Чудо  - Рациональность - Наука - Духовность
Если вам понравился сайт, то поделитесь со своими друзьями этой информацией в социальных сетях, просто нажав на кнопку вашей сети.
 
 

Клуб Исследователь - главная страница

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ - это путь исследователя, постигающего тайны мироздания

 

Библиотека

Библиотека «ОН и ОНА»

ГлавнаяБиблиотека «ОН и ОНА»

 

Гущина

Мужчина и методы его дрессировки

 

Хотите ли вы, милые читательницы, быть всегда неувяда­емыми и обожаемыми; хотите ли вы в самой драматической ситуации сохранить себя Женщиной и... улыбнуться? Если да, то, отправляясь путешествовать по жизни, положите в свою сумочку эту книгу. Уверяем, вы не раз и не два поблагодарите нас за добрый совет.

Сестра моя, не зная твоего имени, возраста, облика, я хочу, чтобы ты была счастлива. Это мужчины делятся на бо­гатых и бедных, на талантливых и без­дарных, на перспективных и безнадеж­ных, на удачливых и невезучих. Мы же делимся на счастливых и нет. Первые — те, кого любят, вторые — те, которых, соответственно, наоборот. Любовь — это единственная истинная профессия женщины. Все прочее — хобби.

О, как мы умеем любить! И как бы великолепно все получалось, когда бы опять-таки не он, этот эгоист с безраз­мерным желудком и рудиментом совес­ти. Этот бархатный лжец, которому плевать на наши преданность и терпе­ние, слезы и ранимость, упреки и проще­ние. Этот троянский конь у ворот нашей судьбы. Короче — мужчина. Он-то и портит всю малину. Но сколько можно! Давно пора (для его же пользы) одерживать над ним постоянные побе­ды. Это не так сложно, как иногда ка­жется.

Мужчина — существо рефлекторное. Дурак он или гений, горожанин или кол­хозник, министр или дворник — его ре­акции в отношениях с прекрасным по­лом одинаковы. Так под молоточком невропатолога подскакивает нога паци­ента, желает он того или нет. Надо только знать, в какую точку бить. Мо­жет, поищем вместе?

Я была любознательным ребенком. С повышенным вниманием к сумрачной и запретной области взрослой любви. Прицельно пролистывались дамские журналы и книги из родительской библиотеки. В десять лет я обнаружила у себя несомненные признаки беремен­ности: тошнота, сонливость, увлечение селедкой. Ме­сячных тоже не было. Еще ни разу. Виновником физио­логического феномена был не местный Гумберт Гумберт и не прыщавый отрок из соседнего подъезда, а Александр Сергеевич Пушкин. Точнее, его “Гаврилиада” с фривольной версией непорочного зачатия в сочетании с нежной привязанностью к дворовым голу­бям и пламенной фантазией. Страшная тайна томила мне душу целый год, до первой менструации, после которой история быстро забылась, оставив по себе незначительную памятку в виде стойкой неприязни к птице мира.

В двенадцать лет я устроила школьную читатель­скую конференцию (разумеется, закрытого типа) по тогда еще машинописной “Технике секса”, тайно изъ­ятой из маминой тумбочки. Рукопись при малиновом зареве ушей досконально проштудировали и единогласно осудили. В общем, я отнюдь не принадлежала к голубоокому сонму херувимов, зацикленных на ка­пусте и аистах.

Тем не менее слово “адюльтер” прибилось к ле­ксикону со значительным опозданием. В пору заму­жества. Думаю, в связи с тем, что для советского общества (по мнению этого общества) супружеская измена была нехарактерна: не разбивались социали­стические любовные лодки о социалистический же быт, а плыли себе по течению погребальной ладьей в це­лости и сохранности с хладными телами супругов на борту.

Вместе с перестройкой влетели в периодику первые ласточки темы. Чуть позднее появились и книги. Но, Боже мой, что извлекала и извлекает из их перевод­ного щебета несчастная растерянная женщина! Инст­рукции по воскрешению из мертвых с помощью при­парок: худей, хорошей, молодей — и он опять навеки твой.

Тонущий соломинке рад. Не так ли, сестра моя? И скачешь под насмешливым взглядом мужа юным слоненком перед утренним телевизором за компанию с гуттаперчевыми звездами аэробики, и отваливаешь баснословные суммы за черное кружевное белье и французский парфюм, чтобы в безумном неглиже и боевой раскраске стыть на пустом ложе, вздрагивая от шорохов на лестничной площадке. А он вернется снова на рассвете. Отстраненный, нездешний, в облаке чужих ароматов и тепла.

Не терзай свою бедную плоть. Она здесь почти ни при чем. С равным успехом новой избранницей может оказаться худышка и пончик, школьница и матрона, куколка и крокодил, в туалетах от кутюр и в застиран­ном платьице. Не здесь зарыта собака.

·                  А где?

·                   Пошли поищем?

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

Странная закономерность: чем благородней и при­личней Божья тварь, тем вернее на штампе прописки адрес — Красная книга. Вот лебеди, к примеру:

и красавцы, и вегетарианцы. А от супружеской вер­ности просто захватывает дух: потерял подружку — и без рассуждений камнем с поднебесья с прощаль­ной песней в клюве. И с не растраченным семенем. Широкий жест, но не рачительный. При таком кад­ровом мотовстве в стаях наверняка преобладают хо­лостяки и старые девы. В итоге — экологическое бан­кротство: самое крупное поголовье сохранилось в фольклоре.

Человек же, существо хлипкое и вредное, оккупи­ровал планету. Это при девятимесячной беременности и долгом младенчестве. Подражай он царственной птице, все закончилось бы на райской паре. Но, на его счастье, взамен клюва, панциря, когтей и аккордности потомства он наделен непобедимым оружи­ем — половой потенцией, которая и не снилась про­чим животным. Кто еще способен плодотворно за­ниматься любовью круглогодично, почти пожизнен­но, в любую погоду, в неволе и на пленэре, на суше и на море, невзирая на климатические условия и С П И Д? Никто.

 

А потому мужская неверность не есть свойство отдельно взятой личности, а равноправный компонент джентльменского набора первичных половых призна­ков. В его фундаменте самый мощный и древний из земных инстинктов — инстинкт сохранения рода, с ко­торым не поспоришь. Которому не прикажешь. Кото­рый не истребишь. Печально, но факт. Соломон имел, если не ошибаюсь, триста жен и наложниц без счета. Плюс Суламифь. Он был мудрецом, сей ветхозавет­ный царь.

Арабы с персами тоже не терялись. Гаремы, оптом и в розницу, передавали по наследству, справедливо полагая, что эликсира жизни на всех жен — и при­шлых, и коренных — хватит. То-то нынче моногамная Европа заметно посмуглела лицом.

Или возьмем Крайний Север. Мамонты вымерли, а чукчи уцелели. Потому как без смущения и шовиниз­ма кладут под бок дорогому гостю супругу, сестру, дочь. Кто приглянулся. А родится ребенок, особенно сын,— полетит вдогонку шустрому пришельцу не пу­ля, не исполнительный лист — а спасибо.

Поэтому, когда однажды на Восьмое марта выпа­дут из мужнина дипломата два одинаковых флакона духов и он объяснит дубль рассеянностью продавца; когда в его очередную командировку ты распахнешь дверь на поздний звонок и обнаружишь за ней свою задумчивую половину в тапочках на босу ногу и с чу­жим мусорным ведром; когда два его приятеля, про­живающих в противоположных концах города, покля­нутся тебе, что накануне он безвылазно находился у них, — расслабься и мысленно повторяй:

“Это инстинкт, суровый, но справедливый. Инстинкт сохранения рода. Благодаря ему существую я. Благодаря ему существует он (подлец). Благодаря ему существует мир. Инстинкт. Великий и могучий, как русский язык. Не будь его, как не впасть в отчаяние при виде того, что творится... Нет, не туда. Еще разок:

инстинкт, инстинкт, сражаться с ним глупо. Избавишь­ся от этого — на месте его появится другой. С тем же самым инстинктом, но с новым набором недо­статков. Где гарантия, что они не окажутся еще хуже? Этот хоть не пьет, не курит, приносит зарплату. Не дерется, не храпит, равнодушен к футболу (нужное — подчеркнуть). А инстинкт — он и есть инстинкт. Что с него возьмешь? Рычаг природы, ее материнский дар...”

·                  Полегчало?

·                  Не очень.

·                  Тогда продолжим?

·                   

МАГИЧЕСКАЯ ЦИФРА “СЕМЬ”

Типичный сюжет: жила себе пара, проглотила в про­мышленных объемах соль, проспала рядом дюжину полярных ночей. Вдруг — гром средь ясного неба:

измена, разрыв, развод. В процессе катаклизма выяс­няется, что возле дышал и двигался совершенно посто­ронний человек, терра инкогнито, мистер Икс из одно­именной оперетты Кальмана, а вовсе не гражданин ________________ (ф., и., о. проставь сама),

которого знаешь как облупленного от киля до клоти­ка: какой температуры и крепости чай предпочитает, в какое время суток и на сколько запирается в избе читальне гальюна, куда прячет заначки. И пойдут охи да ахи: а моего-то словно подменили — откуда что взялось и куда девалось?.. А ведь и впрямь подменили и еще раз подменят немного погодя. Взгляни-ка на эту таблицу (высота планки, семьдесят лет, — не мой произвол. Это библейский срок, от­пущенный человеку на земле. Все, что свыше,— уже милость Божья):

Возраст

Социально-половой статус

до 7 лет

дитя

с 7 до 14

мальчик

с 14 до 21

юноша

с 21 до 28

парень

с 28 до 35

мужчина молодой

с 35 до 42

мужчина как таковой

с 42 до 49

мужчина зрелый

с 49 до 56

мужчина солидный

с 56 до 63

мужчина в возрасте

с 63 до 70

мужчина пожилой

 

Итак, каждые семь лет начинается и заканчивается новый виток. Внутри его миллиметр за миллиметром по крупицам накапливаются изменения. А на финиш­ной прямой срабатывает закон диалектики: скачок — и количество переходит в качество. Вот ковыряет носком ботинка талый снег и несет какую-то околесицу неловкий подросток — щелк! — и юный жаркий муж слизывает капельку пота, упавшую с его лба на твою грудь — щелк! — и самонадеянный любовник после трудов праведных стряхивает пепел десертной сигаре­ты в блюдце, установленное на диафрагме — щелк! — и рядом скептик с олегянковским прищуром — щелк! — ив кресле у телевизора вальяжный зимний кот — щелк! — ив зеркале прихожей лысеющий плейбой, трясущийся над останками потенции, как игрок над последним жетоном — щелк! — и у твоих ног комиссионная рухлядь, наконец-то оценившая прелес­ти домашнего очага.

