостью Долли была в таком отчаянии. И зачем это покаяние?

– Господи, Долли, да что с тобой такое?.. – Лора сама чуть не расплакалась. – В чем виновата? Что ты придумываешь?..

– Я не придумываю, Лора. Не придумываю, – запротестовала Долли. – Я виновата. Надо было давно тебе все рассказать, а я побоялась. А ведь если бы я рассказала, ты бы замуж за Брэда не вышла. Поняла бы, почему он к тебе сватается – все из-за этих их порядков, и не пошла бы. А я не сказала. Знала, хотела, а не сказала. И вот во что ты превратилась сейчас... Тенью стала. Когда этот маори сказал, что ты мертва пять лет, я сразу поняла, почему пять. Потому что ты замужем за Брэдом пять лет. А ты его любить не можешь. Честно стараешься, но не можешь. Это потому, Лора, что любят тех, в ком глубина есть. А тех, у кого за душой ничего нет, как любить?..

– Долли, дорогая! – взмолилась Лора. – Пожалуйста! Ну, воспрянь духом... Хоть чуть-чуть. Мало ли мы ошибок делаем? Все ошибаемся. И я ведь сама за Брэда вышла. Думала, что смогу его полюбить. И вообще, хотелось жить как все... В общем, не твоя вина, Долли. Не убивайся так. А то совсем заупокойный голос. Словно помирать собралась.

– А я и собралась, – ответила Долли и снова заплакала.

– Да почему же?.. – Лора испытала приступ отчаяния. – Это глупость какая-то... Не может быть. Ты-то тут причем?

– Они одного на другого легко меняют, – плакала Долли. – Им все одно. Только бы свой «Гнев» сделать...

– Долли, не плачь. Я вернусь в Потуа. Сегодня же вернусь.

– Не надо! – закричала Долли. – Слышишь – не надо! Теперь и меня не спасешь, и сама погибнешь! Нет, не надо!

– Ну что ж это такое-то... Долли, надо в полицию обратиться.

– Лора, Лора... – протянула Долли. – Наивная ты. Без толку. И если не меня, не тебя, то тогда они Симону, или Генри. На беду приехали... А я сама виновата. Заслужила. Завидовала я тебе, Лора. Всегда завидовала. Сама не понимала, а завидовала...

– Господи, Долли! Чему же? Чему?! – голова Лоры, словно сама собой, стала раскачиваться из стороны в сторону. – Нечего мне завидовать...

– Это тебе кажется так, – ответила Долли, и голос ее, наконец, выправился. – Есть чему, Лора. Есть. В тебе сила, решимость – терпеть ты умеешь. И ждать, и надеется, и верить – на все это сила нужна, огромная сила. И она у тебя есть. Настоящая. А я бы никогда не смогла. Никогда. Брэд ведь на мне сначала собирался жениться. Меня ему выбрали, а я струсила, отказалась наотрез, сказала – с собой покончу. А мне сказали, что тогда он Лору возьмет – тебя то есть. И я еще подумала тогда – Лора что угодно вытерпит, Лора справится, Лора сможет. Всегда тебе завидовала. Всегда. Даже тогда, в ту минуту отвратительную. Сейчас вспоминаю и мне самой от себя противно...

Лора молчала. Тяжесть, невыносимая тяжесть лежала у нее на душе.

Это, Долли, все так – друг другу завидуют, – спокойным, но упавшим голосом сказала Лора. – Это все так. Я – тебе. Ты – мне. Все. И тут просто ошибка, Долли, просто ошибка. Ты не мне завидовала, ты себе завидовала. Могла стать такой, которой завидовала, а не стала. Всю силу свою на зависть истратила. И я могла быть свободной, но не стала, а просто завидовала тебе и тебя же еще корила за то, чего сама хочу. Вот. Так что не бери в голову. Не бери.

– Лора, Лорочка, милая моя! – причитала Долли. – Как же я люблю тебя. Как же люблю... И все так глупо, да? Ну, ладно. Ты, главное, живи. Хорошо?

– Господи, Долли, но неужели нельзя остановить их как-то?

– Остановить? Это война, Лора. Это война. Как тут остановишь?

– Долли, но за что воюют? – Лора никак не могла взять это в толк.

– Из принципа, – ответила Долли. – Для войны ведь одна вещь нужна – принцип. Больше ничего не нужно. Все остальное – только поводы да оправдания. Не нравитесь вы нам, вот и все, вот и весь принцип. Но это я по-женски говорю, конечно. Сейчас они допрос устраивали...

– Допрос? – не поняла Лора.

– Да, это у них что-то вроде суда.

– Над кем?!

– Над Анитаху, – сказала Долли и снова запричитала. – И зачем только он пришел к нам... И ведь знала же я, что этим кончится. И пошла все-таки. И тебя втянула.

– Над Анитаху, – беззвучно повторила Лора.

– Да! И они ему: «Будешь гореть в Аду, маори!» А он смотрит им в глаза и тихо-тихо так говорит: «Рая нет». Не убеждая, не объясняя, а просто так – «рая нет». И все. Не знаю, что это значит. Зачем он им говорил это? Не знаю. Принцип... Но они злились на это страшно, на эти слова. И били его, били... – снова разревелась Долли. – Плетьми.

– Били... – прошептала Лора.

И в эту же секунду она почувствовала следы от ран на своем теле. Но не от своих ссадин и царапин, а от его – его ран, ран Анитаху. Длинными, обжигающими полосами они легли вдоль спины, покрыли грудь и живот. На миг Лоре показалось, что ее кожу вывернули наизнанку и облили спиртовым раствором. Она вскрикнула от боли и испугалась. Но тут же новое, странное, не знакомое прежде ощущение счастья объяло ее душу. Она стала им! Лора принимает его – своего Анитаху – боль, она избавляет его от боли. Она это делает! Она любит...

Голова закружилась. Лора стала ни то падать, ни то подниматься. Необыкновенное чувство. Словно ее подхватил мощный воздушный поток и, увлекая за собой, понес в неизвестное место. Быстро, стремительно, легко. У Лоры перехватило дыхание. Она понимала, чувствовала, что этот поток несет ее к Анитаху. Что сейчас она увидит его, сейчас прикоснется к нему, сейчас, еще одно мгновение – и она будет счастлива.

Предчувствия не обманули – Лора увидела Анитаху. Но вовсе не такой представлялась ей эта встреча. Страшная картина, представшая ее взору, как яркое, безжалостное солнце, выжигало глаза. Но Лора смотрела, не отводила глаз. Она смотрела на мучения своего Анитаху. На пытки и унижение, на боль и смирение любимого, бесконечно любимого ею человека... И единственное, что она могла сделать для него, – это быть рядом.

Ее словно окружала какая-то невидимая оболочка – живая, пульсирующая. Лора видела сквозь нее Анитаху, видела его мучителей. Видела все, но сама оставалась незамеченной. Анитаху был привязан к столбу на заброшенной дороге, ведущей в запретный лес Атуа-Тангиханга. Там, по преданию, сохранился языческий алтарь племени Нгати Уатуа. Лес считался проклятым. Говорили, что она населен «мертвыми духами».

Вокруг Анитаху друзья и приятели Брэда, жители Потуа. Во главе – отец Готлим. Одни глупо смеются, другие смотрят с ненавистью и страхом. Некоторые и вовсе спали с лица, выглядят как покойники. Это казнь Анитаху – он «приговорен» к трем сотням ударов плетьми. И если не умрет, его добьют камнями. Лора смотрела на этих людей и не могла понять – ни их самих, ни их жизни, ни их образа мыслей. Что они делают?!

– Анитаху... – позвала Лора.

Анитаху повернулся на ее голос. Он услышал! Анитаху повернулся и смотрел в пустоту, туда, где стояла Лора. Он смотрел и улыбался. Он слышит!

– Господи, я так люблю тебя, Анитаху! – заплакала Лора. – Я так люблю тебя! Я все вспомнила... Это ты. Ты пришел за мной. Да?

Анитаху улыбнулся и кивнул головой в знак согласия. Лора разрыдалась. Она закрыла лицо руками и плакала. Радость – неизмеримая, великая, распинающая ее радость, смешалась в сердце Лоры с невероятной, беспредельной, неизбывной тоской.

И снова на тело маори посыпались жестокие удары хлыстом. Один за другим, один за другим.

Слезы застилали Лоре глаза. В эту секунду она бы отдала все на свете, чтобы стать кожей Анитаху. Чтобы принимать на себя его удары, забирать его боль. Страдать, но избавить его от страданий. Умереть, но дать ему жить. Но как?!

Глупо, ужасно глупо... Лора поймала себя на том, что завидует одежде Анитаху, остаткам его одежды. Эти лохмотья хоть чуть-чуть сдерживают силу удара. Пусть немного, пусть самую малость. Но они могут, а она – нет.

– Прости меня, Анитаху... Прости... – шептала она, кусая в кровь губы.

Анитаху удивленно повел бровью, словно спрашивал Лору: «За что? Ты ни в чем не виновата. Ни в чем».

– Но я... Я струсила... – шептала Лора, утирая слезы. – Я боялась тебя. Я не верила, что ты – это ты. Что ты пришел за мной. Что ты любишь меня. Что ты можешь меня любить... Что я достойна твоей любви...

Лора плакала и боялась поднять на Анитаху глаза, боялась увидеть в них ответ. Узнать, что все ее страхи, все ее сомнения – правда. Что она никогда не будет счастлива. Что она недостойна такой любви, такого человека, такой жизни...

И все же невероятным усилием воли Лора заставила себя это сделать. Она заставила себя посмотреть на Анитаху. Пусть он скажет ей всю правду. О ее трусости и о ее малодушии, о ее слепоте и ущербности... Пусть. Пусть он это скажет. Только он.

Она подняла глаза.

Анитаху смотрел на нее с нежностью и любовью. В его глубоких, широко открытых глазах не было ничего, кроме теплоты и прекрасного света, идущего прямо к ней – от души к душе, от сердца к сердцу, в бесконечном пространстве духа.

Он упрекал Лору только в клевете, в клевете на саму себя: «Я люблю тебя, Лора. Как ты можешь так оговаривать себя?.. Я заглянул в твое сердце, и больше ничего мне не надо знать. Ты прекрасна. А я люблю тебя. Я люблю. Лора. Я люблю».

– Ты будешь гореть в Аду! – заверещал Брэд, выхватил плеть у палача, и бич засвистел в воздухе. – Как ты смеешь улыбаться?! Как ты смеешь, поганый маори?! Ты смеешься над нами?! Да?! Отвечай! Ты будешь гореть в Аду!

– Брэд! – закричала Лора и, хотя тот ее не услышал, бросилась к мужу. – Брэд, нет! Я не допущу! Слышишь меня – я не допущу! Ты не посмеешь! Нет!

Никогда еще Лора не позволяла себе перечить мужу. Никогда еще она не говорила с ним таким тоном. Еще никогда в жизни она не говорила ему «нет». Потому в их с Брэдом браке у нее не было ничего своего – ни голоса, ни мнения, ни даже мысли. Но не теперь. Не теперь! Лора стояла между ним и Анитаху, закрывая маори всем своим телом. Она стояла как стена.

Брэд ее не видел, и не мог видеть, и он не слышал ее слов. Но он обомлел. Он словно ощутил исходящую от Лоры силу. Он потерял уверенность и запаниковал. Его рука, отведенная назад для следующего удара, замерла в воздухе, отяжелела и бессильно повисла вдоль туловища. В испуганных глазах Брэда Лора прочла ужас – это Бог вмешался! Бог!

«Нет, – подумала Лора. – Это не Бог, Брэд. Это я».

И может быть, только в эту секунду, здесь, на этой заброшенной, забытой Богом, поросшей травой дороге, стоя между мужем и любимым, Лора впервые за долгие годы ощутила присутствие своей души. Словно она все это время была где-то не с ней. Словно ходила где-то – одна, неприкаянная, забытая, мертвая. А сейчас, в эту секунду, вернулась.

– Рая нет, Брэд, – прозвучало у Лоры за спиной. – Не старайся...

Лора обернулась. Это говорил маори. Только что бич прошелся по его груди, а концом рассек бровь. Кровь хлынула из раны, и теперь все его лицо стало бордово-красным. Но Анитаху даже не дрогнул. Мотнув головой, лишь затем, чтобы смахнуть с век кровь, он смотрел на Брэда. Он смотрел сквозь Лору и говорил тихим, спокойным голосом, который звучал как набат.

– Рая нет, Брэд, – самый пронзительный и самый честный из всех голосов. – Тебе не к чему стремиться. И тебе не перед кем выслуживаться. Ты свободен. Рая нет.

Мощный поток подхватил Лору и понес прочь. Уже сверху, обозревая эту картину издалека, Лора увидела, как на Анитаху набросились другие. Она видела, как на его тело и голову сыплются удары. Она видела и ничего не могла поделать. Поток, которому она не в силах была сопротивляться, нес ее прочь – над холмами и равнинами, к океану, к дороге.

Лора очнулась на земле. Открыла глаза и увидела склонившегося над ней Дейвида.

– Лора... Лора... – причитал он. – Господи, что же мы будем делать?.. Надо вызвать медицинскую помощь, а телефон сел. И в полицию не сообщить. И где Долли – неизвестно... Лора, что же нам делать?!

– Нет, мы должны идти, – вымолвила Лора, пересиливая жуткую, парализующую ее слабость. – Надо идти.

– Лора, ты же теряешь сознание. У тебя было сотрясение мозга. Ты не можешь. Мы должны как-то вызвать сюда врача...

– Нет, Дейвид, – решительно, хотя и все еще шепотом ответила Лора. – У нас нет времени. Мы должны идти.

– Но куда, Лора? Куда?!

– В Атуа-Тангиханга.

– К алтарю «сверхъестественных сил смерти»? – Дейвид обомлел от ужаса.

Сверхъестественные силы смерти – так дословно переводится с языка маори Атуа-Тангиханга. Никто из европейцев не решался ходить в этот лес. Никто, потому что за последнюю сотню лет, как говорят, еще ни один белый из него не возвращался.

– Да, – ответила Лора. – В Атуа-Тангиханга.

– Но это... Нельзя, – прошептал Дейвид. – Зачем?..

– Мы должны, – сказала Лора. – Я должна.

Лора не знала, почему она должна идти в Атуа-Тангиханга. У нее не было никаких объяснений своему решению. Она просто чувствовала. Она понимала это как-то внутри. И это была не интуиция. Это был внутренний голос. Настоящий – ее собственный – внутренний голос.

Лора ухватилась за крупную ветвь куста, встала.

– Лора, подожди! – взмолился Дейвид. – Послушай меня! Это безумие!

– Нет, Дейвид. Как раз это не безумие, – ответила она и улыбнулась глазами, как смогла, сочувствуя всей своей прежней несчастной и бессмысленной жизни. – Я сейчас, знаешь, завидовала, стыдно сказать, одежде... Понимаешь? Глупо, но я завидовала тряпочке. Что она может помочь, а я – нет. Я ничем не могла помочь. Правда. Ничем. А потом я встала и сказала: «Нет!» Впервые. Первый раз за всю свою жизнь. Сказала – «Нет!». И случилось. Понимаешь? Подействовало. Я не завидовала. Я сделала. Я смогла.

– Лора, ты бредишь! – замахал руками Дейвид. – Ты ничего не говорила и не вставала! Ты была без сознания! Это тебе все привиделось! Это из-за травмы. Травмы головы! Это безумие – идти в Атуа-Тангиханга, Лора!

– Белые люди умеют говорить о том, в чем ничего не смыслят, – улыбнулась Лора и пошла на свет, раздвигая ветви кустарника. – Ты со мной?

Она обернулась и посмотрела на растерянного, раздавленного случившимся Дейвида.

– Я? – переспросил он. – Я... Я не знаю.

– Ты Долли любишь? – спросила вдруг Лора, с добротой, с нежностью.

– Люблю, – ответил Дейвид, и на глазах у него появились слезы.

– Тогда надо идти, Дейвид, – Лора слегка качнула головой. – Если любишь...

До Атуа-Тангиханга нужно было идти через холмы, по заросшим лесным тропинкам, перебираться вброд через мелкие речушки, обходить небольшие озера. И Лора, и Дейвид едва держались на ногах, каждое новое препятствие для них становилось настоящим испытанием. Но они спешили. Они шли так быстро, как могли. Шли молча. Каждый думал о чем-то своем.

О чем думал Дейвид, Лора не знала. Время от времени она искоса поглядывала на него. Но он словно и не замечал этого. Запутавшийся, потерянный. Лора тоже бы запуталась, но она и до этого была в тупике. Так что теперь, несмотря на всю нелепость, нелогичность, несуразицу происходящего, она, наоборот, испытывала какое-то странное облегчение. Словно нащупала долгожданный выход.

События последней ночи и этого утра складывались для нее в единую картину. Голоса – будто бы ангелы-хранители спустились к ней в самую страшную минуту и помогли понять что-то очень важное, ценное. Что-то, чего и не объяснишь словами, но ведь если сердцу понятно, то и объяснять не нужно. Потом воспоминание детства, как она впервые увидела Анитаху. И потом – как она защитила его от Брэда. Как сказала Брэду «нет».

– Ты боишься смерти, Дейвид? – спросила вдруг Лора.

– Смерти? – переспросил он.

– Да, смерти.

– Я пытаюсь о ней не думать, – серьезно ответил Дейвид. – Зачем? Мне не по себе становится. Не нужно о ней думать.

Дейвид посмотрел вперед – еще вон тот холм, потом спуститься в долину – и через полчаса хода Атуа-Тангиханга. Место, откуда живыми не возвращаются.

– Боюсь, – сказал вдруг Дейвид.

– А если я скажу тебе, что Ада нет? – спросила Лора и внимательно посмотрела на спутника.

– Если ты скажешь? – печально улыбнулся Дейвид. – Если ты скажешь, не перестану бояться.

– Ну, а если вот действительно ты будешь знать, что Ада нет – как тогда?

Дейвид задумался.

– Так, держись! – закричал он и подхватил Лору.

Лора споткнулась и чуть не упала с каменного уступа.

– Спасибо... – поблагодарила Лора.

– Знаешь, – сказал Дейвид, держа Лору за руку. – Я раньше верил в загробную жизнь. А потом как-то перестал. В Бога верю, даже в чудеса верю, а в культ, в религию, в то, что о Нем говорят – нет, не верю. Когда долго изучаешь культуру, науку, начинаешь понимать, что религия – это просто такая сфера жизни. Она не о Боге. Она о людях... Вот ты говоришь – «Ада нет». Это ведь не о религии речь, а о тебе.

– И что это обо мне говорит? – недоуменно улыбнулась Лора и поспешила вперед по тропинке.

– Ну, это говорит, что ты добрая, – сказал Дейвид, глядя ей в спину.

Лора смутилась и слегка закраснелась.

– Добрая... – протянула она.

– Да, добрая. И поэтому я тобой восхищаюсь.

– Восхищаешься? – не поняла Лора.

– Да, восхищаюсь, – серьезного ответил Дейвид. – Вот мы сейчас идем черт знает куда, на смерть, может быть. И я спрашиваю себя – зачем я туда иду? Какого черта? Почему бы просто не вызвать полицию? Или не найти, например, где-нибудь ружье и не наведаться в Потуа, чтобы перестрелять там всех к чертям? «В пределах самообороны»... Но нет. Я иду в Атуа-Тангиханга, откуда еще никто живым не возвращался. И у меня нет ответа – зачем я туда иду. Просто иду, и все. Я иду. Понимаешь?

– Нет, – честно призналась Лора.

– Ну, просто я смотрю на тебя – и не могу тебе не верить. Точнее, могу не верить... Даже не верю, что надо идти в этот дьявольский лес. Но ты говоришь, что надо, и я иду. Ведь убеждают не слова, а поступки. Человек может говорить умные вещи, но его никто не услышит. Доводы не убеждают, доказательства не убеждают. Поступки убеждают. Только они. И если человек так действует, что это восхищает людей, то скажи он им, что «Ада нет», и они ему поверят. А скажи он – «Ад есть», и ему тоже поверят. Все думают, что дело в религии, а это не так. Дело в людях...

– Восхищение... – задумалась Лора. – А что ты скажешь о человеке, который говорит, что Рая нет?

Дейвид рассмеялся.

– Почему ты смеешься? – удивилась Лора.

– Ну, это старый спор маори с миссионерами... – пояснил Дейвид. – Он уже легендой стал.

– Да? А я не знала.

– Старый спор, – повторил Дейвид. – Не спор даже, а такая... Не знаю. Обличающая история. Или нет, не обличающая? Не знаю, как сказать. В общем, когда миссионеры рассказывали маори об Аде, те слушали спокойно. Но когда миссионеры стали рассказывать о том, что такое Рай, маори почему-то запротестовали. Миссионеры были очень удивлены и продолжали настаивать на существовании Рая. А маори – ни в какую... Ад, может быть, и есть, а Рая нет, и все туг.

– А почему маори говорили им, что Рая нет?

– Индейцы живут в неизменном мире. В их мире все постоянное, вечное, ничто принципиально никогда не меняется. И поэтому, если ты живешь хорошо, красиво, полнокровно, счастливо – это значит, что, и когда твой дух покинет тело, он будет чувствовать себя так же. Для них Рай – вот он...

И Дейвид показал вокруг – на небо, на бескрайние, зеленые, удивительно красивые земли, на океан, виднеющийся вдалеке.

– Не понимаю, – Лора задумалась. – А почему тогда они согласились с тем, что Ад есть?

– Дейвид снова рассмеялся – тихо, еле слышно:

– Ну, Лора, они смотрели на миссионеров и думали – если этим людям нужен Рай, значит, они живут в Аду, а если они живут в Аду, то, видимо. Ад есть. Вот такое рассуждение, или примерно такое.

– А Рая-то тогда почему нет? – Лора растерянно развела руками.

– А Рай – вот он! – Дейвид улыбнулся и снова обвел глазами окружающий мир. – Но это не Рай, конечно. Это жизнь. В общем, если жизнь – Рай, то и не надо тебе никакого Рая. Иди и смотри...

– Иди и смотри, – повторила Лора, вспомнив слова старого маори. – Иди и смотри.

– Да, – подтвердил Дейвид, не вполне понимая, с чем именно он соглашается. – Это твоя жизнь – иди и смотри.

 

Лора и Дейвид выбились из сил.

У Лоры ныли колени и раскалывалась голова.

С каждой минутой Дейвиду становилось все тяжелее дышать.

Он выглядел не просто болезненно, он был ни жив, ни мертв.

Они шли, поддерживая друг друга. Молча. И уже, кажется, ни о чем не думали.

Только бы дойти. Только бы выдержать.

А вокруг пели птицы, благоухали цветы, зеленела крона вековых деревьев, солнце наполняло мир светом.

Рай.

 

Атуа-Тангиханга уже был хорошо виден – темный, высокий лес, совсем не похожий на другие в этой части острова. На Южном острове встречаются подобные леса, но здесь, на теплом – Северном, нет. Даже не лес, а словно какая-то крепость – неприступная, с глухими стенами, пугающая одним своим видом.

– Боишься? – тихо спросила Лора.

– Боюсь. Не по себе, – признался Дейвид. – Понимаешь, это как бы дом духов. Я не очень верю в мистику, но это научно зафиксированный факт – если маори нарушает табу, он умирает. А если маори заболеет, то шаман племени вылечит его быстрее любого нашего врача. Часто медики даже отказываются лечить маори, потому что понимают – если кто и может спасти больного, то только шаман.

– Да, я слышала, – тихо отозвалась Лора.

– А в Атуа-Тангиханга живут духи умерших, – продолжил Дейвид. – Это место – табу. Его могут посещать только шаманы маори. И только в определенные дни. Зачем мы идем сюда, Лора?

– Я не знаю... Но...

– Что – но?

– Вот там, за лесом дорога, которая ведет к Потуа. Мы ведь объехали по берегу кругом. И на той дороге сейчас Анитаху. И Долли, я думаю, привезут туда же. Мы можем обойти Атуа-Тангиханга и сразу добраться до места. Но случайно ли путь к тем, кого мы любим, лежит через Атуа-Тангиханга?

– Ну, я бы, наверное, сказал, что случайно, – Дейвид пожал плечами, но было видно, что он не спорит, он просто говорит, как бы он думал.

– А мне кажется, что это не случайно, – задумчиво сказала Лора. – Чем важнее цель, тем тяжелее путь. Вот ты сказал про восхищение, и я подумала...

– Что, Лора?

– Я подумала, что завистнику всегда кажется, что человеку, которому он завидует, все далось легко. Просто повезло. Я так тоже раньше думала. Я вот думала, например, что Долли легко далась ее свобода. Что она от рождения своенравная – вот и живет, как хочет. А сегодня говорила с ней по телефону и поняла, что она свою свободу выстрадала. Мне больно, конечно, что она сделала... Из-за Брэда. Но еще я поняла, вдруг, что я ею восхищаюсь. Тяжело ей было, очень. А я не понимала. Никогда. Думала – само собой.

Лора замолчала. Она говорила сбивчиво, но вдумчиво с чувством.

– И?.. – протянул Дейвид.

– И вот я думаю, что есть восхищение, а есть зависть. И ведь одно и то же у одних вызовет зависть, а у других – восхищение. И я думаю, что зависть – она от глупости, от узости ума, от бедноты души. Она говорит о человеке, показывает его подлинное лицо. А восхищение – оно наоборот, оно от сердца, от глубины, оно – настоящее. Если человек умеет восхищаться и признается в этом – он красивый человек. Это же понятно, Дейвид.

– И?.. – снова сказал он.

– И я думаю, что мы должны совершить сейчас невозможное. Долли знает больше нашего, и вот она говорит – «не рассчитывайте, вы ничего не сможете сделать, это война». Как остановить войну? Как убрать этот принцип, о котором она говорила? Невозможная задача, непосильная.

– И? – в третий раз спросил Дейвид.

– И вот я думаю, что если пойдем простым путем, у нас ничего не получится. А если преодолеем самое большое препятствие, то невозможное станет возможным. А какое у нас самое большое препятствие? Вот этот лес. И он стоит прямо у нас на дороге. Он наш дух испытывает, Дейвид. Потому что если мы струсим, а я ведь тоже боюсь, то кто мы? И чего стоим? Мы никто и ничто. Потому что – или страх, или человек. Я так понимаю. Середины нет. Что ты улыбаешься?..

– Улыбаюсь? – переспросил Дейвид, но тут же согласился: – Да, улыбаюсь. Просто логика...

– Что – логика?

– Женская логика, – смущенно пожал плечами Дейвид. – Вот мужчина никогда бы не стал так думать. Просто не смог бы. И если бы решил оспаривать эти выводы, то обязательно бы оспорил. А я восхищаюсь. Потому что и я тоже чувствую, что надо через этот проклятый лес идти. Только где-то в глубине души чувствую, очень глубоко. И я не знаю – зачем? У меня нет разумных доводов. И сам бы я не пошел. Ни за что. Но, ведь, я искал доводы, как не пойти, почему не верить тому, что у меня на сердце. А ты почувствовала и искала доводы, почему надо идти. Искала и нашла, и объяснила. Хотя странно, конечно. По-женски...

Лора посмотрела на Дейвида, остановилась и обняла его. Он ответил ей тем же.

– А что, если мы умрем? – шепнула ему на ухо Лора.

– Но ведь Ада же нет... – тихо улыбнулся Дейвид.

– Но и Рая нет...

– А если Рая нет, тогда все, что ты говоришь, правда. И мы не умрем, – Дейвид погладил Лору по голове.

– И тогда будем жить!

– Да, Лора, мы будем жить! По-настоящему.

Лора слегка отстранилась от Дейвида и посмотрела ему в глаза с искренней благодарностью.

– Я тобой тоже восхищаюсь, Дейвид...

– Мной? – удивился он.

—Да.

– Ну а мной-то почему?

– Не знаю, – ответила Лора и улыбнулась. – Не знаю. Просто. За все.

– Хорошо, – Дейвид слегка отвернулся, чтобы Лора не заметила, что у него на глазах появились слезы. – Мы пришли.

Лора и Дейвид стояли перед Атуа-Тангиханга. От него веяло холодом. Сверхъестественные силы смерти...

Когда Лора и Дейвид вошли в лес Атуа-Тангиханга, на секунду им показалось, что наступила ночь, что произошло солнечное затмение и земля погрузилась во мрак.

– Лора, куда нам идти? – шепотом спросил Дейвид.

– Мы пойдем прямо, Дейвид. Только прямо, – ответила Лора.

Они держались за руки, ступая по черной земле. Коряги и опавшие листья создавали под ногами преющее месиво. Казалось, вокруг нет ничего живого. Редкая трава, выросшая без света, походила на белесых, бесцветных червяков. Голые стволы частоколом стоящих деревьев создавали ощущение бесконечного лабиринта.

Через какое-то время смрадный запах гниения внезапно ударил путникам в нос. Лора даже закашлялась. Они с Дейвидом закрыли руками и рот, и нос. Запах был настолько едким, что он жег глаза. Путники осмотрелись по сторонам. И сначала ничего особенного не заметили. Только вот почему-то опавших древесных ветвей стало больше...

– Черепа, Лора! – шепотом воскликнул Дейвид. – Это кости! Человеческие кости!

От ужаса Лора чуть не потеряла сознание.

– Нет, не может быть... Не может быть... – повторяла она, бессильно пятясь назад и машинально хватаясь за сухие ветви деревьев. – Что же это?.. Как же?..

Но Дейвид стоял на месте. Стоял не шевелясь, словно окоченел.

– Легко рассуждать о смерти, – тихо сказал он. – Рассуждать мы умеем. А вот сейчас смотрим ей в лицо – внезапно, открыто. И ужас в душе, да?

– Да, – прошептала Лора.

– И Долли еще сегодня утром ничего не подозревала. И Анитаху – тогда, два дня назад, танцуя возле костра – тоже не знал. А теперь они смотрят. Смотрят ей в глаза, своей смерти. Смерть приходит внезапно, без предупреждения. Она приходит, чтобы заглянуть тебе в душу. И что делать с тобой, она узнает, увидев ответ в твоем сердце. Маори, нарушивший табу, умирает. Но не потому, что так действует на него злое проклятье, а потому, что он не может выдержать этого взгляда – взгляда своей смерти, глаза в глаза. И если он верит, что умрет, хоть чуть-чуть, самую малость, – то обязательно умирает. А если не верит в смерть, то не умрет никогда. И вот я всегда думал – как это будет? Выдержу ли я, если так случится – повидаться с ней, с моей смертью...

– И что?.. – еле слышно спросила Лора.

– Я смотрю...

– Смотришь?

– Да.

– И что, Дейвид? Что?

– Я понимаю, что просто не могу умереть. Просто не могу. Не могу тебя здесь оставить. Не могу Долли бросить в беде. Не могу... Я буду жить, Лора. Я должен. Я хочу.

Лора смотрела Дейвиду в спину. Смотрела, и в ней боролись два чувства. Она завидовала его решимости, как он совсем недавно завидовал ее готовности идти на верную смерть. Впрочем, нет, он не завидовал. Он восхищался. И это было сейчас вторым ее чувством: Лора восхищалась им – Дейвидом.

Но тут же она вспомнила Анитаху. Увидела его, словно он сейчас стоял перед нею. Она увидела его там – истекающим кровью на дороге от Потуа к Атуа-Тангиханга. Глаза закрыты. Дыхания не слышно. Он бессильно повис на веревках. А вокруг эти люди, эти ужасные, жестокие, бессердечные, глупые люди.

Анитаху – ее Анитаху – тоже смотрит сейчас в глаза своей смерти. И Лора шагнула вперед. Она шагнула вперед, бросая вызов себе, своему страху. Она – Лора – не может умереть. Это неправда. Просто не может. И в ней нет ни тени сомнения. Она не умрет. Нет. Не умрет, И это не убеждение, не мысль. Это уверенность. Она знает.

Поравнявшись с Дейвидом, Лора заметила впереди какое-то движение. Черные как смоль глаза смотрели на нее из мрака. Словно дикий зверь – огромный, безжалостный, злой – буравил ее бесчувственным, голодным взглядом. Зверь плавно передвигался из стороны в сторону, словно подыскивая лучшую позицию для прыжка.

– Пойдем, Дейвид, – сказала Лора. – Нам нужно идти. Нас ждут.

Лора взяла Дейвида за руку и шагнула вперед. Зверь ни шелохнулся. Он замер. Жертва сама идет к нему в руки. Он замер, он ждет.

– Дейвид, – Лора повернулась к нему и посмотрела в его бледное, едва различимое в темноте лицо. – Я знаю, почему я тобой восхищаюсь. Ты самый лучший друг. Самый лучший. Настоящий. Я еще никогда таких не видела. Пойдем. Мы сможем.

И Дейвид, улыбнувшись Лоре уголками губ, шагнул за ней следом. Шагнул навстречу своему чудовищу.

То, что происходило дальше, Лора не смогла бы описать словами. Нужно представить себе безумный, шквалистый ветер, сбивающий тебя с ног. Торнадо. Но только это не ветер, не воздух, а пространство. Лора чувствовала, что она словно бы идет в противоход пространству. За пределы пространства. А оно сопротивляется, не пускает ее, держит и с неимоверной силой тащит обратно.

В ушах стоял невыразимый, чудовищный, ужасный свист или даже скрежет. Лора одновременно и двигалась, и стояла на месте. Но вдруг все ее тело, под действием силы надвигающегося на нее пространства, начало отделяться от Лоры, слущиваться, сходить, как змеиная кожа, омертвляться, превращаться в прах, в пепел. Прямо на глазах у Лоры! Она горела заживо! И продолжала идти...

– Анитаху! Анитаху! – кричала Лора. – Не умирай, Анитаху! Я иду! Я иду к тебе, Анитаху! Я иду! Только не умирай!

Хлопок, словно выстрел. Вспышка света. И тишина.

Лора лежала на чем-то мягком и слушала пение птиц. Удивительное, проникновенное пение птиц. Они пели весело – эти райские птицы. Лора открыла глаза и увидела над собой бездонное небо – чистое, без единого облачка. И в этом небе, высоко-высоко, прямо над Лорой, парили прекрасные птицы. Красивые – с размашистыми крыльями, чудесным хвостом и диковинным хохолком на голове.

– Это – Птица-Моа, – услышала Лора и посмотрела чуть в сторону.

Рядом с ней на небольшом пригорке сидел старый седой индеец. Все его широкое морщинистое лицо покрывала татуировка маори. На щеках лежали распахнутые крылья птицы. Лоб украшал ее чудесный хвост. А голова и диковинный хохолок уместились у него на губах и подбородке. Длинные волосы индейца были убраны на затылок, а из копны седых прядей выглядывали два ярких пера.

Лора узнала его и заплакала. Это был отец Анитаху.

– Где я? Он жив? – спросила она.

– Я назвал его Анитаху, что значит – возлюбленный, – ответил старик. – И пока ты его любишь, Лора, он не умрет.

– Не умрет, – еле слышно повторила Лора, глотая слезы счастья, и от необыкновенной усталости, внезапно обрушившейся на нее, закрыла глаза. – Это Рай? – спросила она через минуту.

– Нет, Лора, – улыбнулся индеец. – Рая нет. Это Центр Мира.

– А как я сюда попала?..

– Это Центр Мира, – повторил он. – Ты всегда была здесь.

– Но почему я не видела?

– Страхи застилали тебе глаза, – пожал плечами старик. – Я же говорил тебе – все просто. И если ты видишь это, ты испытываешь радость.

– Птица-Моа – воплощение простоты и веселья, – вспомнила Лора. – Она ждет, когда люди проснутся от своего долгого сна и вернутся к самим себе.

– Да, и сейчас ты вернулась...

– Но как же Анитаху? Где он?

– Вот, – старик вынул из своих волос перо и подал его Лоре.

Яркое перо Птицы-Моа отливало тысячью цветов и оттенков. Лора невольно залюбовалась этой красотой и, вдруг, увидела ужасающую картину. Как будто кто-то огромным кулаком ударил по внутренней поверхности океана. Земля содрогнулась, водная масса вздыбилась и поднялась высокой волной. Немыслимая энергия стихии с бешеной скоростью неслась на близлежащий берег...

– Что это?.. – прошептала Лора.

– Это Папатуануку – Мать-Земля, прародительница всего живого – приказала богам: Тангароа – богу морей, и Тавхириматеа – богу ветров и ураганов, выполнить ее волю.

– А какова ее воля?.. – еле смогла вымолвить Лора.

– Она просто защищает своего сына, – пожал плечами старик и раскурил трубку.

Лора вновь посмотрела на перо, испуганная и завороженная открывшимся ей зрелищем. На ее глазах огромная волна цунами обрушилась на Потуа и смыла его в океан. Как будто бы он был и ненастоящий. Просто картонный муляж городка, пробный и неудачный вариант мира, когда-то забытый здесь Богом. А теперь океан подошел, открыл свою пасть и проглотил небольшой участок суши с этой неудачной поделкой. Потуа перестал существовать. Словно его и не было никогда. Никогда.

– Но как же Анитаху? Как Долли?! – Лора испуганно посмотрела на старика.

– Завидев волну, жители Потуа бросились спасать свои дома, – тихо и размеренно сказал он. – А Анитаху и Долли так и остались – на дороге, ведущей в Атуа-Тангиханга.

– Так с ними ничего не случилось? – с надеждой воскликнула Лора.

– Пока те, кто их любит, находятся в Центре Мира, с ними ничего не может случиться... – улыбнулся индеец, глядя на Лору, как на неразумное дитя.