Не подвержены изменениям лишь данные метрики, отпечатки пальцев и форма ушей. Любовные же вкусы нестойки, как отечественные духи, и та, от которой дуреет неоперенный юнец, не похожа на ту, о которой грезит потрепанный старец. Спрогнозировать типажи, в которые на том или ином этапе воплотится их идеал, а тем более составить универсальный систематический каталог я не берусь. Это зависит от сочетания тысячи условий: ранняя женитьба, хроническое холостячество, триумф или провал сексуального дебюта, приветы от Эдипа, гастрономические пристрастия, “случайный ок­рик, дегтя запах свежий” — все значимо, все влияет, и песчинка и глыба. Принцип калейдоскопа: набор стекляшек один, а узоры, что ни поворот, разные. Ну и замечательно, что на все наши виды и подвиды существуют охотники. Но вернемся к магической циф­ре “семь”. Какие можно сделать выводы из ее су­ществования?

Держи дистанцию! Когда предмет приближен  вплотную, различаются дефекты поверхности, а цель­ный образ теряется. Оболочка с зубной щеткой или вилкой в руке имеет такое же отношение к спрятанной в ней личности, как рентгеновский снимок грудной клетки Мэрилин Монро к ее легендарному бюсту. Поэтому, хоть изредка, отстраняйся на такое расстоя­ние, которое позволяет увидеть друг друга, а не кож­ный эпителий. Скажем, провоцируй ситуации, способ­ные выбить из привычной колеи, заставить действо­вать человека, а не функцию.

Свой день рожденья одна моя знакомая отметила... в магазине элитарного белья. В назначенный час отчас­ти информированный муж ждал ее за рулем авто у подъезда. Она выпорхнула из дверей, запахнутая в шубку и в вечерних туфельках. В примерочной каби­не скинула мех на руки ошарашенного мужа, и оказа­лось, что праздничный наряд состоит из ажурных чу­лок на ногах и серебряной цепочки на шее. В зале тусовался народ, жужжал кассовый аппарат, щебетали отполированные капиталистическим наждаком про­давщицы. В соседние кабины вплывали дамы, оттуда доносились возня, шорох, шелест, высовывалась голая рука с чем-то совершенно грешным, гипюровым: де­вушка, а есть такие же, но без крыльев? Какой-то гражданин, потрясенный мимолетным виденьем, яв­ленным ему в щель занавеса, приклеился к полу, но муж полоснул по нему кинжальным взором горца, и вуаерист испарился.

К третьему комплекту джигит расслабился и вошел во вкус: с глянцевой обложки зеркал манила, ему улыбалась утянутая в средневековые корсеты, закутан­ная в пенные пеньюары, в бордельных кружевах, в нимфеточной комбинации галлюцинация не галлюци­нация (пощупал объемное изображение— шевельну­лось, откликнулось — не галлюцинация). Магазинного ассортимента хватило на двухчасовое стриптиз-шоу. Сумма на чеке вдвое превышала начальный спонсорский замысел. Обратную дорогу машина одолела с хайвейной скоростью. Утром подруга без сожаления мечтательно спустила батистовые обрывки в мусоро­провод. Засыпая, муж пообещал возместить нанесен­ный ущерб. И возместил.

Другая не дрогнувшей рукой обезглавила дачный розарий, ее возлюбленное детище, предмет неусыпных забот и треволнений. От автостоянки до дома она шла против обыкновения пешком в утраченном в век спидо­метра и секундной стрелки облачном темпе, и не было ни одного прохожего, который не задержал бы удив­ленный взгляд на пурпурной охапке и ее обладательни­це. И гордом спутнике. Дома она зажгла в ванной свечи, легла в воду и из-под опущенных ресниц наблю­дала, как из пальцев мужа слетали на воду стаи карми­новых бабочек, покрывая собой акваторию, преобра­жая отечественного сантехнического монстра в культо­вую купальню, откуда выходят матовые жрицы, не стряхивая с тела закатные раковины, чтобы отдаться на леопардовых шкурах отчаянным смельчакам.

Третья уговорила мужа сделать у профессиональ­ного фотографа цикл фотографий ню. И когда он в течение нескольких вечеров наблюдал из-за плеча художника за моделью — в его зрачках блуждали те самые флибустьерские огни.

Что придумаешь ты? А кто ж его знает! Фанта­зируй сама.

 

За год до и год после нового рубежа будь начеку. Это не означает, что необходимо нанимать сыскного агента, приковывать его (мужа, разумеется, а не детектива) к ба­тарее парового отопления, доводить до белого каления ночными допросами. Это прямой путь на любом отрез­ке: тебе — к психиатру, ему — в чужие объятия. Просто почаще смотри в зеркало, в его глаза и (на цыпочках) в записную книжку. Кстати, перемены в почерке — вер­ный симптом каких-то внутренних процессов.

Сама веди дневник юного натуралиста, лаконич­ный, но емкий: время вечернего возвращения, круг чтения, внезапные хобби, необычные суждения, нюан­сы отношения к тебе в дружеских компаниях, график интимного общения. Когда записи обретут календар­ную весомость, их анализ может одарить тебя неожи­данными откровениями.

Лучше, если возраст избранника в момент встречи или заключения брачного союза будет совпадать с фи­нальной или стартовой фазой витка. Для подстрахов­ки. Твоему-то сколько годков?

·                  Тысячный миновал. Как христианству на Руси.

·                  Это как?

·                  А у него что ни юбка — новый виток.

·                  Сочувствую...

·                   

НОЧИ БЕЗУМНЫЕ

В моем детсаду жила белка. У нее была каторжная доля. Опыт общения хозяев с фауной ограничивался мультзверьем и навек пришибленными призраками гастрольных зоопарков. К рыжей красотке относились не трепетней, чем к заводной игрушке. От бесцеремон­ных бесконечных посягательств она спасалась бегст­вом. Бешеной центрифугой крутилось колесо с рас­пластанным боа внутри. Но сколько, спрошу я вас, можно его вертеть? Хоронили ее пышно, под кустом черемухи, в обувной коробке, перевитой черной лен­той. Тогда впервые в исполнении молоденьких вос­питательниц я услышала и запомнила скорбный текст и мелодию: “Замучен тяжелой неволей...”

А вот ты, сестра моя, после дневного колесования готовишься ко сну. Глаза слипаются, ноги гудят, плоть жаждет одного — отдыха. Какая, к черту, лю­бовь! А он уже мостится. Препираться дольше и нуд­нее — на! Техника отработана, усилия сведены до ми­нимума. Так режут хлеб, набирают родительский но­мер, водят по щеке электробритвой. Машинально и безошибочно. Без вдохновенных прелюдий, без золо­того дождя поцелуев. Заводская столовка: покидали куски прямо в желудок, залили жидким чаем, тарелки на мойку — и привет! А ведь были, были иные време­на! Молочные реки, кисельные берега, вбитая в щель раскладного дивана простыня. В какой песок все ушло?

В кино вы уже не рветесь на последний ряд для поцелуев, пальцы не торопятся переплестись. Что го­ворить, когда из постели поцелуи изъяты и из всей жемчужной россыпи закатился за подушку заключи­тельный чмок. А ведь древние посвящали этому сла­достному действу трактаты. Конечно, когда двое в многолетнем контакте, сохранить желание — вир­туозное искусство. И владеть им должна ты. Потому что и ныне, и присно, и во веки веков держательница огня — женщина.

 

Помнишь начало “Улицы Данте” Бабеля, дорогой моему сердцу вещицы? “От пяти до семи гостиница наша отель Дантон поднималась на воздух от стонов любви. В номерах орудовали мастера. Приехав во Францию с убеждением, что народ ее обессилел, я не­мало подивился этим трудам. У нас женщину не до­водят до такого накала, далеко нет”. Итак, с пяти до семи... Мудрое решение: деловые заботы уже позади, а порох в пороховницах еще есть. Любовь освежит и встряхнет, на остаток вечера гарантировано настрое­ние и аппетит к жизни.

Ты возразишь: мы не в Париже, нумера дороги, а на кладбищенских санметрах родового гнезда не очень-то разгуляешься. Не запереться же ни с того ни с сего от детей и близких родственников в спальне или дуэтом — в туалете! Но, черт побери, выкраиваются как-то и время, и место для подпольных утех адюль­тера. А ты (руки по швам, ноги на ширине плеч) загнана вместе со штампом на сорочке в тесный чулан ночи, где ни вздохнуть, ни охнуть, откуда мышкой в ванну заглушать ладонями гонг струи.

Какая славная традиция — отдельные спальни арис­тократов. Он навещает ее, лишь когда хочет. Не только прикосновение, но звук шагов, скрип открываемой две­ри (хотя с чего бы аристократическим дверям скрипеть?) обретают эротическую окраску. У тебя нет отдельной спальни? Так пусть хотя бы супружеское общее ложе будет сколь допустимо широким, а одеяла разными. Своди до минимума бесцельное трение друг о друга.