– Так значит, мы с Дейвидом не зря сюда шли! – воскликнула Лора.

– Вы зря отсюда уходили, – улыбнулся старик, встал и пошел прочь.

Прекрасные Птицы-Моа немедленно слетелись со всех сторон и окружили его. Огромной стаей они вились у него над головой, летели рядом, спешили за ним по земле. Ласкались, жались к старику, нежно касались его тела своими разноцветными перьями и весело щебетали.

– Иди к Анитаху! – крикнул индеец, не оборачиваясь. – Он ждет тебя! Ждет...

Лора вскочила и бросилась бежать – наугад не различая дороги, даже не успев сообразить, в каком именно направлении надо двигаться и где здесь выход. Вдруг она задумалась об этом, растерялась, замедлилась, и тут же, в эту же самую секунду, ее нога зацепилась за какое-то препятствие, и... Лора подняла голову от земли. Чуть выше на дороге, вверх по склону холма стоял Анитаху, привязанный к столбу, истекающий кровью, бездыханный. Долли и Дейвид сидели на земле неподалеку. Дейвид держал на руках голову любимой и оба они плакали – не то от счастья, не то от горя.

– Анитаху! – закричала Лора и стала карабкаться вверх.

Поравнявшись с Дейвидом, она увидела его глаза – в них были скорбь и сострадание. Лора перевела взгляд на Долли – в ее глазах были вина и сочувствие.

– Не может быть! – прошептала Лора. – Не может быть! Старик сказал, что этого не случится... Ничего не случится...

Лора упала, оцарапалась. Снова вскочила и побежала вверх.

Анитаху действительно не дышал. Кровь запекшимися сгустками лежала на его лице и теле.

– Любимый, любимый… – шептала Лора, распутывая дрожащими руками веревки.

Тело Анитаху медленно опустилось на камни. Лора легла рядом. Рядом – как всегда мечтала. Она целовала его губы – нежно, словно цветки алых роз. Она гладила его волосы и плакала, а ее слезы капали на его лицо. На это любимое, на это бесконечно любимое ею лицо. Лора омыла его своими слезами.

«Это Птица-Моа, – вспомнила Лора. – Если бы ты подружилась с ней, то могла бы сесть ей на спину, и она бы отнесла тебя в самые чудесные уголки мира. Она показала бы тебе, как величественна и красива земля и сколько мудрости в ее простоте».

Лора чуть повернула голову, словно испытав какое-то притяжение, и увидела рядом с собой перо. То самое, Птицы-Моа, которое дал ей старик. Лора потянулась к нему. Оно было теплым, даже горячим. Лора печально улыбнулась, глядя на его тысячи цветов и оттенков, и с любовью вправила в волосы Анитаху.

Они лежали на зеленой траве. Он и она. Лора прижималась к нему и была счастлива – каждым прикосновением, каждым взглядом, каждой минутой. Он был таким красивым... даже для маори.

– Весной у тебя родится сын, – сказал Анитаху.

– Сын? – Лора слегка приподнялась на локте, игриво посмотрела Анитаху в глаза, смутилась, закраснелась и, совершенно счастливая, положила свою голову на его теплую, мягкую как бархат грудь.

– Да, сын. И он будет наполовину маори, а на половину белый – как ты.

Лора улыбнулась и нежно обняла Анитаху.

Пока мы любим, с любимым ничего не случится. Потому что истинно любящий – он в Центре Мира. Его больше не влечет Рай, и он совсем не боится Ада. Он просто живет. Он живет просто. Просто и счастливо.

Иди и смотри.

Эпилог

– Я всегда считал, что зависть – это просто какая-то ограниченность. Ну, право, это же совершенно бессмысленно – завидовать, – Андрей развел руками. – Неэффективная стратегия! Она ни к чему не ведет. Человек просто нагнетает вокруг себя негатив – и все. Только ему самому хуже становится. Если тебе что-то нравится, ну пойди и сделай это! Добейся желаемого. Все же зависит только от тебя. Но тут, когда Долли сказала Лоре: «Ты что, мне завидуешь?» – я задумался. Я подумал: а почему, завидуя, люди не признаются себе в этом? Ну действительно, это ведь странно... Конечно, мы с трудом признаемся себе в своих недостатках, но зависть – это то, в чем человек никогда себе не признается! Никогда! В эгоизме с грехом пополам – может. В стремлении доминировать – да, если сильно постарается. А в зависти – нет. Почему?

– Да! – подхватил Данила. – И когда Андрей задал этот вопрос, меня как осенило. Лора постоянно думала о своих детях.

Она думала о себе, как о матери. Она представляла себе, как она с ними живет, как она за ними ухаживает, как они ее любят. Словно бы это какие-то две разные Лоры: одна – та, которая мечтает, а другая та, о которой она мечтает.

– Завидует самой себе? – уточнил Гаптен.

– Именно! – подтвердил Данила. – И когда мы с Анхелем поняли это, мы и решились поговорить с Лорой.

– И так и вышло! – воскликнул я. – Она сама это поняла.

– Просто срефлексировала, – поправил меня Андрей.

– Что? – не расслышал Данила.

– Срефлексировала – отдала себе отчет в том, что с ней на самом деле происходит. Взглянула на себя с другой стороны. Обычно мы смотрим на себя с какой-то определенной точки зрения. И многого не видим, не замечаем, не понимаем, а рефлексируя, то есть отдавая себе отчет в собственном поведении – мыслях, чувствах, реакциях, – мы видим эти «слепые пятна».

– Это как «слепая зона», когда ведешь машину? – спросил Данила.

– Ну, да, – рассмеялся Андрей. – Передний обзор и зеркала заднего вида все равно оставляют какую-то «слепую зону». Водитель не видит всего, что происходит вокруг него на дороге. И поэтому бывают аварии, когда другая машина попадает в «слепую зону» этого водителя.

– А эта рефлексия – как круговой обзор, – сообразил Данила. – Полный.

– Да, примерно так, – улыбнулся Андрей. Он всегда в большом восторге от очень точных аналогий, которые приходят в голову Даниле.

– И еще меня смущало, – добавил Данила, – что Лора постоянно думала: «мне не везет», «мне не повезло», «у других – да, а у меня – нет».

– Это называется в психологии «экстернальная ориентация», – объяснил Андрей.

– Экстраверты, что ли? – не понял Данила.

– Нет, экстраверты – это люди, которые больше живут внешним миром, такие общественные существа. Это другой термин. А экстерналы – это люди, которые не умеют рассчитывать на себя, на свои силы. Все ждут, что им улыбнется удача. Они верят не в успех, а в удачу. Понимаешь разницу?

– То есть надеются не на результаты собственных усилий, а на случай? – уточнил Данила.

– Да. На случай, на расположение звезд, на что угодно, только не на себя, – Андрей утвердительно покачал головой. – И поэтому, оказавшись в трудной жизненной ситуации, они теряются и не знают, что делать.

– Ведь именно это и было с Лорой! – воскликнул я.

– Совершенно верно, – согласился Андрей.

Данила задумался.

– А знаете, – произнес он через какое-то время, – это ведь правда, что одному что-то дается легче, чем другим. Но стоит ли ему завидовать?

– Я полагаю, за него надо радоваться! – улыбнулся Андрей.

– Да, это правда, – согласился Данила.

– А я думаю, что у каждого человека есть что-то, что может получиться у него лучше, чем у других, – сказал я. – У каждого. Просто кто-то развивает и совершенствует свой дар. А кто-то сидит и завидует другому.

– И мы возвращаемся к главному, – Андрей положил руку мне на плечо. – Что такое зависть?

Зависть – это, когда ты, вместо того, чтобы быть собой, пытаешься быть другим, – сказал Данила.

– А теперь вспомните третью Скрижаль, – сказал вдруг Андрей.

– Третью Скрижаль? – мы с Гаптеном, удивившись, произнесли это хором.

– Да, третью Скрижаль, – повторил Андрей. – Я думаю, что Печати как-то связаны со Скрижалями.

– Связаны? – от удивления у Гаптена поднялась бровь.

– Вы же меня знаете! – рассмеялся Андрей. – Для меня это что-то вроде задачки. Вот первая Печать. Она о чем? Она о власти. А первая Скрижаль? Об отказе от собственного «я». И тут полное совпадение! До тех пор, пока ты пытаешься взять верх, твое «эго» только усиливается. Поэтому-то так и страшна первая Печать – она не позволяет нам отказаться от иллюзорного «я», о своего «эго».

– Точно! – Данила был потрясен, как, впрочем, и мы с Гаптеном. – Ну ты даешь! Математик! Голова!

– Данила, перехвалишь... – Андрей посмотрел на Данилу со своим фирменным прищуром.

– А вторая Скрижаль тоже связана со второй Печатью? – вклинился Гаптен.

– И вторая связана, – уверенно и по-деловому констатировал Андрей. – Вторая Скрижаль о «Другом», о том, что надо увидеть «Другого», индивидуальность другого. То есть, грубо говоря, мерить его не своей меркой, а видеть его как Откровение, которое ни с чем нельзя сравнивать. И теперь думаем о второй Печати. Что такое «эгоизм»? Это зацикленность на самом себе, когда другие люди для тебя только безжизненные куклы. Очевидно, что в этом и состоит главное препятствие ко второй Скрижали!

– Ну что я говорю! Голова! – Данила был в восторге. – Вот что значит любовь к порядку! Я бы никогда в жизни все это так не сопоставил!

– А я и подавно! – подхватил я. – Я, наоборот, все в общем вижу. А так, чтобы картинку собрать из элементов...

– Ну, а третья?! – встревоженно спросил Гаптен.

– Господи, Гаптен! – воскликнул Данила. – А чего ты так волнуешься?..

– Волнуюсь?! – Гаптен даже вздрогнул. – Конечно, волнуюсь! Если Андрей прав и Скрижали настолько связаны с Печатями, то мы сразу получаем фору! Мы сможем точнее предугадывать возможные движения Тьмы! Конечно, я волнуюсь!

– Точно! – я оторопел. – Точно!

– Ну – третья?! – Данила нахмурился и внимательно посмотрел на Андрея.

– В третьей Скрижали речь шла о выборе, – Андрей даже кашлянул от напряжения, – так мы на него уставились. – Смысл такой: каждый человек должен сделать свой выбор. И что большинство выборов – это иллюзия. Настоящий выбор – это выбор между иллюзией и настоящим. И вот третья Печать. Она открывает нам третью Скрижаль с новой стороны. Она показывает нам, в чем здесь главное препятствие. Просто говоря – зависть. А если глубже, – нужно не смотреть на других и думать, как у них все хорошо и замечательно, а увидеть себя, начать делать себя, и только тогда тебе откроется то настоящее, которое все мы ищем.

– Сходится! – воскликнул Гаптен. Давно я не видел его таким счастливым.

– Так что же это получается? – от удивления Данила заморгал. – Получается, что мы не просто препятствуем воплощению Тьмы, мы фактически только теперь получим истину Скрижалей!

– Ну, я же вам говорил, – Андрей развел руками. – Во мне нет Скрижали, и не было никогда. Лично мне Тьма не угрожала, должна была, потому что все Избранные с ней столкнулись! Это условие! Но зато она нам всем четверым сейчас угрожает. Поэтому только сейчас мы и ищем седьмую Скрижаль. Все вместе. Она по-настоящему и откроет предыдущие шесть.

– Изменит сознание... – прошептал Данила.

– Если, конечно, мы доведем эту партию до конца, – сказал Гаптен, насупился и почесал затылок.

 


 

«Поединок со смертью»

четвертая печать

книга четвертая

 

Сердце – это живая обитель Света.

Но если человек жив, а сердце его – мертво...

Вы никогда не задумывались над вопросом: что если бы Христос пришел на землю, но не стал бы творить чудес – оживлять мертвых, превращать воду в вино? Просто пришел бы и смотрел на нас Своими любящими, полными сострадания глазами? Поверили бы мы Ему? Услышали бы Его?..

Требовать доказательств от Бога – это все равно, что требовать доказательств у любящего сердца. Главный герой новой пронзительной книги Анхеля де Куатьэ совершил оба этих греха…

Данила встречается с мертвым сердцем и должен совершить чудо или умереть. Но... Тайна четвертой Печати пролегла между Жизнью и Смертью.

Четыре Всадника дернулись к Свету!

Но о чем говорит Апокалипсис дальше?

 

От издателя

Что такое слабость? Неспособность противостоять искушению? Нежелание принять свою Судьбу? Страх? Пассивность? Безразличие? Что?.. А что такое сила воли и стремление к свободе? Как связаны они друг с другом – слабость и сила? И может ли за силой воли скрываться слабость, а подлинная сила казаться слабостью?

Найти ответы на эти вопросы не так-то просто...

Например, человек решился покончить жизнь самоубийством, что это – сила или слабость? Нет ответа. А вот человек, который по каким-то обстоятельствам поменял свои убеждения. Можем ли мы сказать, что он проявил слабость? Нет. А человек, отказавшийся от любви по религиозным убеждениям... Можем ли мы быть уверены, что он проявил силу? Тоже нет.

Так что же такое слабость? Есть ли критерий, позволяющий видеть ее... в себе?

Новая книга Анхеля де Куатьэ поражает своей откровенностью и силой чувства. Анхель рассказывает страшную, где-то даже жуткую историю, но внутри нее прячется подлинное чудо – сила светлой, бескорыстной, одаряющей любви. Это удивительная притча о человеке, где сила и слабость противостоят друг Другу, поменявшись одеждами.

Но для Анхеля это не просто история Павла и Олеси, это еще и личное испытание. «Писать нужно было не о самих Всадниках, а о том, что происходило с нами», – сказал он во время встречи со мной, оценивая первые три книги о Печатях. И в четвертой книге он сделал то, что почувствовал важным...

Когда тебя вызывают на дуэль, можно явиться на поединок и убить соперника – или быть убитым. Есть и другой вариант – прийти, встать к барьеру и выстрелить в воздух. Но есть ли третий путь? Да. Встать на защиту того, кто целится в твое сердце. Странно ли, что Данила выбрал именно этот, третий вариант?..

* * *

«Поединок со смертью» – новая, как всегда абсолютно не похожая на другие книги Анхеля де Куатьэ история. Она удивляет и завораживает – смыслом, легким, почти магическим слогом и формой. Каждая из книг Анхеля де Куатьэ о Скрижалях Завета написана в своем жанре. А теперь в книгах о Тайнах Печатей всякий раз возникает своя, особенная «точка сборки». Это поистине потрясающе!

Во «Всадниках Тьмы» в течение всей книги мы словно бы находимся внутри головы главного героя. Мы следим за его мыслями, думаем вместе с ним, видим окружающий мир его глазами. «Вавилонская блудница» – прямая противоположность. Главная героиня постоянно находится на авансцене повествования, но мы не знаем ни ее мыслей, ни ее чувств. Мы видим лишь ее отражения – то, как ее воспринимают другие люди. «Иди и смотри» – это третья точка сборки. Мы слышим внутренний монолог женщины, монолог ее чувств. Мы ощущаем каждое движение ее души, словно бы примеряем на себя ее раздвоенность, опустошенность, ее отчаянное стремление к свободе.

Что ожидает нас в «Поединке со смертью»? Исповедь. Мы услышим рассказ человека о самом себе. И это другая, уже четвертая по счету, «точка сборки». Одно дело – следить за ходом мысли, другое – смотреть со стороны, третье – стать чувством и ощущением, и четвертое – исповедоваться и исповедовать. Тяжелый и святой труд...

Предисловие

Полтора года назад произошли события, которые изменили всю мою жизнь, – я вернулся в Россию, встретил Данилу и прикоснулся к знанию. Игра слов или ирония судьбы? Дед учил меня, что подлинная реальность заключена в сновидениях. А Данила объяснил мне, что значит священный призыв – «Бодрствуй!»

Жить каждым днем, словно этот день в твоей жизни – последний. Жить так, будто бы каждый человек на твоем пути – единственный, а каждый твой поступок – главный. И не важно – что реально, а что нет, важно то, что ты делаешь сейчас. Вот что я понял, «подглядывая» за Данилой.

Мы искали Скрижали, а теперь ищем Печати. Но если честно, это ведь только для меня – поиски. А Данила – он просто помогает людям, тем, кто в беде, тем, кто в нем нуждается.

Это загадка контекста. Мы с Данилой делаем одно и то же дело, но это и два разных дела. Представьте красное пятно, нарисованное на желтом фоне, а теперь то же красное пятно, но на темно-синем. Видите? Это два разных «красных» пятна. И в этом тайна – фон, контекст меняет смысл вещи.

В книге «Возьми с собой плеть» я уже рассказывал о «точке сборки». Мир вокруг нас – это то, как мы его видим, это проекция нашей личной «точки сборки». Но одно и то же явление выглядит по-разному еще и в зависимости от контекста.

Вот вы сравниваете сон с реальностью, а вот – реальность со сном. У вас получается два разных результата. А вот вы ищете Скрижали, которые спрятаны в людях, а вот вы ищете людей, в которых скрыты Скрижали. При внешней схожести – это не одно и то же.

Мудрый человек отличается от умного не тем, что больше прожил и больше знает. Нет. Просто мудрец видит вещи в их истинном свете. Он понимает, на каком фоне нужно «рассматривать» эту вещь, чтобы она проявила свой истинный «цвет».

Но как узнать, какой «фон», какой «контекст» правильный? Как увидеть красный свет красным? Как увидеть истину, если ее подлинность искажают и наша личная, субъективная «точка сборки», и «контекст» – «фон», на котором мы ее рассматриваем?

Мы говорили как раз об этом. Сидели в Центре Гаптена перед большим экраном и говорили, говорили. И даже не догадывались, что всего через несколько минут сама жизнь заставит нас искать ответ на этот вопрос.

* * *

– Гаптен, а почему ваша Академия действует скрытно? – спросил Данила. – У вас ведь столько информации, столько знаний. Это бы помогло многим людям – им надо только рассказать. Почему вы прячетесь?

– Трудно ответить на твой вопрос. Правила Академии возникли еще до моего появления на свет, – улыбнулся Гаптен. – Но я думаю, что это вполне естественно, – любое истинное знание всегда считалось сакральным.

– Это тоже странно, – пожал плечами Данила. – Если не делиться с другими людьми знаниями, зачем вообще нужны эти знания? Чтобы знайки управляли незнайками? Но вы ведь и не хотите никем управлять… Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься, – согласился Гаптен.

– Ну, и почему тогда? – развел руками Данила.

– Я думаю, тут логика – как с оружием, – предположил Андрей. – Кому угодно его не доверяют. Потенциальных преступников среди людей немного, но если выдать всем оружие, то сразу покажется, что кругом одни преступники.

– А какой вред может быть от знания? – рассмеялся Данила.

– Мне кажется, что Андрей прав, – сказал я. – Ведь нельзя же стать шаманом, если ты не прошел предварительной подготовки и посвящения. Шаман обладает огромной силой. И поверь мне, Данила, не все равно, как он ею воспользуется.

– Господи, Анхель! – не унимался Данила. – Про шамана я, так и быть, согласен. Но от Скрижалей-то, например, какой может быть вред?!

Я задумался.

– Конечно, может быть! – воскликнул вдруг Гаптен.

– Какой?! – не поверил Данила.

– А вот какой! – Гаптен выглядел как человек, который только что понял что-то очень важное. – Дискредитация!

– Дис-кре-ди-тация? – недоверчиво по слогам повторил за ним Данила.

– Правда, Данила! Правда... – Гаптен стал инстинктивно оправдываться, словно сказал что-то ужасное и непристойное. – Представь себе скептически настроенного человека, который прочтет «Схимника» или «Всю жизнь ты ждала», представь себя самого, но двухлетней давности. Вот ты берешь в руки такую книгу и читаешь. Что ты подумаешь о ее содержании, о Скрижалях?

– Да, в этом ты прав, конечно, – сказал Данила, и в голосе его зазвучали печальные нотки.

– Кто-то, я уверен, решит, что это сказка, – продолжил Гаптен. – Кто-то подумает, что слишком «легко» написано, чтобы быть «истинным». А кто-то и вовсе начнет дискутировать со Скрижалями – мол, не надо избавляться от «Я», и страдание не иллюзия, а эмоция. Ну и так далее. Может быть такое?

– Может, – согласился Данила.

– А еще, вероятно, кто-то решит, что Скрижали – это чудодейственные заклинания, – добавил Андрей. – Что прочтешь их, и все в твоей жизни сразу наладится. Но ведь это не так. Жизнь налаживается не от прочтения книг, а от внутренней работы. Книги – только стимул, проводник. Если же человек уверен, что должно быть чудо, а чуда не происходит, он разочаровывается. А если так, то Скрижали для него будут потеряны. Навсегда. Он больше к ним не вернется. Даже наоборот. Вот тебе и дискредитация... Данила тревожно посмотрел на меня, на Гаптена и повернулся к Андрею всем корпусом.

– Так что же это получается?.. – прошептал он. – И книги писать нельзя? Мы дискредитируем Скрижали?..

Воцарилась гробовая тишина. Мы молча, не сговариваясь, уставились на экран, расположенный на стене прямо перед нашим столом. Каждую секунду одна картинка сменяет другую. Мы видим самых разных людей, самых разных. Мы наблюдаем за их жизнью. Система Гаптена производит сканирование реальности на всем пространстве земного шара и в режиме реального времени выводит на экран зоны сгущения отрицательных энергий.

Картинка в очередной – может быть, в тысячный раз за сегодняшний день – замерла. Мы увидели небольшую комнатку – бедную, обшарпанную.

* * *

Ну что? – раздалось из динамиков. – Уже подглядываете за мной?

Мы оторопели. Молодой мужчина внимательно смотрел на нас с экрана монитора.

Подглядываете? – повторил он. – Ладно. Не хотите – не отвечайте. Интересно, а какой я у вас по счету? Третья Печать? Или четвертая? Первую и вторую я читал. Но мне кажется, что я все-таки – четвертый...

У меня перехватило дыхание. Я испуганно оглянулся – что это?! Что происходит?! Кто-то может мне объяснить? Но по лицам моих друзей я понял – они тоже в полном замешательстве. Еще ни один человек, находившийся у Гаптена «под колпаком», не разговаривал с нами так – с экрана, – зная, что мы его видим. И главное – никто не заявлял с такой уверенностью, что Печать в нем! Шок.

Впрочем, нет, – мужчина задумался, повернул голову в сторону и провел рукой по подбородку. – Согласно вашей теории, во мне еще нет Печати. Ведь так? Я правильно понимаю? – и он снова уставился нам глаза в глаза. – Она во мне еще только воплотится? Чуть позже... Да? Хотите, скажу, о чем она?

Андрей нервно кашлянул.

Первая Печать о власти, – как ни в чем не бывало продолжал мужчина. – Вторая – об эгоизме. Третью я еще не читал, но бьюсь об заклад, что она о зависти. Так? Угадал? Ну, может, не о зависти, а о том, что человек сам себе не принадлежит, то есть не своей жизнью живет. Так? Уверен, что так.

Перьевая ручка Гаптена вывалилась из окоченевших рук хозяина, покатилась по столу и, достигнув края, звучно упала на пол – дзынь! Я почувствовал, как мурашки пробежали у меня по ногам.

А четвертая – та, что во мне или будет во мне, – она о...

Незнакомец замолчал. Он смотрел на нас своими огромными мертвыми глазами и улыбался.

Данила заложил руки за голову, потянулся и резким движением откинулся на спинку кресла. Словно приготовился грудью принять удар.

О воле...

* * *

По ту и по эту сторону экрана воцарилась гробовая тишина.

– «О воле» – это в смысле о безграничной свободе? – прошептал я, судорожно припоминая, что значит это трудное для иностранца русское слово.

– Думаю, «о воле» – это в смысле о воле. О силе воли, – тихо, сдавленным голосом отозвался Данила.

– Но... – только и успел протянуть Андрей.

А в каком смысле – «о воле», это вам предстоит угадать. Шопенгауэра читали? Безграничная воля, великая, космическая. Рок и свобода в одном. Фатальная воля – предельная, беспринципная, неподотчетная никому! Неплохая задачка, да?

– Черт побери! – еле слышно выругался побледневший Гаптен и закрыл лицо руками. – А я-то думал, что с четвертым Всадником будет легче.

Вы, наверное, сейчас в шоке! – рассмеялся незнакомец. – Сидите себе в своем бункере, а с вами четвертый Всадник по телевизору разговаривает. Неловко? Неприятно? Догадываюсь...

– Как он может знать, что мы его видим? – спросил Андрей, повернувшись к Гаптену.

– Не понимаю. Ничего не понимаю, – растерянно прошептал Гаптен. – Не может быть. Чертовщина какая-то...

Это неприятно, когда ничего не понимаешь, – незнакомец презрительно пожал плечами.

– Нет, он определенно нас слышит... – сказал я.

Растерянность – худшее из чувств, – продолжал мужчина. – Если бы это состояние могло длиться долго, оно бы заняло первую строчку среди причин смерти. От растерянности бы дохли в первую очередь. Счастье людей в том, что они научились быстро находить для себя лазейки мнимой определенности. У человека необыкновенно изворотливый ум! Окажется в заднице – и вроде бы все, деваться некуда... Ан нет, напряжется, от страха-то, все сам себе разобъяснит и доволен. Ведь главное что? Объяснение найти. Когда тебе «все понятно», можно и не волноваться. По факту, конечно, он как был в этой заднице, так в ней и остался, потому что объяснения ничего не меняют, но зато тебе теперь в ней тепло и уютно. Разум человеческий – гроссмейстер таких лазеек. Разум в руках людей – самый большой трус и самый большой обманщик...

– А может быть, и не слышит, – сказал Андрей и обвел нас взглядом. – Просто умный, И агрессивный...

– Злой, – тихо поправил его Данила.

– Но к чему он ведет? – пожал плечами Гаптен. – Он ведь все это с какой-то целью говорит.

– Вы спасаете души, – раздраженно, с какой-то странной иронией сказал незнакомец и зло рассмеялся. – А вы никогда не задумывались о том – какие это души? Не задумывались?.. Кто вас читает? Кто ждет ваших книг? Кто восхищается вашими «поисками»? А я вам скажу, что это за души. Инфантильные, наивные, глупые, как у пятилетних детей, души. Вам бы разум спасать от таких душ, но нет – вы спасаете души. «Вера», «любовь», «чувства» – если бы вы знали, как я ненавижу эти слова! Ненавижу!

Мне стало не по себе. Мне стало жутко от этих слов. Страшных, холодных, злых слов.

Бог не любит людей. Это неправда и еще одна глупость в бесконечном числе прочих человеческих глупостей. Он запретил им вкушать от Древа Познания. Они нравились ему бессмысленными, неразумными, послушными зверюшками. Эдакими «овощами», которые только и могут, что тупо улыбаться и таращиться на своего Бога. Бог не хочет ни нашей свободы, ни нашей разумности. Он хочет видеть нас покорными, «рабами божьими». Не хочет и не видит, потому что люди именно такие – трепещущие пред всемогуществом и силой рока, лишенные благородства, низкие, тщедушные существа. Он хочет нашего послушания и имеет его, потому что у труса нет воли, нет свободы, нет...

Человек по ту сторону экрана вдруг замолчал. До этой секунды он говорил, нагнетая пафос и силу своей речи. Говорил так, словно перед ним тысячи, сотни тысяч людей. Он обращался не к нам, а ко всему человечеству в нашем лице! Но вдруг запнулся.

* * *

Что-то я отвлекся, – сказал вдруг человек, которого мы видели на экране. – Так ведь можно и потерять ваше драгоценное внимание... – с наигранным беспокойством пробормотал он, и его мертвые глаза блеснули. – Вам станет скучно, и вы меня выключите. Нет, этого допустить нельзя. Перейду к делу. Да, не удивляйтесь, у меня ведь есть до вас дело... Впрочем, нет, вы меня не интересуете – ни этот ваш функционер астральных академий, ни горе-писатель из Мексики, ни умник с психологическим образованием. Меня интересуешь ты, Данила. Ты ведь уже понял это, да?

Мы трое – я, Гаптен и Андрей – инстинктивно повернулись к Даниле. Он был бледен, сосредоточен, напряжен словно сжатая стальная пружина и не мигая смотрел на экран.

Данила, я – это ты, – сказал незнакомец.

У меня помутилось сознание, и я чуть не упал со своего кресла. На мгновение мне показалось, что это действительно так. Что мой самый близкий друг – Данила, тот, кто роднее мне, чем брат по крови, и этот страшный, неприятный человек – там, на экране, – одно лицо. Я оцепенел.

Да, Данила. Мы с тобой одно и то же лицо, – продолжало глядевшее на нас чудовище. – У нас с тобой все было одинаково. Одинаково бессмысленное детство, о котором даже не хочется вспоминать. Одинаково пустая юность, которая прошла как страшный сон, пролетела, закончилась, и ее не жалко. Одинаково никчемные родители. Все одинаково. И ты, и я – мы оба – были в армии. Ты, правда, в Чечне, а я просто в армии. Но иногда, чтобы попасть на войну, вовсе не обязательно находиться в районе боевых действий. Ты видел смерть, и я видел смерть. Ты убивал, и я убивал. Все одинаково. У нас с тобой была одинаковая жизнь, словно под копирку. Одинаковые мысли, надежды, друзья-собутыльники, наркотики. Одинаковые женщины, которые ушли из наших жизней, а мы перекрестились. Все одинаково, Данила. Все. В одном разница...

Человек на экране встал и подошел к окну. Там, на его улице, было темно, светились огни многоэтажек. Стоя к нам спиной, он весь превратился в силуэт на фоне этого мерцающего искусственными огнями мира.

Тебе дали все, Данила, а мне не дали ничего, – медленно произнес незнакомец. – Все пропитано ложью. И я ненавижу тебя? Данила, и я ненавижу весь этот мир. Если бы я мог уничтожить его, я бы сделал это. Сделал не раздумывая. Но я не могу. И когда я понял, что бессилен, когда понял, что ничего нельзя изменить, что одним дается, а другим – нет, я решил позволить этому миру уничтожить себя. Да, я хочу, чтобы на его руках была моя кровь. Я хочу уличить его. Это моя воля, мое свидетельство. Я выступаю на стороне обвинения! Ты выступаешь на стороне защиты. Принимаешь вызов. Данила?! Да или нет?!

У меня перехватило дыхание. Я уже ничего не понимал, только слышал этот голос – страшный, словно загробный: «Я хочу, чтобы на его руках была моя кровь. Я хочу уличить его. Это моя воля, мое свидетельство. Я выступаю на стороне обвинения! Ты выступаешь на стороне защиты. Принимаешь вызов, Данила?!»

И только ты один. Слышишь? Только ты один! – проскрежетал незнакомец, подходя к экрану.

Экран моргнул и пошел длинными, продольными серыми полосами.

– Ну, я поехал... – вставая, сказал Данила.

– Куда?! – еле вымолвил я. – К нему?..

– Нет, нельзя. Возможно, это не он. Не четвертый Всадник, – запротестовал Гаптен. – Мало ли...

– Я поехал, – коротко ответил Данила, потом секунду раздумывал, глядя на экран, и добавил: – Убьет себя. Убьет... Нельзя.

– Но о чем с ним говорить?.. – засуетился я, понимая, что сейчас более всего на свете не хочу отпускать Данилу на встречу с этим человеком. – Что он вообще имеет в виду? «Я – это ты. Ты – это я. Одно лицо»... Глупость какая-то!

Воцарилась гробовая тишина.

– Он имеет в виду, – тихо, отчетливо проговорил Андрей, – что к Даниле в жизнь пришло чудо, а к нему – нет. Хотя ему, – Андрей взглядом показал на экран, – кажется, что он того заслуживает. Вот и вся его воля...

 

«И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри.

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными».

Откровение святого

Иоанна Богослова,

6:7,8

Пролог

Пятнадцать столетий минуло с того дня, как Спаситель покинул землю. Мир погрузился во мрак. Мор, нищета, голод, болезни. Люди подавлены и угнетены. Вся их жизнь – бесконечное, лишенное смысла страдание.

«Боже! Боже! Уповаем на Тебя! Спаси и сохрани, Господи! Яви чудо!» – шепчут губы молящихся. Но и чудо теперь под запретом. А земля озарена кострами святой инквизиции.

Может ли Христос взирать спокойно на эти слезы, стоя по ту сторону мира? Может ли Он быть равнодушным к горю своих детей? Нет. Любовь не позволила Ему быть безучастным. И Он пришел, не дожидаясь объявленного срока.

Люди смотрят на Него, явившегося в человеческом облике, и не могут оторвать глаз, и не могут поверить своему счастью. Они стремятся и льнут к Нему, прикасаются к полам одежды Его и целуют землю, по которой идет Он.

Дети бросают перед Ним цветы и поют: «Осанна! Осанна!»

– Это Он! Это никто как Он! – кричат люди.

А Он проходит среди них молча, с тихой улыбкой бесконечного сострадания, и солнце любви горит в Его сердце. Он простирает руки – и больные излечиваются, и уродливые преображаются, и несчастные обретают счастье.

– Это Он! Это никто как Он! – кричат и кричат люди.

Но вот Он видит траурную процессию на пороге храма. В белом маленьком гробике семилетняя девочка...

– Если это Ты, то воскреси дитя мое! – восклицает обезумевшая от горя мать и падает Ему в ноги.

– Он воскресит твое дитя! – кричат люди. – Воскресит из мертвых!

Христос обводит их взглядом.

– Встань, девица! – говорит он.

И малый ребенок, лежащий во гробе, открывает глаза. Садится и удивленно смотрит кругом: где я? что происходит? кто эти люди? Но, завидев мать, девочка улыбается и тянет к ней свои руки:

– Мама! Мама!

В народе смятение и крики. Многие, не в силах перенести увиденное, лишаются чувств. Рыдания и возгласы неописуемого восторга.

– Это Он! Это никто как Он!

И в эту же секунду мимо проходит высокий и худой, словно высохший кипарис, девяностолетний кардинал, Великий Инквизитор. Но на его теле не кардинальский наряд, а суровая монашеская ряса отшельника.

Он все видел. Видел, как ставили на землю гроб. Видел, как девочка ожила. Видел безумство счастливой матери. Но он не просиял, как те, что были вокруг. Нет, лицо его омрачилось. Он нахмурил седые брови, а взгляд его вспыхнул зловещим огнем.

– Взять Его! – командует старик своей страже и указывает на Христа пальцем.

Приученная к страху толпа расступается перед священной стражей. Люди встают на колени, склоняют головы и безропотно отдают Его в руки святой инквизиции. Гробовым молчанием толпа провожает Спасителя.

И уже через четверть часа Он и Великий Инквизитор оказываются в сырой темнице – один на один.

* * *

– Зачем Ты пришел? – спрашивает старик, стараясь не глядеть на своего Пленника. – Зачем Ты пришел мешать нам? Пятнадцать веков назад страшный и умный дух нашел Тебя в пустыне и говорил Тебе дать людям счастье, но Ты не дал.

Ты мог дать им хлеба бесчисленные, а дал свободу. Ты мог дать им чудеса великие, а дал им гордость и тяготы земные. Ты мог дать им бессмертие и жизнь счастливую, но Ты дал им веру. Что ж не был Ты милосерден к детям своим?!

Разве не знал Ты, что человек слаб?! Завтра же я осужу Тебя, и те, что сегодня бросали перед Тобою цветы, будут подгребать угли к Твоему костру. Неужели Ты не знал этого? Таковы те, кому Ты решил дать свободу...

Что ты смотришь на меня так кротко, не удостаивая даже негодованием? Да, я рассказываю Тебе о Твоих людях. Я говорю Тебе о тех, что распяли Тебя тогда, и о тех, что распнут Тебя вновь. Зачем Ты пришел нам мешать?!

Спаситель слушает старика, но не отвечает.

– Молчишь, – тихо шепчет старик и смотрит на Пленника из-под насупленных бровей. – Тысячи, тысячи раз я раздумывал над этим.

Просыпался ночами и плакал, силясь понять. В Твоих руках было счастье, но Ты дал людям ношу.

Неужели же Ты приходил лишь к избранным и для избранных? Неужели не видел Ты, что человек слаб как ребенок и как ребенок завистлив? Что думает он лишь о себе и о своем благе? И что для счастья ему нужно чудо? Чудо, и только!

Многие ли способны следовать за Тобой? Многие ли будут поститься в пустыне, поедая саранчу и скорпионов, как делал Ты? Многие ли примут огонь Твоей Истины голыми руками? Нет. Тысяча за все века – святые и праведники – жалкая кучка. И все!

А как же остальные? Как им быть? О них Ты не думал вовсе. Да, человек – слаб, мелок и жалок. Вот истина о человеке. Но почему бы не дать ему счастья? Маленького, крохотного земного счастья. Но Ты не дал. Мог, а не дал!

Но Он молчал и лишь смотрел на старика.

– Что Ты глядишь на меня проникновенно своими кроткими глазами?! – кричал Инквизитор. – Рассердись, я не хочу любви Твоей, потому что сам не люблю Тебя. И что мне скрывать от Тебя? Разве я не знаю, с Кем я говорю?..

Тебе все известно. Я читаю это в Твоих глазах. Да, мы уже не с Тобой, а с ним, с тем премудрым духом, что искушал Тебя в пустыне! Мы взяли от него Рим и меч Кесаря и объявили себя царями земными, царями едиными.