Не переодевайся при нем, если это не заигрывание. Не шастай по квартире в неглиже и не жалей денег на дорогое белье, пеньюары, пижамы.

 

Устраивай ежемесячные разгрузочные дни (период месячных плюс неделя опасного периода) для эмоци­ональной встряски. Предлоги вполне благовидные, не то что “устала, намоталась, и вообще, шел бы ты лесом”.

А отдаешься — отдавайся, не халтурь: аравийский скакун, соловьиный гром, а не лягушачий трупик под гальваническим током.

·                  Боюсь, не выйдет.

·                  Почему?

·                  Наверное, фригидна.

·                  А на кой он тогда тебе вообще нужен?

·                  Стра-а-ашно... одной-то.

 

РЕПЛИКА ИЗ-ЗА БАРЬЕРА (1)

Не пора ли пообщаться и с главным виновником собы­тий? Не объективности ради, а ракурса для?.. Ишь ты, уже материализовался! Устроился по-хозяйски в крес­ле, смакует кофе (мелкий помол, медленный огонь, чуть корицы и не доводить до кипенья), активно опус­тошает шоколадные гнезда, предпочитает мой “Ротманс” своему “Родопи”, шевелит большим пальцем в дырке носка и уже что-то вещает. Эй, на пульте, звук, пожалуйста!

·                  ...лично посадил ее в самолет, убедился, что он благополучно взял курс на Анапу, помассировал затек­ший затылок, повернулся им к летному полю и вдруг обнаружил (мама дорогая!) — мир битком набит ко­ленками, попками, плечиками и так далее. И вся эта масса колышется, пульсирует, увлажняется, сигнализирует. Ройся, щупай, выбирай. Как в “Секонд хенде”, любой размер, колор, фасон, охапками, на вес и — практически задаром. Это прежде, когда секс в стране отсутствовал, оперативно снимались только шлюхи и декабристки. Первая или обворует, или наградит, а то и обеспечит комплексное обслуживание. Вторая, что значительно хлопотней, сразу примется любить до гробовой доски и жертвовать жизнью. Теперь да­мы, слава демократии, сориентированы правильно. Иностранцы удивляются: на экране — сплошные про­кладки между депутатами. У вас что, интересуются, течка есть основная экономическая проблема? А то! Почти столетие продержали на голодном пайке, и ко­го — русскую бабу, которая коня на скаку, белку влёт, белье в проруби, товарняк из Турции без лифта на девятый этаж. Греки, итальянцы, испанцы — темпе­раментный народ, после курортного сезона теперь ин­тенсивно кушают сметану. Для регенерации. А новый сексуальный сорт— деловые леди! Это же клубника со сливками: ей деньги не нужны — она их сама до­бывает, вздохи на скамейке — тоже (плотный график). Ей нужен жизненный тонус и отсутствие застоя в об­ласти малого таза. Кстати, ты не в курсе, где он находится?

·                  Под ванной.

·                  Небось с носками прошлогоднего засола? Моя мариванна такая же.

И визави уже аргументированно подвигал неоде­тым пальцем.

·                  Носков там нет. Поскольку это сверхинтимный инвентарь. Вроде упомянутых прокладок. Вы с ними и расстаетесь в последнюю очередь. А то и вовсе не

       расстаетесь. Как на медосмотре. Всегда хотела           узнать — почему?

·                  Мало ли что под ними окажется...

·                   Обычно под ними оказываются ноги.

·                  По-разному случается...

·                  К тебе муж никогда не возвращался, как Золушка, об одном башмачке? А со мной бывало: чужая территория, полуголая барышня в академических позах, покачивает, потряхивает. Вре­мя давит на газ, в мозгах лихорадочный поиск алиби (заглох в сотый раз мотор, подвернулась халтура, взятие Бастилии, сердечный приступ, нашествие татар, лифт застрял, холерный карантин) и тут — бах! — пропажа. Искать и некогда, и бесполезно. Носки, они и есть носки, это, извиняюсь за жизненную метафору, не член — куда засунул, оттуда и вынул. Это организ­мы с маниакальным синдромом непарности. Чуть за­зевался   и получи вдовый экземпляр. Мой лич­ный рекорд — двадцать один некомплектный предмет. Очко.

·                  Попробуй носить, как детские варежки. На ре­зинке.

·                  А ты — использовать прокладки вместо стелек в сырую погоду и при насморке в качестве носового платка. Но, пожалуйста, не запихивай их в карман к любовнику. Это дурной тон!

·                  Тебя жена что обыскивала?

·                  И обнюхивала. Тапочки свои изнутри припудри­вала на предмет отпечатков, окурки исследовала в му­сорном ведре   мой ли сорт, нет ли помады. Купила телефон с определителем. Названивала по незнакомым ей номерам: кто, зачем, по какому вопро­су. Людей смешит, меня позорит, на просьбы и замечания не реагирует. Пришлось применить оператив­ные меры.

Она у меня всегда была с мистическим приветом. В пубертатном возрасте, когда сверстницы заводят песенники с дворовыми хитами, ну знаешь — сверкают финки крутой жиганской любви, высокомерный кра­савчик скитается по свету, а потом возвращается к от­вергнутой скромнице, “только Таня замужем уже-е-е...”. Так вот, моя — собирала эпитафии. Натурально, спи­сывала с надгробий. Студенткой в сессию вешала на шею обмылок от покойника. Личная библиотека — сплошные вампиры, суккубы и Стивен Кинг. Я и ор­ганизовал цикл звонков из морга, конторы ритуаль­ных услуг и с кладбища. Думал слегка охладить. А она всерьез затуманилась. Талисман опять нацепила: ста­рый ли откопала, свежим ли разжилась? Свечки жжет с утра до ночи. Квартира чем-то потусторонним про­пахла: ладан — не ладан, нафталин — не нафталин. Демониаду свою в макулатуру сдала.

Как-то открыл тетрадь с кулинарными рецепта­ми — и волосы дыбом: “Достань мочу субъекта, купи, не торгуясь, яйцо. На толстом конце сделай дырочку и выпусти белок. Наполни яйцо мочой и запечатай девственным пергаментом. Когда яйцо начнет гнить, обидчик начнет желтеть и умирать в течение года”. И еще — “сними с подошвы мозоль, высуши, разотри и сыпь неверному мужу в пищу и воду”. Ничего себе ириска? Я перестал дома пить, есть и справлять нужду. Взгляд у жены сделался вовсе угарным, а на дне затле­ли безумные угольки. Она начала икать во сне. Я дос­тал талончик к дорогому психиатру. Тот взял стольник (валютой) и прописал валерьянку. Мне. У бабульки,которую жена посетила самостоятельно, такса за ви­зит была та же, но деревянными.

“Это,— диагностировала она,— хулиганит родной мертвец. Он и мужу внушает срамные думки, и тебя нервирует. Надо его утихомирить.

 Способ один — в полнолунье отправляйся к нему на кладбище. У ворот разденься и до самой могилы пяться задом. Набе­ри с изголовья земли (не перепутай — крест ставится в ногах) и без оглядки дуй назад. Высыпь землю под порог и живи себе дальше как новенькая”.

Из близлежащих покойников по жениной линии у нас только дядька Федор Петрович. Замечу к слову, что такой мог без спросу эксгумироваться на поиски глаза. У него при жизни левый глаз был искусствен­ным. Настоящего лишил в войну колхозный бык, ког­да обнаружил в своих яслях вместо сена пьяного Пет­ровича. После победы бык реинкарнировался в немца, а рог — в оккупационный штык. Идеологизированную историю своего ослепления дядя Федя повторял без устали: красным следопытам, буфетчицам, райсобесовским дамам и даже одному западногерманскому режиссеру, который решил пройти отцовским маршру­том, но с кинокамерой, пацифистским пафосом и оте­чественной съемочной бригадой. Последнее было ошибкой. По возвращении после интенсивного курса в клинике неврозов он сменил политическую ориента­цию и выпустил ленту “Так ли мы были не правы?”.

Так вот, обычно в финале своего героического по­вествования дядя Федя выковыривал протез из глаз­ницы и протягивал на ладони для освидетельствова­ния. Разумеется, однажды его сокровище сперли. Ка­жется, в медвытрезвителе. Старик наотрез запил, по ошибке хлебнул метилового спирту, ослеп на второй глаз и помер.

К этому семейному Гомеру и поперлась в ближай­шее полнолунье моя дура. Согласно инструкции оголи­лась и начала пятиться. Пятилась, пятилась, пока не ухнула в свежевырытую яму. Утром привезли закон­ного жильца — а место занято. Нормальный человек от такого приключения рехнулся бы. А моя наоборот, уравновесилась. Только к телефону теперь не подхо­дит. Никогда. Что способствовало заметному оздо­ровлению климата в семье и за ее пределами.

·                  Зачем ты женился на этой бедной женщине?

·                  А ту все равно б увели.

·                  Какую — ту?

·                  Ту... ту... ту-ду-ту-ду-ту-ту... Может, лучше по­танцуем?

·                   

КАК Я ДОВЕРЯЛАСЬ ТЕБЕ

На кухне — кавардак. Пустая коньячная бутылка и полная до краев пепельница. Сводный хор телевизора, радио и телефона. Световая иллюминация. Сквозняк всасывает в балконную дверь и выплевывает назад штору. А тебя нет. Ты ловишь мотор, чтобы мчаться к друзьям, к врагам, к черту на кулички, куда угодно. Потому что невмоготу, потому что это все-таки случи­лось. Надо же, еще вчера ты уверяла ушлую приятель­ницу в крепости семейных уз и незапятнанности суп­ружеских простыней. А она щурилась на тебя сквозь сигаретный дым и кофейный парок с ехидцей: мол, пой, ласточка, пой, знаю я их, все одинаковые, и твой никак не исключение. Чуть не разругались вдрызг. да после еще (ах, дура, дура) плакалась ему, и он успокаивал. А сам — уже...