Ты проповедовал гордым, а мы пошли к смиренным. Ты говорил к тысячи, а мы осчастливим тысячи тысяч! Ты поставил подвиг Свой и ушел. А дети Твои здесь, и они – сироты. И нет у них Отца более – кто бы подсказал и утешил.

Но мы исправили ошибки Твои. Мы сказали им, что знаем Тайну Твою и что стоит поклониться нам, и будет каждому и наставление, и утешение. Мы даже грех сделали позволительным, но лишь с нашего разрешения.

Да, мы дали детям Твоим то, что Ты не дал. Да, мы обманываем их, но для их же блага. Да, мы кормим их – их же руками. Да, мы пугаем их – для их же счастья. И они будут счастливы и возблагодарят нас...

Так говорил Великий Инквизитор к Спасителю, но тот продолжал молчать. Он лишь глядел на старика печальными глазами.

– Ты все молчишь, – проскрежетал Великий Инквизитор и бросил на Пленника гневный взгляд. – Ладно. Ты заговоришь в час Страшного Суда, когда придешь судить их. Но знай, что в эту минуту мы встанем и скажем Тебе: «Мы взяли грехи их на себя. Не суди их, но суди нас!»

Я не боюсь Тебя. Завтра же Ты увидишь, как это послушное стадо по мановению моему бросится подгребать горящие угли к Твоему костру, на котором сожгу Тебя за то, что пришел Ты мешать нам. Ибо если кто более всех и заслужил наш костер, так это Ты.

Завтра сожгу Тебя! Dixi.

Когда Инквизитор умолк, то некоторое время ждал, что Он ему ответит. Ему тяжело молчание Пленника. Он видел, как Тот все время слушал его проникновенно и тихо. Слушал и смотрел ему прямо в глаза, словно и не хотел возражать.

Старику же хотелось, чтобы Пленник сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но Он молчал, а потом вдруг приблизился к старику и тихо поцеловал его в бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ.

Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит:

– Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... не приходи никогда, никогда!

* * *

Андрей закончил рассказ.

– Это что, какая-то притча? – не понял я.

– Можно и так сказать, – ответил Андрей. – Это история, которую атеист Иван Карамазов рассказывает своему брату – юному послушнику Алеше.

– Федор Михайлович Достоевский, – пояснил Гаптен.

– Глава «Великий Инквизитор» – это просто часть романа о братьях Карамазовых, – задумчиво продолжал Андрей. – Но эта поразительная история живет своей самостоятельной жизнью уже более ста лет. В ней загадка. Одни говорят, что это пророчество Достоевского о будущих смутных временах, другие... Вот ты, Анхель, как думаешь, о чем эта история?..

– О том, что Бог – это любовь... – я ответил наугад, пожал плечами. На самом деле ответа у меня не было.

– Да, но ты забываешь одно важное обстоятельство, – поправил меня Андрей. – Эту историю глубоко верующему человеку рассказывает атеист.

– Странно, странно... – пробормотал Гаптен. Он хоть и читал «Карамазовых», но лишь сейчас обратил внимание на этот парадоксальный факт. – Действительно, Иван Карамазов атеист...

Это притча не о вере, это притча о добре, – тихо сказал Андрей, глядя словно внутрь себя, словно бы сверяясь с какими-то другими своими мыслями.

– О добре? – удивился Гаптен. – Но почему?

– О добре... – повторил Андрей. – Великий Инквизитор не желает людям зла. Напротив, он желает им добра. Но это... как бы сказать?.. Неправильное добро, что ли. Не от сердца.

– Постой, что ты имеешь в виду? – Гаптен потерял мысль и закачал головой из стороны в сторону.

Андрей задумался.

– Понимаешь, – начал он через какое-то время, – Инквизитор изучил этот мир, изучил людей. Например, он знает, что люди боятся власти и что они будут пресмыкаться перед ней, как только она покажет зубы. Причем перед всякой властью – властью правителей, властью авторитетов, предрассудков, властью их собственного страха...

– Первая Печать, – отметил я сам для себя и тут же вспомнил слова Данилы: «Власть – это не когда кто-то правит, власть – это когда кто-то подчиняется».

– Инквизитор знает и другое, – продолжал Андрей, – он знает, что люди часто готовы пожертвовать ценным и важным ради своих мелких, сиюминутных прихотей и желаний. Как часто случается, что человек отворачивается от тех, кто его любит. Ведь часто же! И от чужой беды, чуждой боли...

– Это вторая Печать, – понял я. – Эгоизм.

Андрей кивнул.

– И наконец сам он, этот Инквизитор, он же завидует. Он завидует самому себе! И это третья Печать. Он не хочет верить в то, что люди такие, как он о них говорит. И он не хочет быть тем, кто так говорит. Нет, не хочет. Он завидует себе, но не ожесточенному, не разочарованному, не отчаявшемуся. Понятно я объясняю? Он завидует себе – тому, каким бы он был, если бы в нем была сила Христа...

– Да! – понял я наконец. – Да-да! Он силе Его доброты завидует! Точно! И поэтому именно атеист Иван эту притчу рассказывает, потому что в нем тоже этой силы нет, только разум!

– Да, – Андрей улыбнулся мне и вернулся к тому, с чего начал. – И поэтому доброта бывает разной – и правильной, и неправильной. Бывает от сердца, а бывает от разума. Формально ведь Великий Инквизитор что говорит?.. Бог оставил людей один на один с жизнью. «Живите, боритесь, создавайте себя!» – вот завет Бога к человеку. Но людям было бы легче, если бы Бог был Золотой Рыбкой, Щукой, исполняющей его желания, Коньком-горбунком. А это не так. И вот Инквизитор предлагает людям осязаемую иллюзию – определенность, стабильность, «маленькое человеческое счастье», мудрость и защиту Церкви. Он говорит: «Не ищите смысл жизни, не ищите правды, но живите так, как мы скажем, потому что мы знаем Его Тайну». И он, этот Инквизитор, действительно желает людям добра, но это доброта от ума, а не от сердца. Он самих людей не видит, они для него – стадо: тысячи тысяч.

– А у Христа доброта от сердца... – дополнил я.

– Да, – продолжил Андрей. – Христос не к тысячам избранных приходил, как говорит Инквизитор не к сотням, не к десяткам, Он к одному приходил – к каждому. И вот теперь Он смотрит на одного, на Великого Инквизитора, и сострадает ему. Не сочувствует, не жалеет, а сострадает. Тот говорит: «Я ненавижу Тебя». А Он подходит и целует его в губы. И в этом все...

– Сострадает, – эхом повторил Гаптен.

Доброта бывает от сердца, а бывает от разума. Можно все делать правильно... – задумчиво сказал Андрей, словно бы подводя итог своим словам. – Можно и думать правильно, и поступать правильно, но вот доброты в этом не будет. А если доброты нет, то тогда и дела мертвы, и мысли, и поступки. Истинная доброта – она от сердца. Это открытость, это подлинное бесстрашие – вот что такое настоящая доброта...

– И что ты думаешь? – спросил у него Гаптен, показав глазами на мерцающий экран.

– Данила протянет луковку. А что дальше будет?.. Не знаю.

– Луковку? – я был уверен, что ослышался.

– Да, – задумчиво ответил Андрей.

– Это тоже из «Братьев Карамазовых», – пояснил Гаптен. – Луковка...

И было видно, что он понял в этот момент что-то очень важное, что-то значительное. Но что?..

Часть первая

Данила подошел к обычной, ничем не примечательной двери на шестом этаже одной из тысяч городских многоэтажек. Поднял руку, чтобы нажать на звонок, но не нажал. О чем-то задумался. Рука повисла в воздухе, замерла в двух сантиметрах от звонка.

Павел – так звали человека, который обратился к нам с экрана, – бросил Даниле вызов. Да, он вызвал его на дуэль. О чем он говорил в своем странном монологе?.. Он сказал: «Я хочу умереть, убить себя, чтобы ты знал, Данила, – мир не спасти. Нет. И ты не спасешь, и никто не спасет. Пусть я ничтожество, никто, тварь дрожащая. Но моя кровь, кровь ничтожества, будет и на твоих руках, Данила, и на руках этого мира. И ты будешь жить дальше, и ты будешь жить, зная, каков этот мир, который ты защищаешь. Он – убийца. Да, умрет букашка, мелкий, маленький человечек. Но если мир допускает это, то все неправда, все ложь. И Бога нет, и Света нет, и Будущего не будет».

Палец Данилы коснулся синей кнопки звонка. Дзынь...

За дверью послышался шум, щелкнул замок, и дверь открылась.

На пороге стоял Павел – высокий, худой, немного сутуловатый, с копной пепельного цвета волос. Под серыми глазами темные круги, впалые щеки, утонченный, чуть сдвинутый вправо нос. Одет по-домашнему: мятая майка, поношенные спортивные штаны и шлепанцы на босу ногу. На вид ему лет двадцать пять – двадцать семь. Но глаза старые-старые, мертвые, словно пуговицы из мутного стекла.

– Данила? – неуверенно спросил он, тонкие темные, стреловидные брови изогнулись.

Данила ничего не ответил.

– Быстро ты, – Павел повернулся к Даниле спиной и прошел в комнату. – Заходи, коль не шутишь.

Но Данила так и стоял на пороге. Голова опущена. Смотрит исподлобья в спину «дуэлянту», и я готов поклясться, решает для себя один-единственный вопрос – играет Павел или страдает по-настоящему.

Часто так бывает – человеку кажется, что он страдает, но на самом деле это только маска. Иногда люди так свыкаются с этой ролью, с этим имиджем, что уже и сами не могут отличить – где у них настоящая боль, а где разыгранная.

– Избранник, я не кусаюсь! – ехидно выкрикнул Павел. – Проходи, располагайся!

Данила сделал шаг внутрь и окинул квартиру взглядом. Тусклый свет от лампочки, болтающейся на одних проводах, грязные полы, обшарпанные стены, на потолке трещины, разводы от неаккуратно положенной краски.

Еще секунду Данила раздумывал, потом словно стряхнул что-то с плеч, быстро закрыл за собой дверь, снял куртку, разулся и прошел в комнату.

Павел сидел на продавленном покосившемся диване, накрытом сверху сальным покрывалом.

– Что-то мне перестала нравиться моя идея, – зло сказал Павел, глядя на Данилу снизу вверх. – Не о чем мне с тобой разговаривать. Приехал... Спасатель... Чип и Дейл.

Данила улыбнулся. Взял стул и сел напротив Павла.

– Ну как, теперь не так страшно? – Данила добродушно развел руки в стороны.

– Что? – Павел повернул голову и искоса посмотрел на Данилу. – Ты о чем?

– О чем? – пожал плечами Данила. – Если меня «Чипом и Дейлом» назвать, наверное, сразу легче становится...

Глаза Павла блеснули. Что было в этом взгляде? Негодование? Презрение? Страх? Гнев? Злость? Не знаю. Все вместе, все сразу.

– Ты думаешь, я шучу?! – прошипел он. – Ты думаешь, я неудачник, который так самоутверждается? Да?!

Данила отрицательно покачал головой:

– Если у тебя есть другое объяснение, скажи...

Может быть, Павел рассчитывал, что Данила начнет оправдываться или, напротив, – разозлится. Но Данила не сделал ни того ни другого. Он просто «вернул» Павлу его слова, и это вывело того из себя.

– Ты, видимо, не понял, что я говорю совершенно серьезно, – Павел встал и направился к большому шкафу, стоящему в углу комнаты. – Вот...

Он открыл дверцу. Бельевой шкаф весь – снизу до верху – был забит какими-то пакетами. На средней полке стояло небольшое самодельное электронное устройство с торчащими во все стороны разноцветными проводами. На подсоединенных к устройству часах бледно-зеленым светом горели цифры: 04:13:53. Через секунду: 04:13:52. Еще через секунду: 04:13:51.

– Что это? – тихо спросил Данила.

– Это наш с тобой билет, Избранник.

– Билет?

– Да, билет. К Богу.

Адская машина находилась на шестом этаже. Снизу еще пять, сверху – восемь. Сколько там людей?!.

– Рано ты пришел, Данила, – сказал Павел. – Я думал, у нас с тобой где-то час будет, не больше. Вот и часики завел... Ну ладно, если что – у меня кнопка есть. Мы наш пшик можем и ускорить, если понадобится.

Павел показал на свое запястье. К нему пластырем был приклеен какой-то пластмассовый предмет, похожий на брелок автомобильной сигнализации.

– Обманул я тебя, – Павел улыбнулся. – Один не хочу умирать. Вместе полетим. На небо!

– Надо людей вывести, – спокойно сказал Данила.

– Каких людей? – Павел сделал вид, будто бы не понял его слов.

– Жителей дома.

– Нет, не надо, – Павел отрицательно покачал головой. – Поедем с эскортом!

– Они ни в чем не виноваты, – голос Данилы едва заметно дрогнул.

– А никто ни в чем не виноват, мир такой... – лицо Павла исказилось, это был сарказм, издевка, чувство безграничного превосходства и торжества. – Я же тебе говорил, а ты мне все не веришь.

– У тебя нет никаких причин их убивать, – голос Данилы на мгновение стал грозным.

– А ни у кого нет никаких причин, – расхохотался Павел. – Ты разве не знал?! Ни у кого – никаких – ни на что. Все фарс! Розыгрыш. Мы как подопытные кролики. Плебеи в руках Господних. Даже не в руках, в ногах... И главное ведь – что?

Он встал и приблизился к Даниле, сидящему на стуле в центре комнаты. Высокая худая фигура Павла изогнулась и замерла в этом неестественном положении. Он как змея танцевал смертельный танец над своей жертвой.

– Что? – спросил Данила, глядя Павлу прямо в глаза.

– Вот ты – Избранный. А они, – Павел показал вверх и вниз, – они нет. И я – нет. Тебе и жить хорошо, и умирать не скверно. А нам... Так что я теперь даже убивать тебя не хочу. Поболтаем часок-другой, и, может, отпущу тебя. Иди и помни.

– Людей выпусти, – повторил Данила. Павел развернулся и пошел к дивану.

– А если твои дружки что-нибудь предпримут, я увижу, – бросил он раздраженно и показал на зеркало, стоящее под углом у самого окна.

Павел так приладил зеркало, чтобы видеть с дивана выход из дома и улицу.

– Я не понимаю – чего ты от меня хочешь? – спросил Данила.

– Не знаю, – внезапно тихо ответил тот. – Я как-то все это по-другому себе представлял.

– По-другому? – от удивления Данила даже повысил голос. – Что представлял?!

– Но это всегда так, – тихо, почти беззвучно шепнул Павел. – Сплошной обман.

– В чем обман-то?

– Пошло все... – отозвался Павел.

– Пошло? – переспросил Данила.

– Пустая, пошлая обыденность, – Павел залез на диван с ногами, зажал колени в кольцо рук и уставился в зеркало над окном. – Чуда нет. Пошло. Если чуда нет – зачем жить? Вот вы там за души наши боретесь, знание какое-то ищете... Скрижали. Печати. И расстраиваетесь еще чего-то, переживаете, недовольство проявляете. А ты вернись, Данила, в свою коммуналку питерскую. Вернись на два года назад. И так, что ничего нет – ни жизни этой, ни астролога того, который тебя Избранником числит, ни знаков. Ничего. Пустая жизнь. Пошлая. Ты ведь тоже покончить с собой хотел. Так?!

– Да.

– Потому что обман все. Потому что пошло все. Потому что чуда нет... Ведь так?

– Да, наверное, так, – согласился Данила.

– Но к тебе, Данила, в жизнь чудо пришло, а ко мне нет. И теперь у тебя дело есть, а у меня нет. И все у тебя правильно и миленько, а у меня – гнусно и того хуже – никак. Но ничего, браток, если так, мы эту лавочку прикроем, – Павел потер запястье с прикрепленным к нему пультом дистанционного управления. – Нажмем на кнопочку, и привет! Все кончится.

Павел помолчал какое-то время и добавил: – И это ведь вранье все, Данила, что Избранники другим людям нужны. Просто Избранникам хорошо, а нам – другим людям – плохо. Вот и все.

Неизбранник, – позвал Данила. – Людей выведи из дома.

И Павел вдруг расхохотался. Зычным, рваным, пугающим спехом.

– Вот ты заладил! – прокричал он сквозь хохот. – «Выведи людей!» «Выведи людей!» А знаешь, в чем проблема? Если я им скажу: «Я знаю про бомбу, которая заложена в 137 квартире. Выходите...» – никто не выйдет. В милицию начнут звонить, спрашивать, докладывать. Через час эта милиция приедет, не спеша, с собакой. Поднимутся ко мне на этаж, позвонят, начнут спрашивать... Никто из дома не выйдет. Понимаешь? Потому что мой голос для них – даже если это их жизни касается – ничто. Люди такие, мир такой, все глупо. Глупо и пошло. Все еще не веришь мне?..

– Не верю, – ответил Данила.

– Доводы плохие? – зло ухмыльнулся Павел.

– Доводы нормальные. Хорошие доводы. Только вот я не верю.

– Вот, – Павел показал указательный палец. – Видишь! Это потому, что ты Избранный. Поэтому и не веришь. У тебя другая правда, не наша. И к нам она никак не относится.

– Нет, я не верю, не потому что я Избранный, – возразил Данила. – Я не верю, потому что не хочу. Просто не хочу, и все. Это ты можешь понять?..

– Сытый с голодным никогда не договорятся...

– Знаешь, – сказал Павел, – я однажды загадал...

– Загадал? – удивленно переспросил Данила.

– Да, нажрался таблеток, штук сто, наверное, съел. И загадал – умру, так тому и быть, а если не умру, то значит, случится еще в моей жизни что-то особенное, чудо какое-то, которое все перевернет. Обыденность эту, эту пустоту внутри,

Данила посмотрел на Павла с какой-то иронией:

– То есть не собирался умирать, я так понимаю?

– В смысле?.. – он недовольно уставился на Данилу.

– Просто похоже на шантаж, Павел.

– На шантаж? – презрительная гримаса на миг исказила его лицо. – Не понимаю.

– «Жизнь, а ну-ка быстро, хочу чуда! А не дашь, так я помру, и будет моя кровь на твоей совести!» Это называется шантаж.

– Я думал, ты тоньше, – едко заметил Павел, его верхняя губа нервно дернулась.

– «Тоньше» – это в смысле хитрее? – с подвохом переспросил Данила.

– Нет, тоньше в смысле тоньше.

– Знаешь, я на правах «Избранного» открою тебе один секрет, – сказал вдруг Данила. – Пока ты пытаешься контролировать Жизнь, в ней чуда не будет. Просто не может быть. А то, что ты сделал, это способ контроля. Ты у нее неких гарантий затребовал. Понимаешь? Мол, пусть даст мне знак, что все будет нормально. Ты у Жизни потребовал, словно Промысел должен перед тобой отчитываться... Неужели не понимаешь? Ведь не можешь не понимать. А значит – хитришь. Чудо приходит только в тот миг, когда ты готов довериться Жизни. И приходит оно само, без уведомления, без предупреждения, без гарантий.

Павел долго молчал и смотрел куда-то перед собой. Он думал о чем-то. Тяжело, напряженно, мучительно думал.

– Я тогда проснулся от невыносимого света, – сказал он наконец. – Мои веки были сомкнуты, но я все равно чувствовал этот свет, он резал мне глаза. Я с трудом перевернулся на бок и закрыл голову руками. Стало чуть легче. Я очнулся. Я выжил. Это значило, что в моей жизни еще будет что-то хорошее... Я сыграл с Богом в рулетку, а Он спас меня. Он явил чудо, как я и просил. Тогда я еще не знал, что эта жизнь была оставлена мне в наказание. Это не я сыграл с Ним в рулетку, это Он игрался со мной...

Оставив мне жизнь, голос Павла звучал глухо, – Бог осудил меня на длинную, невыносимую муку. Он садист, ваш Бог… Ты знаешь это, Данила? Ты знаешь, что Он – садист?! Я думаю, наши мучения доставляют Ему удовольствие. Иначе это никак нельзя объяснить.

– О чем ты? – Данила смотрел на Павла широко открытыми от удивления глазами.

Молодой человек – уставший, измученный, истощенный – вдруг заговорил как пророк – жестко, гневно, решительно:

– Бог требует повиновения. И ты мне говоришь о том же, Данила. Это рабство, твой призыв – «Доверься!» И ведь это не призыв даже, это ультиматум. Потому что, если человек находит в себе силы восстать против этого, если он находит в себе силы сказать «нет!» той жалкой жизни, на которую его обрекает это твое «Провидение», Бог наказывает его, и наказывает жестоко. Скажи Ему: «нет!» – и Он будет препятствовать тебе во всем. Захочешь любви – от тебя отвернутся все до единого. Захочешь веры – окажешься в такой грязи, где всякая живая душа неминуемо задыхается и гибнет. Захочешь умереть – Он тебе и этого не позволит. Если Бог решил, вынес свой приговор, ты будешь страдать. Ему даже душа твоя не нужна... Он садист и психопат – ваш Бог.

– Павел! – крикнул Данила.

Павел был в приступе бешенства. Глаза вращались в орбитах, казалось, еще чуть-чуть, и, выкручивая запястья, он сломает себе руку. Ту самую, с пультом дистанционного управления от взрывателя.

– Но тогда, в тот день, я решил, что Бог явил чудо, – Павел был словно в забытьи и продолжал говорить, то чуть успокаиваясь, то возбуждаясь с новой силой. – Да, еще вчера я простился с жизнью, а сегодня... сегодня я мог начать ее заново! Я был так глуп, что принял это за второй шанс. Если я выжил, значит, мне еще суждено что-то хорошее. Значит, будет чудо! Дурак.

Солнце пекло. Чистое ясное небо. Веселые, улыбающиеся люди. И я поддался этому настроению. Бродил по улицам, глупо жмурясь и выискивая глазами обещанное мне счастье. Наверное, я был похож на голодную собачонку, которая ждет, пока ей бросят какую-нибудь корку. Я дышал надеждой, я жаждал ее. Должно быть, Бог изрядно повеселился в тот день, наблюдая за мной.

И вдруг, действительно, со мной стало происходить что-то странное. Во-первых, меня чуть не сбил микроавтобус. Я собирался перейти дорогу, дернулся, и тут же справа раздался дикий визг тормозов. Тупая белая морда маршрутки замерла всего в каких-нибудь пяти сантиметрах от меня.

Высунулся водитель. Он начал что-то кричать, ругаться, поливать меня всякими словами. Но я словно бы и не слышал его. Я как завороженный глядел на этот глупый, ухмыляющийся капот... Прямо перед моим лицом была надпись: «Ищешь свою любовь?» – и символ новой FМ-радиостанции – два лебедя.

Водитель вылил на меня всю свою злость до капли и уехал. Тупой кретин. Он даже не понял, что был всего лишь курьером, доставившим мне первую подсказку. Я пришел в лихорадочное возбуждение. Я шел – быстро, никуда, без всякой цели, просто шел, иногда бежал. Чтобы не снижать темп, ставил себе цель обогнать какого-нибудь человека, шедшего впереди.

«Где же я видел этих лебедей? Где?!» – думал я. Два лебедя – словно быки, упершиеся друг в друга лбами. Изогнутые шеи образуют сердце. За этим сердцем – садящееся солнце...

И вдруг я понял – соседний дом! Да, точно! Его еще называют «лестница», потому что он похож на лестницу, лежащую на боку, – каждый следующий подъезд выступает чуть вперед. И на этих выступах десятки рекламных щитов. И как раз сейчас – реклама этой радиостанции! Лебеди!

Я круто развернулся и нырнул в подземный переход, в метро. Спустился вниз. Шел все так же быстро. Увидел отходящий поезд. На его стекле была та же картинка – два лебедя! Буквально пролетев платформу, я успел запрыгнуть в последний вагон и только тогда понял, что эта ветка везет меня к дому.

Все сходилось. Меня словно бы кто-то вел...

Оказавшись перед домом-«лестницей», я подошел к подъезду, над которым висел гигантский рекламный баннер.

Чуть постоял, отдышался и огляделся по сторонам. Никакого другого знака не было. Значит, все? Значит, здесь и сейчас... Наверное, Бог в эту секунду просто корчился от смеха. Я стоял перед этой идиотской зеленой дверью подъезда и вспоминал монолог Мастера: «Неужели сейчас? Подождите! Это надо осмыслить!..»

Вдруг дверь распахнулась и... я увидел Олесю.

«Ты?» – сказала она без всякого удивления, будто знала, что встретит меня здесь.

«Я...»

Бог режиссировал комедийную мелодраму.

 

Павел как будто забыл, что сейчас с ним в этой комнате находится Данила, Он полностью ушел, упал в себя и продолжал говорить, говорить, нервно, сбивчиво, но не останавливаясь.

Его рассказ, полный боли, отчаяния и страха, порождал ощущение абсолютной безысходности. Павел загнал себя в угол, запутался, сбился. Он создал мир, в котором ему самому не нашлось места. И сейчас он словно бы вновь проходил по той же самой дороге, которая и привела его в этот ужасный тупик. Не видя и не понимая этого, он держал руку со злосчастным пультом так, словно бы это был не ключ от адской машины, а крест – молитвенный крест... На таймере оставалось чуть больше трех часов.

 

 Я знал Олесю уже лет десять, а может и больше. В старших классах она была девушкой моего друга. Потом пропала – поступила в институт, а я ушел в армию. Мы жили в одном дворе. Когда встречались, обменивались пустыми, ничего не значащими фразами – «Привет. Как дела?»

Мне казалось, она относилась ко мне с симпатией. Я даже думал несколько раз с ней заговорить, но так и не нашел нужной темы. У нас было мало общего. Она – правильная. Делает все как нужно, как заведено, чтобы все были довольны. Словно пытается перед кем-то выслужиться. А мне наплевать...

Потом у нее, кажется, появился какой-то мужчина. Старше ее и не из бедных. Я несколько раз его видел. Он привозил Олесю домой. Потом она исчезла, и я решил, что она вышла замуж. Стало противно, я разозлился. Меня вообще это раздражает – сейчас женщины думают не о том, как жить, а о том, как устроить свою жизнь.

И вот сейчас, в тот самый день моей «второй жизни», она вышла из дверей, к которым меня привели знаки. Мы стояли друг напротив друга, а над нами висел плакат с двумя влюбленными птицами. Она вопросительно смотрела на меня своими ясными серыми удивительными глазами и улыбалась.

И я вдруг увидел ее лицо. Как в первый раз. Глядел и не мог оторваться... Формально – она не красивая. Таких девушек на глянце печатать не будут – ни жгучей сексуальности, ни классической прелести. Высокая и плотная, хотя не толстая. Нос прямой, но чуть длиннее нужного, вокруг – едва заметные веснушки. Губы яркие даже без помады, почти всегда чуть потрескавшиеся.

Вообще я никогда не смотрю, во что одеваются женщины. Одежда, макияж, прическа – это ведь только внешний образ. Сами они всегда другие, не такие, какими хотят казаться. Но то, что было на Олесе в тот день, я помню. Легкий светло-голубой джемпер в обтяжку, серые джинсы и дурацкий платочек в сине-белых кружочках вокруг шеи. Украшение... Ужасно нелепое.

Пауза затянулась. Прошла, наверное, целая минута. Но Олеся стояла, не уходила. Все смотрела на меня и смотрела, с немым вопросом в глазах.

– Что-то случилось? – она первая нарушила молчание. – Ты какой-то... какой-то потерянный.

– Просто... – я охрип. – Просто не ожидал тебя увидеть. Ты куда-то пропала. Уезжала?

Олеся ответила не сразу. Похоже, не знала, как сказать.

– Да... Уезжала, – кивнула она. – Я сейчас здесь не живу. Вот приходила забрать у мамы кое-какие документы.

– А-а-а... – протянул я. – Понятно...

У меня горло сдавило, и голос осип еще больше. Мне вдруг стало ясно, что я должен сказать правду. Прямо сейчас. Потому что сегодня особенный день. Я не просто так оказался у этих дверей. Нет, эта встреча просто не может быть случайностью! Собрав все силы, я выдавил из себя:

– А я думал о тебе. Представляешь? Все гадал – где ты, с кем? Ты вышла замуж?

– Н-нет, – неуверенно ответила Олеся и тоже вдруг закашлялась, а потом добавила: – Знаешь, я тоже о тебе думала. Все хотела позвонить, узнать, как дела. Но оказалось, у меня твоего телефона нет. Всю квартиру перерыла, пока искала школьную записную книжку. Нашла, а твоего номера в ней нет...

– Ты влюбился? – спросил вдруг Данила. Павел повернул к нему голову и сказал, словно пробудившись от глубокого сна:

– В каком смысле?..

– А есть разные смыслы? – Данила пожал плечами и, не дожидаясь ответа, добавил: – Просто странно это выглядит. Ты ведь не влюбился, ты знал, что должен был влюбиться, и заставил себя это сделать. Понимаешь? Не влюбился, а заставил...

– Заставил? – Павел смотрел будто бы сквозь Данилу. – Нет, я не заставлял.

– Но ты искал чудо? Ждал, что случится что-то особенное?

– Да, – голос Павла дрогнул.

Знаки – вещь хорошая, – грустно сказал Данила. – Но их нельзя искать. Они или есть, или их нет. Если есть – то не ошибешься, поймешь, что Жизнь дает тебе какое-то знание. А если их нет, то нельзя придумывать. Совпадения – часто только совпадения. Но если строить иллюзию, то получается, что ты и сам себя обманываешь, и других обманываешь. Нельзя. Потом будешь разочаровываться, винить. А кого винить, если ты сам все это выдумал?..

Данила подался корпусом чуть вперед, уперся локтями в колени и уронил лицо в ладони.

– Нет, неправда, – прошептал Павел, но в его голосе не было прежней уверенности.

– Павел, нельзя жить по придуманному сценарию, – тихо, почти неразборчиво произнес Данила. – Жизнь сложнее. Она непредсказуема. Бог дал человеку разум, но не вместо Себя. Понимаешь?.. Никакого интеллекта не хватит, чтобы сконструировать Жизнь. Да и нужно ли это делать? Не лучше ли позволить Ей – самой Жизни – войти в тебя, в твое существо, в твой мир?

– Это только теория, – сухо ответил Павел.

– Ты вот, – продолжал Данила, – про женщин говорил. Что они, мол, думают не о том, как жить, а о том, как устроить свою жизнь. Метко подметил. Молодец. Но ты посмотри на себя. Вместо того чтобы жить, ты только рассуждаешь о том, какая жизнь.

По лицу Павла скользнула усмешка.

– Думать – теперь не модно? – бросил он.

– Ты говоришь, – продолжал Данила, не реагируя на эти выпады, – что Олеся пытается жить «правильно», чтобы всем угодить. Тебя это раздражает. Хорошо. Ну а ты, Павел, ты сам? У тебя ведь просто другое «правильно». Тебе кажется, что надо этому миру сопротивляться. Это для тебя правильно. Протест индивидуальности. И я не говорю сейчас, что лучше, а что хуже. Я говорю о сути. Ведь это то же самое, знаки только разные – у нее «плюс», у тебя «минус». А поэтому поступки Олеси не делают людям больно, а твои – делают.

– И что с того? – огрызнулся Павел. Данила поднял на него глаза – тяжелый, усталый взгляд.

– А то... – весомо сказал Данила. – Ты ее обманывал.

– Кого?!

– Олесю.

– Как?!

– Тем, что выдавал желаемое за действительное, – уверенно сказал Данила. – Тем, что вместо живой, искренней любви предложил ей искусственную, муляж. Ты и вправду думаешь, что ты ее любил по-настоящему, сердцем?

Павел замер, он смотрел на Данилу, не зная, что ответить и как реагировать. Данила попал в самую точку. Не в точку даже, а в сердцевину, в самую суть. Он сказал Павлу правду, страшную правду – Павел обманывал. Он обманывал и себя, и, что самое страшное, ее – ту женщину, которая его полюбила, полюбила по-настоящему, несмотря ни на что. Полюбила так, как он не смог.

– Нет, – упрямо сказал Павел, почти не разжимая рта. – Я любил ее. Любил. И она это знала. Но она меня не любила, нет. Я доскажу.

Было лето. Мы гуляли в городском парке. Олеся шла медленно, внимательно глядя себе под ноги, словно цапля, высматривающая в болоте лягушек. И тогда я решил рискнуть. Я решил сказать ей главное. Если сейчас она ответит «нет» – то для меня это ничего не изменит. Но я буду знать, что пытался, что преодолел свой страх.

Тот, кто любит, всегда в выигрышном положении. У него нет выбора – любить или нет. Он в согласии со своими чувствами. Надо только победить свой страх.

– Я тебя люблю, – сказал я тихо.

Она посмотрела на меня странно, но без удивления, и ответила:

– Я знаю, – прозвучало просто и даже буднично. – Я всегда это знала. Ждала, что ты скажешь, но ты не говорил. Я уж решила, что все себе придумала, нафантазировала, а потом поняла, что ты не можешь не любить, что тебе это нужно.

Олеся сказала это так спокойно, так естественно и так нежно, что у меня сердце в груди зашлось.

– И мне не важно, как ты меня любишь, – Добавила вдруг она. – Просто мне очень хочется, чтобы ты меня любил.

И этим она разрушила все. Она сказала это так, словно бы в моей любви есть какой-то изъян. Но ведь это неправда! Нет, это в ее, в ее любви был изъян! И с каждым днем наших отношений, с каждым днем он становился все очевиднее, все яснее!

Стоило мне хоть на минуту задуматься, уйти себя, как Олеся тут же с тревогой спрашивала:

– Ты меня любишь?

Это повторялось постоянно, и я постоянно говорил ей – да, люблю. И то, что она красивая, и что мне с ней интересно, и что я не хочу быть ни с кем, кроме нее. Я все это ей говорил! Но в женщинах странным образом сочетаются ужасная самоуверенность и столь же скромный, неизлечимый комплекс неполноценности.

Однажды мы ходили в кино. Это был фильм моей любимой актрисой.

– Лучше ее быть не может, – сказал я, когда мы вышли из кинотеатра. – Я ее обожаю. У меня есть все фильмы с ее участием,

Олеся как-то странно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Весь вечер она была грустной. Когда мы пришли домой, долго смотрела на себя в зеркало в прихожей и наконец произнесла с отчаяньем:

– Я такая толстая, неуклюжая, неизящная! Ненавижу свое тело! Я уже несколько лет давлюсь кефиром и овощными салатами, а все равно остаюсь коровой. И все эти мучения только ради того, чтобы не быть совсем уродиной...

Я подошел к ней сзади и обнял.

– С ума сошла? Ты самая красивая женщина в мире!

Она глубоко вздохнула и посмотрела на меня с печальной улыбкой.

– Спасибо, что ты поддерживаешь меня и говоришь, что я красивая, хоть на самом деле так и не считаешь.

– Ух ты! – я удивленно приподнял брови. – С каких это пор тебе лучше меня известно, что я думаю?

– Я очень ценю, что ты не хочешь меня расстраивать, – Олеся с упоением продолжала заниматься самобичеванием. – Но ведь это правда – я совсем не красивая. Просто ты меня любишь... Знаешь, ты необыкновенный. Обычно мужчины относятся к женщинам по-другому. Они любят не женщин, а чувство превосходства, которое те способны им дать. Мол, вот я какой, раз у меня такая женщина. А ты – нет...

Олеся вдруг порывисто обняла меня и принялась целовать.

– Спасибо тебе, спасибо, что ты есть! Если бы ты знал, как долго я тебя ждала! Как долго я тебя ждала! Пожалуйста, люби меня! Мне так нужно, чтобы меня хоть кто-то любил! До тебя я была как мертвая! А с тобой все по-другому! Я словно бы ожила! Не могу без тебя! Не хочу без тебя! Если ты меня когда-нибудь разлюбишь – я умру!..

– Да что ты такое говоришь? – удивился я. – Я здесь, я с тобой. Я буду с тобой, пока ты этого хочешь. И даже если решишь уйти от меня, я все равно буду тебя любить.

– Ничего не говори, – она зажала мне рот ладонью. – Не смей говорить об этом. Не смей даже думать обо мне так. Я люблю тебя! Тебя одного. Навсегда. Это навсегда-навсегда. Понимаешь? Мне самой страшно, как сильно я тебя люблю! Ведь все вокруг говорят, что любви нет. Что это все гормоны, влечение, иллюзии... А я в это никогда не верила, хоть и делала вид, что верю. И мне было страшно всегда, что я в кого-нибудь так влюблюсь. Потому что понимала – если полюблю, то навсегда. На всю жизнь, и обратного пути не будет... Я и сейчас как над пропастью стою, понимаешь? А ты мне вдруг так просто мимоходом говоришь, что какую-то женщину обожаешь и она «лучше всех»...

Я отстранился, взял Олесю за плечи и посмотрел ей в глаза. Я хотел убедиться, что она не шутит. Она не шутила.

– Олеся! Ты серьезно? Ты плачешь, потому что мне актриса нравится?

Она покраснела – растрепанная, с красными от слез глазами. И капли на длинных черных ресницах... Я задохнулся от нежности и любви. Прижал ее к себе и тихонько рассмеялся.

– Олеся, какая же ты смешная! Какая же ты... – я не мог подобрать слова. – Какая же ты глупая! Господи! А я то думаю, что случилось? Боже мой! Ну хочешь, я все кассеты с ней выброшу и больше никогда в жизни не пойду ни на один фильм с ее участием?

Она пыталась сохранить серьезность, но против своей воли начала улыбаться.

– Хочу, – вдруг хмыкнула она и тоже засмеялась.