К черту на кулички такси не повезет, к врагам, слегка взбодренная скоростью, не поедешь сама. Подруги... Да уж эти мне подруги! Они-то таиться не станут.

И камнепадом посылаются на твою перманентную головушку открытия: оказывается — не впервой, ока­зывается и раньше. А ты не ведала ни сном, ни духом, и хваленая женская интуиция молчала. Да и с чего ей бить тревогу, когда он со службы по секундомеру, в койку с энтузиазмом. Не подкопаешься, не придирешься. Ангел да и только. Без крыльев, зато с...

Ах ты подраненная моя лебедушка! Ну будет, бу­дет, успокойся. Давай умоемся, выпьем медленными глотками стакан холодной воды и попробуем разо­браться. Это ночью все кошки серы, а днем они очень даже всякие.

Спринт или случайная связь. Не грозит никакими осложнениями и последствиями, кроме разве венери­ных недугов. Если мужскую плоть и душу изобразить в виде двух линий, то получатся параллельные прямые. А они, как ты помнишь из школьного курса геометрии, на малом пространстве не пересекаются. Ни по Лоба­чевскому, ни по Евклиду.

Близость здесь сродни эпилептическому припадку:

закончился — и никаких воспоминаний, кроме некото­рой физической разбитости. Или смахивает на онанистический акт, где у разовой партнерши незавидная роль вспомогательного инструмента, о судьбе и переживаниях которого пекутся не больше чем о пустой таре в кустах у подворотни Слабое эхо докатывается порой до законной спальни лишь в виде беспричин­ного всплеска нежности Не из-за скрытых угрызений совести Их нет и впомине Просто первые пробы редко бывают удачными, они скорее ранят мужское тщеславие, чем тешат его А тут ты — такая освоенная и понятливая Выигрышное сравнение, целиком в твою пользу И объективно данный тип измены в малых (ну очень малых) дозах даже полезен

Для мужского организма этот краткий рывок в ку­сты на короткой стоянке международного рейсового автобуса просто необходим Это что-то вроде аптекар­ских пиявок, которые отсасывали у наших дедушек дурную застойную кровь. В рассудительном обществе для такой прочистки физики и существуют публичные дома с медицинским контролем, тренированным пер­соналом, полицейским патронажем для профилактики криминогенное™, гарантией сохранения инкогнито клиента Заглянул на красный огонек почтенный отец семейства, быстренько и квалифицированно обслужился — и назад, к жене и детям. Ни тебе антисанитарии, ни прочих сюрпризов и ловушек

Источник повышенной опасности здесь   ты сама с уникальной женской способностью раздувать миро­вой пожар из сигаретной искры. Поэтому ради соб­ственного душевного спокойствия не прилетай ночным рейсом без предупредительной телеграммы, не рвись в чужую квартиру после звонка анонимного доброже­лателя, не проводи политику жесткого контроля

Одна дама, страдавшая ревностью в особо крупных размерах, с порога требовала у припозднившегося супругa предъявить орудие любви Легкое покраснение грозило полновесной сценой, хотя в ту пору совесть супруга была. чиста, как слеза младенца Когда же впрямь завелась подруга, способ ревизии стал поводом для веселого ритуала по приданию жезлу жизни монашеского облика

Правда, есть опасность, что дегустаторство превра­тится в профессию. Ну, тогда либо смирись, либо спасайся бегством. Бороться с каждой свежей пасси­ей   все равно что рубить голову дракону, на месте отсеченной вырастут три новых. Да и при чем тут они, когда дымится у него. Бром в чай тоже не выход. Как правило, бактерия донжуанства — глубоко запрятан­ный комплекс неполноценности сексуальное фиаско на заре туманной юности, физические дефекты, загнанная в подкорку застенчивость и т д. заставляют рьяно пополнять список любовных побед как доказательство своего суперменства

Астрономическое число любовниц Элвиса Пресли всего лишь следствие его сверхскоростного спуска Легенда рок-н-ролла страдал молниеносной поллюци­ей. При разовом контакте этот конфуз можно объяс­нить гиперсексапильностью партнерши, долгим репе­тиционным постом, кратким промежутком между вы­ходами на сцену, за который надо “давай-давай, детка, мне некогда”. При повторном контакте такая аргумен­тация уже не сработает. Вот и полнился донжуанский список со скоростью семяизвержения его создателя, что при несметном количестве фанаток было совсем несложно. А заодно создавался миф о гигантской по­тенции и сексуальной ненасытности

Что ты можешь? Аккуратно и бережно отыскать болевой узел и попытаться его развязать. Удастся твое счастье, хоть и не гарантированное.

Марафон или хронический роман. Обычно служеб­ный. Обычно партнерша замужем или разведена. При­чем семейный опыт таков, что сыта по горло и не рвется из дублеров в основной состав. Это обеспечива­ет ровное течение связи, без водоворотов и воронок. С обоюдного согласия за ней закреплена автономная территория, границы которой на замке.

Такая связь тянется годами, не пересекаясь с цент­ральной веткой. Это почти второй брак. Внутри муж­чины они сосуществуют по принципу телепрограмм. Нажал первую кнопку — и на экране покачивается коброй чья-то голова, грозя исцелить от всех мыс­лимых недугов. Погрузил палец в соседнюю — и голо­ногая мисс манит ручкой из призового автомобиля с откидным сиденьем. Там своя свадьба, тут своя свадьба. Жених один, но тренированный: имен не пута­ет, во сне не проговорится. Штирлиц.

Постельные сигналы марафона запеленговываются в начале дистанции. Это, например, резкие перепады настроения. Он либо набрасывается на тебя африкан­ским львом, и вы с диваном только попискиваете от изумления и натиска, либо манипулирует тобой с хо­лодной бестрепетностью гинеколога. В первом случае увертюрой к вспышке страсти может служить вспышка ретроспективной ревности. Эксгумируются захоронен­ные в девичьих архивах флирты и симпатии, да и по закоулкам сегодняшнего дня шарит фонарик — нет ли какой интрижки. Постфактум коитуса возможен при­ступ раздражительности.

 

Обе крайности лишь отсвет, проекция закулисных отношений с той, другой. В первой распаляет аналог. Рога чужого мужа прикладываются к собственной голове. Вдобавок незримое присутствие третьей, но не лишней, создает иллюзию шведской тройки. Причина другой крайности — неумение симулировать голод при сытости.

Хуже нет, когда хронический роман вдруг всплыва­ет на поверхность. Не для него — для тебя.

Редкая женщина удержится от слез, скандалов, раз­борок, всего того, что способно разрушить не только треснувшие, но и самые великолепные отношения меж­ду мужчиной и женщиной, причем очень быстро раз­рушить. В результате равновесие теряется, весы резко кренятся влево: в десяти случаях из одиннадцати муж­чина примет сторону атакуемой половины. Они не выносят направленной на них агрессии, особенно жен­ской. Связь обретет второе дыхание, и для законного союза оно может оказаться смертоносным или же будет инсценирован мнимый разрыв до первых же благоприятных обстоятельств, которые не заставят се­бя долго ждать. В итоге у тебя — седые волосы, деп­рессия и апатия, у них — свидания, насыщенные и пря­ные из-за наркотической угрозы разоблачения.

Курсовка или отпускной роман санаторно-курортного пошива. Я не поклонница этого жанра, но и не противница. Вообще за самую плохонькую ширпотребовскую любовь отдам без колебаний всю нена­висть мира — и праведную, и неправедную.

Легионы почитателей курсовки заставляют при­знать за ней некий магнетизм. Как же, как же — лазур­ные волны, белые пароходы, шампанское “Брют” под виноград “изабелла”, “утомленное солнце нежно с морем прощалось ”, ночные купания, пятнистые от вдавленной гальки лопатки подруги. В портмоне пух­лая пачка купюр между обручальным кольцом и об­ратным билетом. Никаких тебе долгов. Ни служебных ни супружеских. А главное, никто не окликнет, не опознает, не донесет Покой и воля.

Большинство отпускных связей бурные и краткие как тропический ливень. До вагонной подножки. С пер­выми тактами колес запрыгнет сердцеед на свою верх­нюю полку, потянется, игриво хмыкнет — и сомкнется бархатный занавес. А утром ступит на родной перрон в объятия чад и домочадцев безупречный семьянин с сувенирным крабом, групповым снимком потока и индивидуальным по щиколотку в сероватой пене

Но случаются и проколы. Не у матерых морских волков, а у дилетантов. Это учителя, итээровцы и про­чая прослоечная мелкота с придушенным, но не окон­чательно добитым воображением, со смутной догад­кой о своей обкраденности. И вдруг фиеста, магнолии и медузы, и она — продолжение и порождение этого праздника. Ничем не обремененная, легкомысленная, обольстительная, выспавшаяся. Нереида, сирена, сказ­ка братьев Гримм. И пьянеют от первого же глотка свободы. “Воздержание — вещь опасная”, — заметил как-то Остап Ибрагимович Бендер и был снова прав

На второй день они знакомятся, на десятый объ­ясняются, на двадцать четвертый вынесен вердикт подать друг другу руки   и в дальний путь на долгие года Сестра моя, если твоя половина выкинул такой номер, не ныряй в омут депрессии, не вышвыривай его чемоданы в лестничный пролет. Со взрослыми дядями приключаются детские болезни левизны типа кори или ветрянки. Побредит, потемпературит и очнется. Пото­му что в уездном городке нереиды та же хрущевка с укомплектованным штатом родни, тот же халатик на спинке стула, те же непролазные будни. А на будущее занеси на скрижали: длительный отдых только вместе. Не искушай его без нужды...