Я почти бегом бросился в гостиную, выгреб с полок все кассеты – и на кухню, чтобы бросить их в мусорное ведро. Олеся схватила меня за рукав:

– Стой! Ты что, серьезно? Сумасшедший!..

А сама смеялась от счастья. И я смеялся.

– Миленькая, чудная сцена, правда? – зло спросил Павел, буквально проткнув Данилу взглядом.

– Тебя выводила из себя ее радость? – спокойно, без обиняков ответил он.

– А ты не понимаешь?! – рассвирепел Павел. – Не понимаешь?! Не видишь, что она сделала?!

– А что она сделала? – сказал Данила, но это не прозвучало как вопрос. Данила словно бы предупреждал Павла, просил – не нападай, прояви достоинство, мужество, благородство. Не нападай...

– Она же меня заставила, вынудила! – вскричал гневно Павел. – Я сделал то, что она хотела. Ей нужен был момент этого триумфа! Ее триумфа! Она хотела почувствовать себя хозяйкой, властительницей моих желаний! В этом вся женская сущность – абсолютный эгоцентризм. Никто не имеет права стоять с ними рядом на пьедестале, никто! И вот Олеся даже эту актрису – фикцию, тень, пустую грезу – столкнула со своего пьедестала, выпихнула, победила! Победила! И наплевать на меня, на мои чувства, на мои вкусы и интересы. На все наплевать! Она победила голливудскую звезду! Один-ноль в ее пользу. Блеск!

– Прекрати, – спокойно сказал Данила. – Не унижайся.

– Я унижаюсь?! – Павел даже брызнул слюной. – Я?!! Она вывернула мне руки, а я и не заметил этого. Изящно, красиво, без ультиматума и применения силы. Я только потом понял, потом! Ей недостаточно было слышать от меня, что она лучшая, любимая, самая-самая, она хотела большего, она хотела, чтобы я еще и отрекся, и поклялся, и зарекся. Потрясающая игра! И ведь она добилась всего, всего, чего хотела! Теперь, что бы я ни сделал, – я предатель: посмотрел на другую женщину – предатель, подумал о другой женщине – предатель, просто оценил другую женщину по достоинству – предатель и враг! А она – жертва, несчастная жертва! Тьфу! Ненавижу!

Павла трясло, словно в стиральной машине в режиме сушки.

– Так об этой воле ты говорил... – мрачно сказал Данила. – Такая воля тебе нужна?

– Да! Да! Да! – заорал Павел. – Мне нужна абсолютная свобода! Сила свободы! Никто не имеет прав на меня! Никто, кроме меня самого! И я ненавижу этот мир, который вынуждает меня играть по его правилам. А Олеся... Она просто открыла мне глаза. Она стала в моей жизни реальным, осязаемым воплощением этой двуличности, этой подлости, этой великой лжи мира. Она поймала меня в ловушку. Она мастерски разыграла эту пьесу – милая, несчастная жертва. Расплакаться можно! А я – тиран, деспот, жестокое чудовище, подлец...

– Только ты опускаешь одну существенную деталь... – оборвал его Данила. – Тебе понравилась эта роль.

– Ха! – раздраженно крикнул Павел. – Она меня заставила! Она! Ведь я живой! Живой! Я не кукла на веревочках! Даже если крысу загнать в угол, она нападает. Когда тебе некуда бежать, когда все пути закрыты, ты нападаешь! Она связала меня по рукам и ногам своей лживой любовью, она хотела владеть мною! А мною владеть нельзя! Запрещается! И я стал нападать. Да! Потому что только в этот момент и можно почувствовать себя человеком – вершителем своей судьбы, свободным и счастливым!

– На чужих костях, – добавил Данила и опустил голову, не понимая, как возможно, чтобы человек так думал, не имея сил видеть это унижение, эту непомерную душевную слабость.

– Нет, ты просто многого еще не знаешь, – прошипел Павел. – Вот слушай...

В самом начале нашего знакомства мы еще умели подолгу разговаривать. Вернее, я говорил, а Олеся слушала. Изредка она задавала уточняющие вопросы, но больше слушала. Я ей рассказывал обо всем. Совершенно! Обо всем, чем раньше не говорил ни одному человеку, доверял ей свои самые сокровенные мысли и душевные тайны. Ей одной я рассказал о вечере, что предшествовал дню нашей встречи, о своем пари с Богом.

И вот однажды был такой разговор.

– Мир устроен неправильно, – сказал я Олесе. – В нем всего слишком много. Поэтому люди уже не могут довольствоваться простыми вещами. Им нужны супервещи, и желательно с бонусом. Сегодня я шел мимо метро и увидел женщину. Она продавала цветы. И ей было недостаточно их естественной красоты. Ей не хватало дивной красоты свежих, нежных роз. Она посыпала их блестками. Понимаешь? Она пыталась улучшить даже то, что и так совершенно! Это болезнь нашего мира...

Олеся слушала меня лежа на боку, прижавшись ко мне всем телом и подперев голову рукой.

Ее серые внимательные глаза были серьезны, но я всегда чувствовал – она думает о чем-то своем.

Я повернул голову и провел ладонью по ее щеке.

– Я тебя люблю, – в который раз сказал я.

– Я тоже, – ответила Олеся.

И все бы ничего, но она смотрела в этот момент поверх меня. Она сказала это буднично, просто, между делом. Как сказала бы: «Едешь за сигаретами? Слушай, купи булку». Я признался ей в любви, а она ответила мне на автомате, машинально, как робот, в которого заложена программа: «На слова "Я тебя люблю" необходимо ответить: "Я тоже"».

Иллюзия начала рассеиваться. Вероятно, все то же самое случалось и раньше, но я просто был слишком влюблен, чтобы заметить подобные тонкости и нюансы.

И тут только я начал понимать, как глубоко схватил наживку и как крепко увяз в этих отношениях. Я вспомнил слова Олеси: «Если ты меня когда-нибудь разлюбишь – я умру!» Да, она взвалила на меня весь груз ответственности. Теперь, что бы она ни сделала, как бы ни повела себя, я автоматически становился виноватым, а главное – я теперь был несвободным, как лежачий больной.

Через пару дней я поехал на собеседование по поводу работы. Дорога была жуткой. Лил дождь, автобуса не было, переполненные маршрутные такси летели мимо. Мне пришлось идти пешком. Я промок до нитки, опоздал.

Девушка, менеджер по персоналу, похожая на холеного грызуна, смерила меня долгим презрительным взглядом. На ней была кофточка с огромным декольте. Такие женщины вызывают у меня жалость и презрение. Им хочется, чтобы их желали, чтобы испытывали к ним вожделение. И все только ради того, чтобы отвечать «нет». Ведь тот, кто говорит «нет», у того и власть над ситуацией.

«Грызун» молча протянула мне пачку бумаг. Это были какие-то тесты.

– Зачем это? – спросил я. – Это что, как-то покажет, какой я водитель? Или здесь вопросы по правилам дорожного движения?

Девушка уставилась на меня так, будто я вонял.

– Сначала нам бы хотелось узнать о вас побольше в общечеловеческом плане, – сказала она, натужно кривя рот.

– И вы надеетесь, что получится? – усмехнулся я. – Ладно...

– Знаете что, – девушка приложила руку к виску, изображая неловкость, – я только что вспомнила... Эта вакансия уже закрыта. Как-то совсем вылетело из головы. Пора в отпуск. Извините, что зря вас побеспокоили.

Я не собирался играть с ней в вежливость. Мы оба знали, что она лжет, и оба понимали почему.

– Вранье, – спокойно ответил я. – Вы решили наказать меня за то, что не бросился целовать вам задницу.

Она вытаращилась на меня, замерла и нервно захлопала глазами.

– Вы не можете брать взяток с тех, кто хочет получить работу, поэтому требуете раболепства, – продолжил я, не отводя глаз. – Вам нужно, чтобы вас упрашивали, чтобы перед вами унижались. А знаете, зачем вам это надо? Потому что вы сами в глубине души знаете, что вы ничтожество и что вас никто не любит. А поэтому вам нужно постоянно слышать от других людей что-то, что позволит вам выстроить свой самообман. Когда у человека ничего нет за душой, он постоянно самоутверждается, ищет доказательств своей значимости. И, кстати, зачем вам это декольте? Думаете, мужчины польстятся на вашу грудь? Зря надеетесь. Любому ясно, что без подпорки в виде вот этого торчащего бюстгальтера вся эта «красота» провиснет вниз до самого пупка, как коровье вымя.

Сказав это, в моих словах не было ни слова неправды, я повернулся и ушел.

А она так и смотрела мне вслед круглыми злыми глазами. Она готова была разреветься, потому что ей просто нечего было возразить. Hечего!

Весь день, прокручивая в голове эту встречу, я бесился. Вот вы говорите, что надо отказаться от «Я», надо увидеть «другого». Только вот как жить после этого, рецепта не даете... Когда вечером пришла Олеся, я все еще не успокоился.

– Что случилось? – привычно ласково спросила она, проведя рукой по моим волосам. – Ты чем-то расстроен?

Одной рукой она гладила меня по голове, а другой начала расстегивать пуговицы своей рубашки. И снова это же чувство! Меня оторопь взяла. Она спрашивала меня, что случилось, даже проявляла сочувствие... Но в то же время проделывала обычный ежедневный ритуал, будто ничего не случилось!

Я страстно прижался к ее губам, стараясь отогнать от себя эту неприятную мысль, эту ужасную правду.

«Должно быть, мне кажется... – убеждал я себя. – Просто она хочет успокоить меня, утешить, вернуть хорошее расположение духа».

Да... Я почти убедил себя в этом.

Мы лежали рядом на старом диване и смотрели в потолок.

– Люди помешаны на власти, – сказал я. – Они ищут ее во всем, собирают по крупинкам, готовы рисковать жизнью ради минутного торжества. Водитель нарушает правила, чтобы обогнать другую машину и тем самым доказать другому водителю свое превосходство. Хотя бы на миг, потому что у светофора они все снова окажутся рядом. Неудовлетворенные женщины ищут работу, которая позволит им отказывать мужчинам. Это их месть. И они будут держаться за свое место, потому что оно дает власть! Все! Все помешаны на власти!..

– Знаешь... – она вдруг перебила меня, хотя прежде никогда этого не делала. – Мне кажется, у тебя просто слишком много свободного времени Ты слишком много читаешь и слишком много думаешь. То есть вообще это, конечно, хорошо. Но... Сидеть в четырех стенах наедине со всеми этими мыслями, книгами, рассуждениями – так можно с ума сойти! Даже я, просто слушая тебя, потом долго не могу прийти в себя и постоянно думаю: «А каково с этим жить?»

Только теперь я понимаю, что она хотела сказать. Она уже тогда считала меня никчемным и ни на что не годным. А я любил ее. Я готов был за нее жизнь отдать, если бы понадобилось.

– Павел, тебе самого себя жалко? – прервал его Данила.

– Жалко?.. – Павел удивленно вскинул брови. – Ты хочешь сказать, что я себя жалею и поэтому все в моей жизни «не складывается»?! Да?! Это ты хочешь сказать?!

– Нет, я не... – только и успел сказать Данила, но Павел уже его не слышал.

– Да я ненавижу это чувство! – кричал он. – Жалость – это унижение! Жалеют слабых, чтобы показать свою силу! Жалость – это еще один способ проявить власть! Вот я сейчас взорву этот дом! Я себя взорву! И мне не жалко! Не жалко! Слышишь, ты?!

Павел вскочил с дивана и резким движением приставил свою руку с пультом Даниле к самому носу.

– Видишь это?! Мне не жалко! Гнусное, ужасное чувство! Не жалко – ни себя и ни других, никого!

– Павел, разве ты этого не видишь? Ты превратил свою жизнь в Ад, – Данила смотрел ему в лицо и говорил тихо, спокойно, открыто. – Вместо того чтобы видеть в ней свет, ты ищешь тьму. Ищешь, находишь и вытаскиваешь на свет божий, чтобы рассмотреть и насладиться собственным ужасом. Куда бы ни посмотрел, что бы ни взялся оценивать – ты везде видишь картины Ада. Но это твой Ад, Павел. Твой.

Павел вздрогнул, отстранился от Данилы и медленно пошел к окну.

– И чем ты умнее, Павел, – продолжал Данила, – чем тоньше и чем чувствительнее, тем ужаснее твоя жизнь. Ты выворачиваешь ее наизнанку, с жадностью, с восторгом даже. Выворачиваешь и тычешь пальцами в торчащие швы. Словно бы можно было сшить платье, не оставив швов. И словно в них есть что-то плохое. Ты видишь подвох даже там, где его нет. Она машинально ответила: «Я тоже» – в ответ на твои признания. И что, Павел? А если она думала в этот момент о тебе, о твоем будущем, о твоих страданиях?

– Да! – взревел Павел и начал паясничать: – Все только об этом и думают! И она мне об этом говорила всегда! Все думают только обо мне, о моем будущем и о моих страданиях! Конечно! Только об этом. Разумеется! Вне всяких сомнений! И вот ты сидишь здесь и тоже об этом думаешь! Конечно! Так я и поверил! Тьфу!

– Ты уничтожаешь себя, Павел. И мне жалко. Но мне не тебя жалко, ты в жалости моей не нуждаешься, мне твою жизнь жалко. Яркую, страстную жизнь, которой столько дано и которая вся растрачена на разрушение. На саморазрушение...

Павел молчал и свысока смотрел на Данилу.

– Да, – сказал он через минуту. – Моя жизнь превратилась в Ад. Но понимаешь, в чем штука... Я не верю, что твоя жизнь другая. Понимаешь, о чем я? Я не верю, что твоя жизнь – не Ад. Нет. Просто ты уговариваешь себя, придумываешься себе всякие отговорки, объяснения, оправдания. Мол, моя жизнь не Ад, просто бывают разные накладки, а сегодня не самый удачный день, и не все люди так плохи, как хочется о них думать. Ну и так далее. А в остальном все хорошо, все замечательно. Так ты думаешь. Не отпирайся. И если ты не в Аду, Данила, то только потому, что ты живешь не по правде. Вот и все, вот и весь сказ.

– Странно... – протянул Данила.

– Что странно? – Павел зыркнул глазами.

– Только что ты говорил, что у меня в жизни есть чудо, – пожал плечами Данила. – А теперь говоришь, что моя жизнь – Ад.

– Так в этом все и дело! – воскликнул Павел.

– В чем?..

– Ты ходишь по этому Аду в ризе своей Избранности! – Павел выкинул вперед указательный палец, лицо его исказилось и пошло судорогой. – И ты можешь рассуждать – о добре, о зле, о «правильно» и «неправильно». А я живу здесь! Понимаешь?! Я живу в этом Аду, где все ложь и все неправда. И нет света, и даже тьмы нет, потому что кругом пустота. Мыльный пузырь! А ты ходишь по миру и внушаешь людям надежду. Ты сеятель иллюзий. Ложь! Ты Волшебник Изумрудного города – вот кто ты такой! Мастер розовых очков! «Хороший обманщик»... Вот в чем твоя роль – ты не изменяешь этот мир, ты умножаешь его ложь, и оттого она становится страшнее и гаже!

Казалось, в комнате сгущается воздух. Данила закрыл лицо руками.

– Это только твой Ад, Павел. Только твой, – прошептал Данила. – Неужели ничего нельзя сделать?..

– Нет, Данила! Нет! – кричал в ответ Павел. – Это не мой, это наш с тобой Ад! Видишь эту кнопку?! Это наш с тобой Ад! НАШ!

Часть вторая

Павел метался по комнате как раненый зверь, разражаясь грубыми ругательствами и выкрикивая страшные проклятья. Он проклинал Данилу, весь мир и лично Господа Бога. А Данила лишь молча сидел на своем стуле.

Он опустил голову и, казалось, совершенно ушел в себя. О чем он думал в эту минуту? Что чувствовал? «Ты ходишь по миру и внушаешь людям надежду. Ты сеятель иллюзий. Мастер розовых очков!» – сказал ему Павел. Он сказал это грубо, жестоко и безапелляционно. А главное – это было неправдой. Но что за страшный талант – бить больно, в самое незащищенное место и наотмашь. Сказать Даниле такие слова – просто подло. Данила делает то, что должен. И не для себя, а для всех. Без кокетства, щедро и искренне. И у него ведь тоже нет никаких гарантий, никаких преференций или определенности. Его единственное отличие от любого из нас – это невероятная степень ответственности.

Павел выдохся. Остановился, замолчал, открыл ящик письменного стола, достал оттуда приготовленный заранее шприц, и сделал себе инъекцию.

 – Так будет полегче и поспокойнее, – сказал он, ложась на диван.

Мы все время говорили только о ней. Она говорила о себе... О своей работе на радиостанции и обо всем, что с этим связано. «Знаешь, у нас на работе...» «У меня есть знакомый...» «Сегодня к нам на эфир приходил, ты не поверишь...» «Моя подруга...» и так далее. Она называла это «делиться».

В моей жизни, кроме Олеси, ничего не происходило. Во всяком случае, ничего такого, чем можно было бы «поделиться». У меня не было работы, к моим знакомым даже я сам относился без особенного восторга, с известными людьми мне встречаться не доводилось, единственный мой друг умер от передозировки полтора год назад.

Любимой фразой Олеси было: «Ты ничего не понимаешь». Например, она говорила:

– Сегодня Виктор отстранил Лену от прогноза погоды и дорожных сводок. Это так несправедливо. У нее маленький сын, он болеет. Конечно, она не справлялась с работой, надо было взять ей помощницу, сменщицу, но увольнять саму Лену... Это так не по-человечески.

Виктор – это их шеф-редактор. Лена – мать-одиночка. Бездарная журналистка, которая за два года даже по бумажке толком читать не научилась, но ее все жалели.

– По-моему, он поступал очень по-человечески...

Днем, в ожидании Олеси, я читал Ницше «Человеческое, слишком человеческое».

– Будь у него воля преодолеть навязанный всем нам культ жалости, он уволил бы ее давным-давно, – говорил я. – Подумай сама: Лена – паразит. Она живет за счет чужой совести. Более того, ей в голову не приходит принимать вашу добрую волю как дар. Она берет ее как должное. Высшая степень паразитизма. Ты жалеешь ее? А ведь она тебя обирает. Услышав ее блеянье, сотни ваших слушателей переключаются на другую волну. Ваш рейтинг падает, становится меньше рекламы, и в результате тебе нечем платить за квартиру. И тебе некого в этом винить, кроме себя самой – это плата за жалость.

Олеся чуть нахмурилась, как всегда в таких случаях, и, чуть помолчав, сказала:

– Ты ничего не понимаешь. До сих пор Виктора устраивало, как работает Лена и то, что Алла ее заменяет. Но теперь...

Она начала рассказывать длинную историю депрессии Виктора, каким он был до развода, каким стал теперь, почему в нем столько черствости... Все это она говорила с легким раздражением, будто я школьник, не понимающий урока.