Солнечный удар или просто любовь. Я не стану описы­вать ее симптомы. Они известны. Единственное, чем ты в состоянии здесь себе помочь, это набраться мужества и не сокращать свою жизнь, перечеркивая прошлое, не превращать бракоразводный процесс в кошмар, после которого позади только пепел и руины.

РЕПЛИКА ИЗ-ЗА БАРЬЕРА (2)

Я знал единственного серафима, который от вручения аттестата до пенсионной книжки хотел и имел исклю­чительно свою жену. Она действительно была восхити­тельным созданием- шпильки вытащит, головой трях­нет, на грифе бант, капроновые струны   “в черно-красном своем будет петь для меня моя. Дали, в черно-белом своем преклоню перед нею главу”. В этом месте он всегда опускался на колено и целовал ей ручку. Доцеловал до эпохальной годовщины и развелся. Ско­ропостижно, по-инфарктному, раз — и навечно свобо­ден. Нет, там не было никаких старческих безумств типа сонной, как лемуры, студентки, племянницы из Могилева, традиционной медсестры. Но как-то в лет­нем трамвае, не удержав равновесия, ткнулся на секун­ду носом в чью-то открытую шею. “Шея, — цити­рую, — была женской, прохладной, с запахом незнако­мых духов и еще чего-то тайного, ночного, невыветренного. И я вдруг понял, что был обманут, что был обделен, что был обворован”. Конец цитаты. Теперь живет отшельником и мизантропом. А что толку? Поезд уже ушел.

Фридрих прав, человечество создало институт бра­ка не для сексуального баловства: дети и совместное хозяйство. Теперь спутали грешное с праведным и еще обижаются. Ну не могу, не могу я добровольно приго­ворить себя к пожизненному заключению в одних объ­ятиях только за то, что когда-то возжелал это тело чуть сильнее остальных. Слишком суровая кара. А она требует.

Очнись, милая — тебе не раскрутить землю в об­ратную сторону. Нет, не очнется. Конечности ледяные, глаза подернуты куриной пленкой, дышит — не ды­шит, — нашатырем не пробовали? — дернулась, зары­дала, побежала топиться.— Дорогая, купи на обрат­ном пути хлеба, а то из-за этой гражданской войны алой и белой роз в доме разруха и запустение. Кстати, знаешь, чем она кончилась? Обе завяли.

Пока моя бедная Лиза ищет пруд, могу перечис­лить несколько классических женских ошибок в ситу­ации семейного землетрясения. Загибай пальцы.

1.  Эксперименты с внешностью. То месяцами не вытряхнешь из халата, ноги небритые, волосы посечен­ные, нижнее белье от москвошвея. Гром грянул, зер­кало треснуло, и с низкого старта на эстафету по полной программе: куафер, визажист, косметолог, ветпевой рынок. Возвращаешься — а в квартире чужая тетка, незнакомая и неинтересная.

Лично я ближе всего был к разводу, когда жена сменила родной хвостик на стильную стрижку и вы­щипала брови. Это не омолодило (никуда ты возраст по утрам не спрячешь, хоть в холодильнике ночуй), а испортило. Другой овал, другое выражение лица, все, что еще трогало сердце, милые, знакомые чер­точки, приметы — стерлись, пропали: ты что, мать, совсем спятила?

В результате вместо запланированного ею эроти­ческого взрыва — обратный эффект: круглосуточное раздражение и охлаждение. Может, еще пластическую операцию сделаешь? Форму носа изменишь, а заодно и пол. Вот все проблемы и решатся: будем на пару по бабам бегать. Представь, что Мона Лиза к очередному сеансу организовала себе соболиные брови и челку до этих самых бровей. Куда б послал ее вместе с челкой и бровями ренессансный гений? Ну, примерно... С ге­ниями шутки плохи, чуть что не по их — обои без спросу переклеили, чаркой обнесли, денег в долг не дали, собака облаяла, — сядут за стол, запалят черную свечку и сочинят что-нибудь такое, от чего у смирного народа махом снесет крышу и из черного облака этой — как ее? — пассионарности хлынет на беззащит­ные макушки радиоактивный дождь.

Жило-было себе спокойное племя, пасло скот, се­яло озимые, дети — в люльках, дым над трубой, со­ловьи — в кустах, падают яблоки, встает солнышко, пахнет сдобой и гречишным медом. Вдруг трехпалый свист — и избы заколочены, хлеба горят, пули свищут.    Хруст, хрип, храп — утром очухались, глаза протерли, глянули окрест: е-мое — неподвижный коршун над черной землей и ни страны, ни века. Точно и не было. Как, почему? Никто не в курсе. А гений прикинется чайником и кипит себе на плите. Выключи его, по­жалуйста.

Волосы у жены через полгода отрасли, и я к ней вернулся. Фокус в том, что меняться-то надо, но без резких движений. Очень порционно, пядь за пядью, прядь за прядью. Чтоб не испугался, не насторожил­ся — чего это она? Корректным карандашиком, бе­личьей кистью, шепотом, штрихом, обертоном. И на­чинать надо после медового месяца, а не перед визи­том к адвокату.

2.  Сексуальные буря и натиск. У каждой стабиль­ной пары потихоньку складывается свой стиль, своя постельная пластика, свой алгоритм. Почти исчезает импровизация, но ее отсутствие вполне заменяют син­хрон и каллиграфичность совместного почерка. Неиз­бежную монотонность ничем не исправить, а уж вне­запным сексуальным остервенением и подавно. Откуда этот пыл, этот внезапный аппетит? Где они были, когда я просил, требовал, грозил, занозил ладони о твое одеревеневшее тело?

Теперь у меня все в порядке. Я хочу тебя ровно столько, сколько ты мне обычно позволяла. Раньше мне этого было мало, теперь вполне достаточно. Что же ты расстраиваешься? Странный вы народ, женщи­ны: упорно добиваетесь чего-то, а добившись, тут же требуете обратного. Зачем ты изображаешь из себя чиччолину, когда тело шелестит обидой, а веки вон как стиснуты, словно в тебя вставляют расширители? Меня-же не обманешь ни искусственными стонами, ни сумасшедшим аллюром.

3 Сеансы ностальгии. С пыльных антресолей, из архивных дебрей добываются пожухлые письма, пиг­ментированные снимки и предлагается турне по свя­тым местам: ты помнишь, Алеша, вот здесь, видишь, v тебя джинсы изолентой заклеены. Это мы с тобой в Сочи, на гору полезли, заблудились, продирались через ежевику. — Что, дорогая? Конечно, помню... еще мело, мело во все концы, во все, понимаешь ли, преде­лы. Я ничего не перепутал. Был июнь. Мела метель. Тополиная, разумеется. И как в юности вдруг вы уроните пух (ну и рифма — “вдруг — пух”!) на ресницы и плечи подруг, которых у тебя, как в Иванове ткачих. Пух повсюду, в волосах, во рту, в носу, все чихают, слезятся, чешутся. Вредное дерево, хуже анчара. Там все по-честному: ты его не трогаешь — оно тебя. Еще из плодов помаду на экспорт делают. Ты, случай­но, не ею пользуешься? Больно цвет какой-то ядовитый.

В итоге сентиментальная прогулка в летних сумер­ках былого завершается кружением снимков и рыдань­ями в ванной. Никто ни над кем не издевается. Ты ж не разбиваешь плеер за то, что он не фотографирует, а фотоаппарат за то, что не поет ничьих песен, даже Аллы Пугачевой. Хотя и там и там пленка. Но разная. Наша память устроена иначе, чем ваша. Она предмет­на и точечна. От целой эпохи после фильтрации может сохраниться лишь бретелька, соскользнувшая с плеча.

4.  Жертвенная покорность. Но это ментальные де­фекты, их не исправить. Какая иноземка будет выть на стене, вязнуть в болоте, виснуть на острожном часто­коле с отмороженными щеками, пока хозяин тешится с половчанками, гоняет по крови азартный хмель, столбит себе место в истории — в общем, реализуется как личность. Надо ему похмелиться — шляпку на­дела, нарумянила отмороженные щеки, раскрыла пе­стрый зонтик — и на панель. Поправился; душа вски­пела, захотел размяться — дом продала, купила коня, благословила на подвиг, сама детей под мышку — и на паперть. Через век другой возвратился— обо­рванный, в струпьях, с Интерполом на хвосте. Отскре­бла, защитила, убаюкала, одеяло подоткнула — и на погост.

Сначала это трогает, потом — бесит. Варианты реакции: чем расплачиваться? унесите, пожалуй­ста, я ничего такого не заказывал, — и “если она свою жизнь ни в грош не ценит, значит, так оно и есть”.

5.  Бесконечные слезы. С утра еще не открыла глаз — уже сочатся. — Тебе приснился дурной сон? — Нет, наоборот.— Чего ж ты плачешь?— Потому что проснулась.— Вот и вся логика. Напряжение, как на минном поле: страшно сморгнуть, чихнуть, потерять равновесие. Но какие нервы в состоянии выдержать этот сезон дождей? Если я такой неиссякаемый источ­ник отрицательных эмоций — давай расстанемся! Впо­ру мастерить для спасения ковчег. Ну все,   бедные соседи снизу: плакал их евроремонт!

А нет бы вместо всех этих мелодраматических глу­постей встать спозаранку, зарядочка, холодный душ, легкий макияж, скворчит яичница, заваривается чай разбудить мужа и подружиться с ним. Стать его со­общницей и наперсницей. Ему ж, бедному, поделиться не с кем:

“— Я этим летом в Крыму познакомился с не­обыкновенной женщиной...

·                  Да-да, конечно... Вы правы— осетринка-то нынче была с душком.”

Любовницы-то о женах болтают легко и охотно. Там не надо быть начеку, там позволяют ослабить узел галстука, а где свободней дышится — туда и тя­нет. Стань сообщницей мужа. Ты же все равно уже знаешь. Оценит и отблагодарит. Даже познакомит. Не отказывайся от такой чести. Прими, угости. Проводи до порога. Обоих. Счастья можно не желать, это лиш­нее. Когда вернется   похвали выбор, сделай- пару сдержанных комплиментов внешности, манерам, чему получится. Вот тут можно промельком, редуцирован­ной гласной и ввернуть какую-нибудь деталь. Она должна быть точной и убийственной, типа “эффектная барышня. Ее не портят даже волосатые ноги. Ну и что ж, что волосатые, зато форма идеальная”. Секрет, как верно заметил Бабель, заключается в повороте, едва ощутимом. Рычаг должен лежать в руке и обогревать­ся. Повернуть его надо один раз, а не два. Этот ювелирный поворот изменит направление точнее сцен, скандалов, сексуальных атак, слез, смен имиджа. Муж и не поймет, чем прокололи воздушный шарик. А он пфуй! — и сдулся.

КОРОЛЕВСТВО КРИВЫХ ЗЕРКАЛ

В сумочке пульверизатор с серной кислотой, в кулаке клок трофейных волос, на лице— этюд в багровых тонах из румян, потеков туши, помады и царапины от уха до подбородка. Ну и видок! Откуда ты, пре­красное дитя? Никак с баррикады? Ах нет, ты вы­ясняла отношения с соперницей. Разобралась, нока­утировала, отвоевала восьмидесяти килограммовый призовой кубок и теперь тащишь его домой на вто­рой раунд.

Там-то врежешь ему от души, выложишь всю правду о нем, а главное — о ней. И где, на какой помойке откопал он эдакое сокровище? Пробы ста­вить некуда, нормальный мужик не высморкается на нее, не то что... Восемнадцать— и девственница? Зна­ем мы этих девственниц из молодых, да ранних. Сверстники — невыгодная партия, позарилась на все готовенькое, вот и прикинулась полевой ромашкой. Тридцать и в разводе? Во-во, умный бросил, а дурак подобрал. Сама ушла? Еще хуже. Свое гнездо разо­рила, а чужого и вовсе не жаль. Кукушка ощипанная, кошка приблудная! А ты, лопух доверчивый, на что польстился?

А лопух доверчивый сидит себе напротив явно не­вменяемый и кивает китайским болванчиком. В знак ли согласия, в такт ли своим бессовестным грезам — поди разбери! И влетает в его ухо, ближнее к тебе, ведьма на помеле, а вылетает Леда на лебеде. Брек, милая, брек!

Поле любви не боксерский ринт. Скорее шахматная доска. Здесь не превратить силовьим приемом королеву в пешку. А признайся, хотя раскладываешь ее по по­лочкам и разбираешь по косточкам, а загадка она для тебя. Сфинкс. Чем-то же привюрожила. Он — лад­но, его-то знаешь, как свои пять пальцев (см. гл. “Магическая цифра... ”). Да и не так больно закрепить ним роль пассивной жертвы. Нет, нет, не он (иначе вовсе нестерпимо), а его подкараулили, завлекли, скру­тили связали и вот-вот сожрут. Кто? Она. И клубится в воспаленном мозгу гремучая смесь содомской блудницы, панночки и миледи, по которым плачет оси­новый кол.

А теперь махнись с мужем коктейлями, потяни через его соломинку — и замерцают ирисы Марга­риты. сверкнут коленки Ло, ошпарит язвительной ре­пликой Кармен. Или без всяких литературных и про­чих одежд прильнет и обдаст жаром ждущего тела обычная земная женщина. Она и есть твоя реальная, а не фантасмагорическая соперница. На ней и сосре­доточимся. Слепленная из того же песочного теста, с начинкой из той же кастрюли: ранимая и живучая, покорная и стервозная, легковерная и подозрительная, торопливая и терпеливая, как эрмитажная кариатида. Почти ты, с поправкой на масть, возраст и вес. На такую и ориентируйся.

АХИЛЛЕСОВА ПЯТОЧКА

Положим, ты узнала обо всем почти в самом начале. У них медовый месяц, страсги накалены до температуры плавильных печей. Если так — замри и не шевелись. Никогда не пыталась отнять кость у голодного пса? И как? Именно поэтому наберись терпения и дай насы­титься. Фаза первой лихорадки длится около полугода. Любые твои доводы и действия разобьются о гранит его... Подожди, но не в полной пассивности.

Никакой муж, даже в самый разгар увлечения, не   отказывается от супружеского контакта. Икра икрой, а щи щами. Ты — его повседневность, как после­обеденная сигарета и трико. Набей портсигар леден­цами, замени спортивный костюм на тройку— и че­ловек затоскует, затревожится. А постель, она и есть постель, в ней не только еж, но и горсть крошек причинит серьезный дискомфорт. Какую веревочку ты протянешь поперек нее, чтобы сбить с марша, как остановишь конвейер — твоя забота. Фокусов здесь немерено, а в фокусе главное — ювелирность обмана.

Кажется, у Вислоцкой в “Искусстве любви” я об­наружила странный, на мой взгляд, совет: мол, старайся выработать антуражный рефлекс близости. Например, зажгла интимный светильник   значит, приглашаешь к игре. Зажгла раз, зажгла два, зажгла тысячу, и уже от одного его мерцания у партнера будут возникать ша­ловливые мысли. Как у собаки Павлова. Но ночники не раритет, могут оказаться в любом другом доме Человек нанесет визит с самыми невинными намерени­ями, ну там навестить больную сослуживицу с проф­союзными апельсинами. А там горит бра! Рефлекс включился, апельсины покатились по полу, статья 117 УК РСФСР.

По моим наблюдениям, как раз наоборот— ничго так не прикручивает влево фитилек желания, как штам­пы. Известно — в чужом сарае и своя жена слаще Почему любовники метят все возможные и невозмож­ные уголки, а брак сужает пространство до постельной площадки?

Нестандартную ситуацию можно создать не только сменой декорации. Одна моя знакомая организовала итальянскую забастовку: все как обычно, кроме финиша -Нет его Всегда достигался без напряжения, а тут вдруг взял и по-английски пропал Почему   бог его знает физиология — штука тонкая. Муж забеспокоил­ся- как так, с родной женой не сладит. Прибавилось усердия, и прилежания, в супружеской спальне зама­ячило пламя азарта. А через месяц его настойчивых трудов она устроила такой фейерверк, что у бедного неделю в мозгу плясали огоньки. За это время лю­бовница как-то сама собой отошла на второй план, а вскоре и вовсе исчезла за горизонтом.

Хроническая форма. Их роман не первой свеже­сти _ очень хорошо. Значит, не сегодня-завтра она пожелает закрепить за собой преимущественное право стирать его носки и приводить в чувство после тайной вечери.

Почти каждая женщина плодоносного возраста не прочь обменять прелести свободы на кнуты и пряники неволи. Мужчина мысленно махом обнажает потен­циальную партнершу. Женщина же, напротив, приме­ряет на визави брачную тройку. Для них намек на законные узы подобен свисту татарского аркана за спиной. А уж о перспективе двойной петли — суд и загс— и говорить нечего. С кровью срывать один терновый венец Гименея, к которому, худо-бедно, при­терпелся, чтобы тут же напялить другой,— покорней-ше благодарим. Я почти уверена: они и женятся, чтобы оградить себя от атак увы, увы, милые крошки, я уже окольцован, но мой стойкий напарник всегда к вашим услугам.

Заметь, мы неохотно признаемся, что несвободны Мужчина же выставляет паспорт впереди себя как щит

Кроме того, они племя отнюдь не кочевое: узлы, кон­тейнеры, смена транспортного маршрута — ввергает в уныние. И еще. Ничто так не напрягает наших драго­ценных возлюбленных, как неотвратимость выбора — блюда ли на ужин, рубашки ли на службу, спутницы ли на жизнь. Ответ на вопрос, поставленный ребром, чаще всего отрицательный. Видимо, срабатывает пра-память о первом роковом согласии, лишившем и реб­ра и рая. Поэтому отчаянное: или я, или она! — пусть сорвется криком не с твоих, а с ее уст.

Ты думаешь, любовницы из железа и не закаты­вают истерик? Еще как закатывают: годы катятся под гору, молодость делает ручкой, транзитные рандеву в печенках, а он, видите ли, все колеблется, лежит эдаким былинным валуном на распутье, и не сдви­нешь. Подметила, что вечерние немые звонки учас­тились, а муж как-то потускнел и сник,— пора на сцену. Твой выход, милая!

Самые черные календарные дни адюльтера — это праздники: Новый год. Восьмое марта, день рожденья стреноженного возлюбленного. Их отмечают с под­ругами либо загодя, либо постфактум. Поэтому очень тактично и ненавязчиво плотно сервируй его досуг на это время семейными мероприятиями, от которых не отвертишься, но которые приятны. Как то— покупка подарков, вечеринка у друзей, светский раут у себя дома, концерты, театры и т. д. Чтобы ни щелочки, ни секундочки. Можешь и приболеть, поручив его забо­там детей и холодильник (но этот ход лучше приберечь для ее именин, если ты в курсе даты).

Желателен жанр сюрприза, чтобы: ах, дорогая, из­вини, но обстоятельства... А стол уже накрыт, волосы уложены в парикмахерской, свечи зажжены и бликуют  тщательно протертом и наполненном хрустале, капельки духов испаряются с венок на запястье, в груд­ной ложбинке, с исподу бедер, на кровати— чистое крахмальное белье. Вечер безнадежно испорчен, салаты скиснут, вино выпьется в одиночестве, смешанное с солеными каплями туши. Такое прощают с трудом. Никакие запоздалые извинения и объяснения не извле­кут занозы. Тем более случай не первый и (твоими стараниями) не последний.