– Просто ты не знаешь этих людей и тебе трудно понять, что с ними происходит, – подвела она черту и ласково улыбнулась.

Она словно бы объяснила мне мою «двойку», оправдалась. Мол, я не просто так ее поставила, а потому что это объективная оценка.

– Почему ты всегда говоришь только о внешней стороне событий? – не выдержал я. – Да, возможно, я не знаю именно этих людей. Но поскольку они мало чем отличаются от всех остальных, мы с тобой может поговорить о сути. О сути событий, понимаешь? Ты же всегда просто перечисляешь факты – кто что сказал, кто что сделал!

Олеся чуть помолчала, взяла пульт от телевизора, повертела его в руках, потом просто, словно ничего и не было, – ни ее рассказа, ни моих слов, – спросила:

– Ты хочешь есть?

И переключила канал.

Меня передернуло, взбесило. Она всегда со мной так! Когда ей не нравится, что я говорю, она просто меняет тему. Легко, точь-в-точь как с телевизором.

Я вырвал у нее из рук пульт и швырнул в угол.

– Не смей со мной так! Не смей!..

Она непонимающе захлопала глазами. Потом заплакала. Смотрела на меня не моргая, а по щекам лились слезы. Губы кривились и дрожали. Она силилась улыбнуться, но не могла.

Теперь, после инъекции, Павел говорил медленно. Язык его заплетался. В какие-то моменты его рассказ и вовсе обрывался на полуслове. Павел словно проваливался в свой сон-воспоминание.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил Данила в одну из таких пауз.

– Зачем рассказываю? – удивился он и открыл глаза.

– Да, зачем?

– Просто хочу, чтобы ты знал правду, – вяло и ехидно улыбнулся Павел, выходя из оцепенения. – Как живут обычные, настоящие люди. Не те, которых вы придумываете, а настоящие...

– О настоящих людях, говоришь... – Данила встал и прошелся по комнате. – А я слышу рассказ о человеке, который вознамерился сыграть с Богом в рулетку, а сыграл с самим собой – в русскую... Сыграл и проиграл, но не умер, только поранился. В этом вся правда. Ведь если ты хочешь найти изъяны в другом человеке, ты обязательно их найдешь. А ты хотел. Подлавливал ее...

– А даже если и подлавливал, что с того? – огрызнулся Павел.

– А то... – ответил Данила. – Ты придумал себе «счастливую историю» и надеялся, что все само собой сложится. Счастье упадет на тебя с неба – повстречаешь девушку, и влюбишься в нее, и будешь счастлив. И знаешь, в чем беда? Ты о чуде думал, а не о девушке, поэтому ничего и не получилось. Счастливые истории, Павел, не придумывать надо, а делать. Но как любить по-настоящему, если ты собственной любви боишься?..

– Я боюсь любви? – разозлился тот. – Да я любил ее! Любил!

– Любить и хотеть любить – это разные вещи, Павел. Разные.

– Снова ложь! Одна ложь! – орал Павел.

– Знаешь, – продолжал Данила, не обращая внимания на его выкрики, – можно, наверное, ударить человека. Но если ты бьешь его, зная, что он тебе не ответит, – это удар по самому себе. Ты пострадал, Павел. Сам загнал себя в угол, сам ударил, а виновной назначил Ее. Просто потому что она тебя любит...

– Не любила она меня, нет!

Каждый вечер я ждал Олесю. Когда она придет с работы, примет душ и юркнет ко мне под одеяло.

Однажды она задержалась. Почти на два часа. А когда пришла, я сразу почувствовал, что он нее пахнет алкоголем. Каким-то убийственно дорогим вином. Она хитро улыбнулась, скинула пальто и бросилась мне на шею.

– Представляешь! Мне дали эфир! Я буду вести вечернюю программу! С шести до десяти! Целых четыре часа! Лучшее время! Я так счастлива!

Она смотрела на меня и ждала, что я тоже вспыхну, как электрическая лампочка, и начну охать: «Ох как замечательно, что ты будешь теперь трепаться ни о чем в перерывах между тупыми песенками!» Замечательно! Супер!

– Да? – я отстранил ее и пошел на кухню, бросив через плечо: – Здорово.

Краем глаза я наблюдал за ней. Олеся удивилась. Довольная улыбка еще какое-то время держалась у нее на лице, но уже неуверенно – мелко подрагивала и, казалось, вот-вот осыплется.

– Мне дали эфир, – повторила Олеся. Она, видимо, решила, что я не расслышал или не понял. Но я все слышал, и в моей голове бился один-единственный вопрос: «А как же мы?!»

Впрочем, я не стал его задавать, а она делала вид, что такого вопроса не существует вовсе.

Человеку запрещено быть просто человеком. Он теперь не человек, он – сумма своих достижений. Поэтому, если перед ним стоит выбор – отношения или очередное достижение, – не задумываясь, решает в пользу достижений. Отношения должны подстроится.

– Здорово, – повторил я и включил воду, чтобы вымыть кастрюлю из-под пельменей.

Я надеялся, что она пойдет, оценит мою реакцию, подумает. Поймет... Но нет, она пришла за мной на кухню, раскинув руки – прямо как Христос перед своими овцами!

– Ты не рад за меня? – спросила она удивленно, с печалью и недоумением.

– Рад, – ответил я, намывая уже и так блестящую кастрюлю.

– И это все?

Она смотрела на меня так, словно я нераскаявшийся грешник, который даже не понимает, что он согрешил.

– А что еще? – буркнул я.

Мне приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не разораться.

– Например, поздравить... – нерешительно предложила она. – Сказать, какая я молодец...

– А ты сама этого не знаешь? Обязательно надо, чтобы кто-то это сказал? – усмехнулся я.

Олеся закрыла глаза ладонью и отвернулась, но не заплакала. Она, видимо, судорожно искала какое-то оправдание мне. Придумывала, как бы объяснить себе мое поведение, чтобы все было «ладненько» и «миленько». Она – гений таких объяснений.

– Ладно, – сказала она, и ее голос звучал уже умиротворенно. – Извини... Я должна была как-то по-другому тебе это сказать. Прости.

Меня как огнем обожгло. Я понял, что за объяснение крутится у нее в голове. Она не стала изобретать велосипед. Взяла самую раздутую банальность из женских журналов...

Я повернулся и скрестил руки на груди. Мне было интересно, начнет ли она оправдываться за свою шаблонность. Или создаст внутри своей головы еще какую-нибудь маленькую ложь, которая чудненько объяснит все.

– Думаешь, я не знаю, о чем ты сейчас подумала? – мой голос прозвучал желчно и пронзительно. – Ты стоишь, смотришь на меня и думаешь: «Ну конечно! Какая же я дура! Как же я могла прийти и вот так бестактно сообщить ему о своем успехе! Он ведь безработный, неудачник. Хоть и хорохорится, но внутри не может не переживать из-за этого. Просто со мной не делится. Это слишком больно для его самолюбия. А тут я со своим эфиром. Дура! Дура!» Так ты думаешь? Ведь так? Не отпирайся!..

Она глядела на меня огромными, полными слез глазами и отступала назад, словно боялась, что я ее ударю.

– Да как ты смеешь так обо мне думать?!! – заорал я. – Я раскрывался перед тобой! Молился, чтобы ты начала меня понимать! А ты все это время считала меня идиотом! Тупым неудачником! Озлобленным. Который не может вынести твоего успеха и способен поднять на тебя руку?! Что ты закрываешься?! Что ты плачешь?! Что ты корчишь из себя жертву?! Прекрати играть со мной! Прекрати разыгрывать эту дешевую глянцевую пьеску! Ты небось уже видишь себя героиней идиотского ток-шоу! Рассказываешь о том, как полюбила ни на что не годного мужчину и как позволяла ему над собой издеваться из-за необыкновенной любви к нему! Ты дрянная актриса, Олеся! Ты для этого слишком дрянная актриса!.. Наконец ей стало некуда отступать. Она уперлась спиной в стену.

– Боже, что ты говоришь! – с ужасом прошептала она, глядя на меня со страхом и жалостью. – Послушай себя! Это же бред! Это неправда! Это не ты говоришь!

– Нет, Олеся, – я подошел к ней вплотную и уперся рукой в стену прямо на уровне ее лица, – это говорю я. Познакомься со мной наконец. Это не тот милый мальчик-мечтатель, которого ты себе выдумала. Это я! И я такой! И ты только сейчас это заметила! С кем же ты была все это время?

В этот момент ее слезы иссякли. Она подняла на меня глаза и перестала дрожать. Осторожно протянула руку и погладила меня по щеке. В ее взгляде уже не было страха, а только любовь и беспредельная жалость.

– Нет, – тихо, но уверенно сказала она. – Ты не такой. Не такой, каким хочешь казаться. Ты не злой и не жестокий. Я не знаю, зачем ты говоришь мне все это. Зачем пытаешься сделать больно. Может быть, ты чего-то боишься? Скажи мне. Мы вместе...

– Дура! – резко перебил я Олесю, оттолкнув ее ладонь. – Господи, какая же ты дура!

Я отошел, сел на табуретку, упершись локтями в колени. Мне было интересно, что она предпримет теперь. Как сейчас будет объяснять себе происходящее.

Она дрожала. Ее глаза лихорадочно перебегали с моего лица на окно, потом возвращались, и снова. Она то и дело втягивала воздух, будто хотела что-то сказать, но никак не решалась. Она не могла понять причины... Она даже мысли не допустила, что я тоже человек! Что и у меня есть своя собственная воля, что и я могу совершать свои собственные поступки!

Она все молчала.

– Ты не понимаешь, почему я сержусь? – спросил я почти дружелюбно.

Олеся с радостью уцепилась за эту возможность помириться. И я уверен, подумала, что у меня просто-напросто приступ дурного настроения. Минутная вспышка моей вздорности, не более того. А моя общая раздражительность, разумеется, из-за моей фатальной жизненной неустроенности.

– Нет, – она отвернулась, чтобы вытереть слезы, и скорчила жалкую улыбку, которая выглядела ужасно нелепо на ее заплаканном лице. – Объясни мне... Пожалуйста! Я... я... даже не знаю, что и думать! Если я чем-то...

– Ты, ты, ты! – воскликнул я. – Всегда «ты»! Ты считаешь себя центром мира! Думаешь, что все происходящее как-то связано с тобой! Тебе в голову не приходит отказаться от своего «я» и подумать обо мне! Или хотя бы о нас! Для меня, с тех пор как мы вместе, слова «я» уже не существует! Я думаю и говорю только «мы»!

– Я... я... не понимаю... – пролепетала она едва слышно. – Прости... я не понимаю...

В этот момент у меня иссякли последние душевные силы. Я был опустошен, она выпила меня до самого дна. Ни критиковать, ни остановить эту нелепую пьесу, которую она так мастерски режиссировала, я уже не мог.

– Просто ты не хочешь понять, – устало сказал я.

И тогда я взглянул на нее – такую отстраненную, жалкую, живущую в плену своего эгоцентризма, – взглянул и к своему ужасу понял, что даже такую я ее люблю. Люблю.

– Прости, – хрипло сказал я, целуя ее в щеку. – Прости. Не знаю, как это вышло... Я не хотел говорить тебе всего этого. Мне ужасно больно на тебя кричать. Просто мне хочется, чтобы наши отношения оставались особенными. Не такими, как у большинства людей. Люди ведь только делают вид, что живут друг с другом. Делают вид, что друг друга понимают и слушают. На самом деле каждый сам по себе. Никому нет дела до чувств другого. И я ужасно боюсь этого. Я хочу, чтобы мы были с тобой одним целым. Чтобы все было по-настоящему! Олеся, я тебя так люблю! Мне иногда самому страшно, как сильно я тебя люблю!..

– Господи, Павел, зачем ты мне все это рассказываешь?.. Зачем? – прошептал Данила. – Это же просто невыносимо... Знаешь, если хочешь взорвать эту бомбу – взорви. Не тяни. Это невозможно слушать! Невозможно. Ты говоришь, что Бог – садист. Знаешь, если ты сделан по его Образу и подобию, то это действительно так.

– Защищаешь слабых? – ухмыльнулся Павел. – Сирых и убогих? Ну-ну... Давай. Валяй, Вижу, одного ты не понимаешь, Данила. Она не слабая. Нет. Она мне всю душу вынула, а ты говоришь – слабая. Нет, она не слабая. Нет. Я слабый...

– Ты – слабый, – отозвался Данила.

– И это я только сейчас понял, – продолжал Павел. – Надо было через свою любовь переступить, нужно было заставить себя. Бросить ее нужно было. Сразу, как только понял, что все ее чувства – только ложь, только приторная, просоленная искусственными слезами картинка, надо было бросить. Переступить...

– Через какую любовь? – Данила уставился на Павла с искренним недоумением. – Через какую любовь, Павел? Ты в своем уме?.. Ты же мучил ее! Мучил! О какой любви ты говоришь?! О какой?! Ну неужели же можно так себя обманывать? Так врать себе – разве можно? А слабый ты просто потому, что ты слабый, и не из-за чего другого.

– Не понял... – Павел поднял отяжелевшие веки и с ненавистью посмотрел на Данилу. – Я сильный.

– Да ладно... – раздраженно бросил Данила, встал и прошел к окну, показывая всем своим видом, что не хочет более продолжать этот разговор.

– Нет-нет! – воскликнул Павел. – Это уже даже становится интересно! Я – слабый?! Слабый – «просто потому что я слабый»?! Ты это сказал, да?!

– Да, я это сказал, – ответил Данила и пригвоздил Павла немигающим взглядом. – Я так сказал. И про волю – это все ерунда. Нет в тебе никакой Печати. Нет. И не будет. Просто ты слабый, и все. А теперь хочешь – взрывай свою бомбу ко всем чертям! Взрывай.

– А люди?.. – прищурился Павел. – А люди-то – как? Не жалко тебе людей?

– Паша, – сказал Данила, прислонившись к оконной раме. – Дом пуст.

– Что?! – взвыл Павел. – Как пуст? Никто не выходил из подъезда! Я слежу! Как он может быть пуст?!

– В том-то все и дело, что не выходил. Пожарная лестница – она с той стороны дома, ведь так? – «уточнил» Данила.

– Не знаю, – рассерженно выкрикнул Павел и только в эту секунду спохватился: – Пожарная лестница?! Вы вывели людей через пожарную лестницу?!

– Паша, мы с тобой уже почти два часа говорим, – устало произнес Данила и покачал головой из стороны в сторону. – За все это время ни один человек из подъезда не вышел. Ни один. И не вошел. Это может быть, как ты думаешь? Четырнадцать этажей... И ни одного человека за два часа! Конечно, эвакуировали людей. Спустили вниз и вывели через черный ход. А ты что думал, Гаптен будет ждать, чем тут наши с тобой переговоры увенчаются?.. Павел, у тебя близорукость. Во всем. Понимаешь?! Бли-зо-ру-кость...

Близорукость, – Павел побледнел и непонимающе уставился на Данилу.

– Ты видишь только то, что хочешь видеть. А главного не хочешь понять, не хочешь или боишься. Страшно. Ведь если перестать отмахиваться от главного, если принять всем сердцем то самое важное, что есть у тебя в жизни, то уже нельзя будет жить как прежде. Тебе-прежнему предстоит умереть, а тебе-новому – родиться. Смерть и возрождение. Страшно. И всегда ты, Павел, главное пропускаешь, всегда... Устроил маскарад. И с Олесей – ужасный. И здесь, с этой бомбой. Просто глупо. Детский сад.

– Гадко, – сквозь зубы процедил Павел.

– Что гадко? – от удивления у Данилы взлетели брови.

– Я сказал, что только ты один. Я и ты. А вы все подстроили, вывели людей...

Данила тихо рассмеялся, закрыв лицо руками.

– Павел, мы здесь с тобой – один на один, как ты и хотел. Мы одни. Ты и я. Что еще?.. Ты плачешь?!

Павел плакал. Действительно, он плакал.

– Я думал, ты меня поймешь. Я думал, ты меня поймешь... – шептал он сквозь слезы и бессильно бил себя кулаками по голове. – Ты один... Потому что если не ты, то кто?.. Кто?.. И даже ты, даже ты не понимаешь, ничего не понимаешь... Ничего...

 

C момента того разговора прошло две или три недели. Олеся стала строже одеваться и уходить на работу раньше. Потом я узнал, что ее в самом деле повысили. Она стала программным директором, но не сказала об этом мне. Видимо, по-прежнему думала, что страдает мое самолюбие. Отвратительно. Своей уверенностью в ничтожности моих мыслей и чувств, своей ложью и недоверием она разрывала мою любовь к ней на мелкие клочки.

Однажды вечером она пришла сияющей и, улыбаясь, протянула мне бутылку вина.

– Что за праздник? – спросил я.

– Просто так, – ответила Олеся, продолжая улыбаться и бросать на меня загадочные взгляды.

– Говори, что случилось? – я обнял ее за талию, поднял и закружил.

Она рассмеялась.

– Ну так в чем дело? – я поставил ее и прижал к себе, поправляя выбившиеся из прически пряди волос.

Мы поцеловались, и она сказала, гладя ладонями мое лицо:

– Знаешь, у нас сейчас идет совместная акция с одним телеканалом. Они собираются делать телепроект. Интеллектуальное ток-шоу. У них много вакансий. От ведущего до сценариста. И я подумала, что тебе это может быть интересно. Ты много знаешь о философии, у тебя очень оригинальный взгляд... Ты бы мог попытаться. Я уже говорила с продюсером...

Я отнял ее руки.

– Ты, кажется, говорила, что любишь меня таким, какой я есть, – мои губы сложились в жесткую саркастическую усмешку.

Мне были не нужны ее оправдания. Я наперед знал все, что она скажет. Как она будет уверять в том, что все она делает исключительно ради моего блага. Что думает только обо мне.

И она сказала это. Все. Точь-в-точь. Слово в слово. Как дежавю.

Старательно подбирая слова, Олеся трепетно «оберегала» мое «уязвленное самолюбие».

– Мне, кажется, ты сможешь чувствовать себя увереннее... – нерешительно, словно ступая по тонкому весеннему льду, сказала она. – У тебя... м-м... появятся деньги на те книги, что ты хочешь купить...

– Если мне понадобится какая-нибудь книга, я могу взять ее в Публичной библиотеке, – ответил я с издевкой.

Неужели она не остановится? Неужели и дальше будет вбивать гвоздь за гвоздем в мое сердце?

– Извини, – она глубоко вздохнула, чтобы унять волнение. – Я понимаю, что это совсем не та работа, о которой ты мечтал, но... Но я подумала... Я подумала...

Она не могла найти слов. Ведь если она признается самой себе в истинных причинах своего поступка – образ ее «возлюбленного», который она так тщательно и так долго выкраивала внутри своей головы, с треском разойдется по швам.