К женам не ревнуют. А что к ним ревновать, обманутым и нежеланным. Да и любовницу доволь­но часто уверяют, что с момента ее возникновения к законной половине ни-ни. Предоставь несомнен­ные доказательства обратного. Пусть она обнаружи­вает на его теле дружеские приветы, радужные и багряные знаки вашего негасимого супружеского желания. Заденет и охладит ощутимо, тем более что ответные весточки не дозволены. А еще полезно пе­рехватить на пороге, под каким бы официальным и благовидным предлогом он ни собирался улиз­нуть из дома. Перехвати и оттесни в ванную, на ан­тресоли, на скинутые с вешалки пальто. Даже если он действительно собирался на футбольный матч, сама спонтанность может произвести хорошее впе­чатление. То же самое, но с чувством, с толком, с расстановкой проделай по возвращении. Посмот­рим, надолго ли его хватит при поточном методе. Когда любовник приходит на свидание выжатый, эго плохая новость. Короче, добейся, чтобы источ­ник скандалов находился в ее, а не в твоем доме, и тогда лавры победителя — твои.

Но главное все же, мне думается, не это. Главное, постараться полюбить любовь со всем ее приданным, в мажоре и миноре, со штилями и штормами. Ты же предпочитаешь в литературе и кино трагедию ро­зовощекой пасторали. Чужое страдание притягивает и будоражит кровь. А если и к собственному отнестись не как к предательской подножке? Оно же позволило тебе изведать такую гамму переживаний, обострило зрение и слух, растрясло жирок на душе и теле, со­скребло ржавчину с эмоций. Лично я всегда благо­дарна судьбе за эту шоковую терапию. Переиначивая Декарта (он— мужчина, тем более философ, у него свои критерии), утверждаю: я страдаю, следовательно, существую.

·                  Но ведь больно!

·                  Ну и что? Боль   первый признак жизни.

 

ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

 

Галина Кузнецова, последняя любовь Бунина, жестоко уязвила писателя, покинув его ради... другой. Счастли­вой соперницей автора “Солнечного удара” и “Темных аллей”, нобелевского лауреата, эстета, баловня и бари­на была Марга Степун, сестра известного философа. Подруги-любовницы не расставались тридцать лет, до самой смерти старшей. Галина тяжело переживала утрату и скончалась через год после Марги. Об этой связи свидетельствуют воспоминания современников и дневник Ивана Алексеевича.

Осенью четырнадцатого года в модной московской гостиной познакомились две поэтессы. Одной был двадцать один год, другой — тридцать лет. Младшая имела юного мужа, маленькую дочь и маленькую книжку стихов с невыветренными запахами детской, где пиратские флотилии, клады, замки с заколдован­ными принцессами, кружевной платок на конце копья. Старшая имела бетховенский лоб в медном шлеме волос. У младшей горел на скулах деревенский румя­нец, не побежденный ни уксусом, ни рифмами. У стар­шей в бледных пальцах дымилась бесконечная папиро­са. Первая была одета в старинное старомодное платье из розового фая (складки и шелест). Вторую об­тягивал черный панцирь. — Марина. — Софья. Осьм-надцатый век смутился. Серебряный век усмехнулся. Дачная лодка перевернулась в русалочьем омуте.

Как кстати подвернулась эта война: юный муж братом милосердия машет из санитарного поезда. Са­нитарный поезд увозит раненых. Он — ранен. Его увозит санитарный поезд и больше никогда не вернет. Даже после того, как ты меня бросишь. Как кстати подвернулась эта жизнь: ее можно разбить. Что там внутри? Судьба. Смотрит с края пастушьей тропы в ущелье, замаскированное клочьями тумана. Что там на дне? Прыгни — узнаешь. И провела перламутро­вым ноготком от горла к лону и обратно.

Но сей союз не уникален. Судьбы многих знаменитых женщин омыли теплые волны Эгейского моря. Волны, из пены которых уже поднялась обольстительная богиня, но по которым еще не прошел аскетичный бог.

Ах, как ясно стоит перед глазами этот кадр, зате­рянный в архивах Вечности: в изумрудных водах пле­щется стая нереид. Капли сверкают на стройных шеях, от всплесков рук вздрагивают бутоны грудей. С небес на грациозную возню благосклонно взирают олимпий­цы. С берега внимательно и восхищенно наблюдает за своими воспитанницами их великая наставница. Ее зовут Сапфо. Остров называется Лесбос.

Солнечная античность благоволила к людям. Ее боги сами были охотниками д” острых ощущений и не третировали паству за слабости, еще не окрещенные грозным словом “грех”. Приноси вовремя жертвы, соблюдай почтительную дистанцию и люби, кого ду­ше угодно.

В христианском мире на лопатке лесбийской любви жгли позорное клеймо. Она — пария, место которой лепрозории порнобизнеса. Что ж, даже такому изо­щренному кулинару кухни сексопатологии, как маркиз пе Сад, это блюдо было явно не по вкусу (оно понятно - видит око да зуб неймет). Мужской монополии здорово повезло: она имеет блистательных адвока­та — Оскар Уайльд, Андре Жид, Уолт Уитмен, Луки-но Висконти, Михаил Кузьмин. Не без сочувствия посматривают на эротические крены соратников по полу: всегда проще оправдать деяние, которое, пусть гипотетически, ты в состоянии совершить сам. А если творится нечто тебе совершенно недоступное и творит­ся существом, которое и пустили-то в этот мир ис­ключительно по твоему ходатайству и исключительно для твоих нужд? Тогда это форменное безобразие, нестерпимое для нравственного чувства.

Кстати, о нравственности. Об этой старой деве, читающей школьникам со сладострастным ужасом лекции “О семье и браке”. Она сентиментальна, ис­терична, жестока. Инструкция для нее выше ситуации, интонация важней смысла. Поведай о римских оргиях былинным напевом — и она лишь подивится мощи древних развратников. Но сообщи в жанре доноса о невинных забавах подростков, и перекликнутся часо­вые на вышке детской исправительной колонии, и за­щекочет ноздри едкий запах хлорки специнтернатов.

Преувеличиваю? Ничуть. Полистай на досуге мифы Древней Греции. Вот неутомимый Зевс оборачивается быком и мчит по волнам Европу. Вот он же в обличий лебедя охмуряет доверчивую Леду. Вот изгибается под потоком золотого дождя в последней сладкой судороге тело Данаи. Ну-ка, соскреби с сюжетов антикварную патину, смой мускусный аромат легенды — и что ос­танется? Да-да, скотоложство и онанизм. И это, пар­дон, непотребство вдохновляло легионы поэтов и ху­дожников, занимало почетное место в программе об­разования юношества! И ни одно самое пуританское воображение не обнаруживало и не обнаружит здесь ничего порочного. Ибо помыслы авторов были чисты, а следовательно, и интонация. К тому же античные греки не боялись, что девушки Эллады примут миф за руководство к действию и кинутся гуртом отдаваться быкам и лебедям в надежде соединиться с олимпий­ским владыкой.

Терпимость к пестроте частной жизни — четкий барометр цивилизованного общества. Когда-то под­данным диктовали даже позы соития. Леонардо, по­вернувший женщину лицом к партнеру, воспринимался не сексуальным революционером, а еретиком. На фи­нише двадцатого века статья за мужеложство укра­шала лишь наш гуманный Уголовный кодекс. А всего полтора столетия назад бедных уранистов жгли, ка­стрировали, заковывали в кандалы. (Сквозь улюлю­кающую толпу сорбоннцев ведут связанного ректора Желток стекает по щеке.— Ты всегда был меток. мой мальчик! Я назначаю тебе последнее свиданье на Гревской площади. Не забудь принести свою вя­занку к моему костру.) Один французский адвокат прошлого века воскликнул по поводу казни двух го­мосексуалистов: “Какое варварство приглашать к больному не лекаря, а палача!” Европа вняла этому возгласу.

Царская Россия тоже дозревала до прощания с имперским пуританством. Но пролетарская держава вмиг оазмазала по стенке сопливых гуманистов и возвела ханжество в государственный принцип. Шутка ли, до шестидесятых годов в учебниках юридических факуль­тетов отсутствовал раздел сексуальных преступлений. За целомудрие будущих слуг закона опасались больше, чем за их профессионализм. Функции брака сводились к размножению. Ах, гомункул, гомункул, голубая меч­та тоталитаризма!

Сухой закон в Штатах выпустил из бутылки джин­на мафии. Пьяницы не вывелись, зато омолодился жанр детектива, зато полиции пяти континентов жить стало лучше, жить стало веселей. Столь же щедро расплатился со своими гонителями советский бизнес: не изволите узаконенного получайте теневой. И ко­гда от монопольной любви в отечественном вариан­те исходит гнилостный душок, это не органическое свойство явления, а результат отношения к нему сис­темы...

 

                             ВАШЕ ИМЯ, СЛУЧАЙНО, НЕ ГАЛАТЕЯ?

Лично я не подвержена никаким сексуальным отклоне­ниям. Но малышки “Пентхауза” или “Плейбоя”, рос­кошные бюсты календарных моделей осаживают мой аллюр в подземных переходах. Тогда как снимки об­ладателей мускулистых торсов не трогают ничуть. Это не вывихи психики, это нормальная реакция: глазок в душевую дамского отделения бани всегда просверлен с противоположной стороны. Никакую купальщицу не соблазнить перспективой созерцания намыленных самцов. Зато от конкурса красоты жена оторвется неохот­нее, чем муж. Никакой патологии: творец создал муж­чину как черновой вариант, еще неопытной рукой, из грубоватой глины. Женщина же делалась на заказ, под пристальным контролем покупателя.

Фанатичная страсть к оружию, картинам, ювелир­ным изделиям — пожалуйста! Столбняк от мрамор­ных граций, бронзовых Диан — сколько угодно. Так будем же последовательными, ведь перед живой жен­щиной, если природа придумала ее не в припадке мизантропии, меркнут и украшения Фаберже, и полот­на Рафаэля. Будь иначе, мастера всех видов и жанров искусств за недостатком натуры давно переквалифици­ровались бы в управдомы, рекламная индустрия свер­нулась до масштаба свечного заводика в Самаре, а Мулен-Руж перекупил бы Макдональдс. Вспомним, у всех Венер, Психей, Граций был двойник с тем­пературой тела 36,6. Столь же ослепительный, но в ла­данной дымке тленности.

Заглянем в медицинский справочник: “Этиологи­ческие и патогенезные механизмы гомосексуализма, он же   инверсия, уранизм, лесбиянство, сапфизм, пол­ностью неизвестны”. Предлагаю свою версию. Не на­учную, скорее гуманитарную, как помощь.

Прежде сознания пробуждается в человеке ин­стинкт собственника. Первый выпуклый рефлекс — хватательный. Цепко сжимает крохотный кулачок и погремушку, и прядь матери, и мизинец отца. Един­ственный доступный в ту пору способ присвоения съесть. И младенец все тянет в рот. Постепенно вы­ясняется, что съедобного в этом мире маловато. Ар­сенал завоевания после короткой заминки пополняется новым оружием: что нельзя проглотить, можно уничтожить. Гильотинируются куклы, потрошатся книги,выливаются на пол духи. У некоторых мужчин этот метод овладения остается основным пожизненно. И тогда рушится Троя, разгораются мировые войны, на смуглой груди цыганок и бесприданниц распуска­ются алые розы ран.

Следующий эволюционный этап   купить или ук­расть. Подавляющее большинство на нем и тормозит. Но есть еще один вариант присвоения, который высит­ся надо всеми,   создать. Это мой дом, потому что я его построил, это мой сад, потому что я его посадил, это мой ребенок, потому что я его родила. На отшибе, автономно расположены способы получения в личное пользование женщины.

Соломон утверждал, что ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона. Либо лукавый иудей льстил легионам своих прелестниц, либо мудрость его страдала серьез­ным дефектом. Кому как не ему, с интернациональным штатом жен, раздутым до размера среднего советско­го министерства, знать, что путь к сердцу женщины лежит через ее лоно. Где-то там, в тропической ночи, мерцает светлячком точка. От прикосновения к ней мыльными пузырями лопаются валуны у входа в запо­ведный грот, с шуршанием отступает прилив, и на песке остается золотая рыбка, готовая выполнить лю­бую прихоть господина, задохнуться у его ног в полу­метре от воды, накормить на завтрак собственной плотью. Нередко бывает, что эта точка ускользает солнечным зайчиком от усердного ловца, а случайная рассеянная ладонь накрывает ее сразу, как зазевав­шуюся бабочку.

 

 

ОЧАРОВАННАЯ СТРАННИЦА

В фокусе — героиня. Та из двух, чья кровь заражена вирусом рокового влечения. Симптомы его присутствия проявляются с младых ногтей: сверстницы уже заневе­стились. Где надо — выпукло, где надо — вогнуто. А она по-прежнему смахивает на подростка с грубоватыми манерами, походкой гавроша и жарко-тревожной аурой. Стихи и футбол, румянец и сигарета, циничные реплики и пажеское послушание. Сплошной резкоконтиненталь­ный климат. Однажды на пути возникает наставница.

Опытная жрица запретной любви вычисляет потен­циальную послушницу моментально. Их сближение происходит без усилий, без путаных объяснений, стре­мительно и естественно, как слияние торопливого ручья со спокойным озером. Это не связь, это посвящение, неумолимое зеркало судьбы, поднесенное вплотную к душе: смотри, детка, смотри внимательно — вот истинные причины твоего смятения и неуюта, испарины твоих сновидений, лихорадочных вопросов себе и миру. Ответ пугает, он похож на приговор? Увы, другого нет.

До поры до времени удается сохранить инкогнито. Но сколько веревочке ни виться... Рано или поздно случается неизбежное — встреча:

Движением беспричинным Я встала, нас окружили. И кто-то в шутливом тоне:

Знакомьтесь же, господа! И руку движеньем длинным Вы в руку мою вложили, И    нежно в моей ладони Помедлил осколок льда.

Женская интуиция, не ослабленная, а усиленная изъяном, диктует одной гипнотические слова и поступ­ки. Других же забавляют и притягивают откровенное обожание, пряная смесь союзничества и чужеродности. Они часто подолгу молчат. Старшей (не по возрасту. по чувству) нравится, когда младшая чем-то занята - ею можно беспрепятственно любоваться. Вот только зрение не единственный орган чувств, подаренный нам природой. Есть еще как минимум четыре, и вовсе не периферийных.

Понятно, что ни к чему для полноты ощущений нюхать перстень, даже если у него форма цветка, сли­зывать масло с холста или гладить гриву медного скакуна. Так-то оно так. А если у предмета полный комплект чудесных свойств? Почему у зрения такие привилегии? Нелепая дискриминация. Да и мыслимо ли удержаться от искушении уткнуть нос в душистые волосы, припасть к роднику жилки на шее, к маковому зерну родинки над влажным углом рта? На этих ласках все бы и закончилось.

Но нутро старшей грызет и гложет пророчес­кий страх: вот-вот ворвутся в их пастораль накачан­ные викинги и украдут, умчат ее сокровище. А чем, чем они лучше? Лишь тем, что имеют законное пра­во окольцевать при свидетелях, чтобы после при­шпоривать ее норовистую лошадку на скрипучих ди­ванах. Не отдам! Так из смуты, ревности, пощечин, истерик, покаяния, слез и пота рождается первая брач­ная ночь.

Жребий брошен, рубикон позади. А как изменились глаза подруги — от вчерашней снисходительной про­хлады ни следа. То-то же! Но эйфория будет быстротечной. На сей раз реальность материализуегся в об­разе родителей младшей (старшая либо уже покинула отчий кров, либо отношения с близкими приняли ха­рактер коммунального сожительства).

Мать давно смущала странная дружба дочери. Чутье твердило: что-то здесь нечисто. А теперь и вовсе сидят две девушки на кушетке с видом благовоспитан­ных гимназисток, а между ними такие разряды элек­трические проскакивают, словно это молодожены. Дневной неурочный визит с бесшумным поворотом ключа поставит раскаленные точки над “и”. И запыла­ют костры инквизиции. Мольбы, проклятия, карцер, угрозы суицида и кровавой расправы — все пустит в ход несчастная мать. Ее можно понять. Лучше бы дочь принесла в подоле, спуталась с женатым   эти девичьи грехи вечны. А здесь... Срам-то какой!

Игра в заговорщиков кончилась. Жгучая тайна при ярком свете пыточной лампы обернулась грязной спле­тней. Под лепестками оказались ядовитые шипы, под ковровым мхом — бездна. И заблудшее чадо не выдер­жит, содрогнется и отступит. Отступит ровно на тот шаг, который отделяет ненависть от любви. А когда после каникул, проведенных у тетки в Саратовской губернии, окликнет в толпе знакомый голос, она обер­нется. Медленно-медленно, очень медленно... и из ле­дяных осколков само собой сложится неуступчивое слово “вечность”.

Конец первого акта. Пожалуйте в буфетную, господа!

Молодые раны заживают скоропостижно. Еще не сносились кроссовки, в которых несла караул под теми  к-нами, еще не порыжели чернила на письмах и екает плечко от звука запретного имени, а новая Галатея спускает мраморную ножку с пьедестала. Горький опыт наставил первые, пока еще редкие красные флажки на дистанции: никаких поздних звонков и визитов, никаких семейных чаепитий.

·        Что же твоя новая приятельница никогда не зайдет в гости?

·        Она, мама, очень стеснительная.

Карта города в масштабе один к одному выучена наизусть. Две руки в одном кармане куртки. Тупики, скверики, черные лестницы, ясельные беседки, чердаки и подвалы, где голуби и кошки, где граненый стакан наливают до краев рубиновым портвейном, где ти­хонечко гуляет в смуглых пальцах нож. Самые теплые места — на заднем сиденье автобуса. Самый длинный маршрут — до аэропорта. Жмемся мы друг к дружке, чтоб теплее стало. Водитель подмигивает в зеркальце:

уже приметил. Милиционер интересуется паспортами:

тоже приметил. Нет, лейтенант, никуда мы не летим, хотя очень хотелось бы. Говорят, далеко-далеко есть лебединый остров, где ни штормов, ни ветров, ни паспортного режима, где каждая раковина в море— с жемчугом, где на каждом дереве — гамак, а в каждом гамаке — по русалке. Мы не нарушим порядок на вверенной вам территории. Мы только погреемся — и назад. Можно?

Минет зима, минет лето. Вот и осень. Сезон свадеб. Куклы на капоте, фата на невесте, жареные лебеди, народные песни, цыганочка с выходом, жениху жмут туфли, невеста уже без фаты курит и плачет в туалете.— Тебе нравится? — Her.— Невесту успокоили жениха разули, куклу отвязали от капота, спеленали сунули в коляску. Сопит, моргает, тужится.— Тебе нравится? — Да!

Можно вырыть крепостной ров, возвести китай­скую стену, вставить глазок от непрошеных посети­телей, когда они — люди. Природа же легким щелч­ком пробьет брешь в яично-медовой кладке, от ее вздоха слетят пудовые замки и засовы. Теперь ее вест­ник явится в розовой оболочке херувима, а попросту говоря — ребенка.

“Того, кто никогда не придет, того, о чьем появле­нии даже нельзя молить. Можно просить у Богомате­ри ребенка от возлюбленного, можно просить у Бого­матери ребенка от старика — не справедливости — чуда, но о безумии не просят. Союз, где ребенок исключен начисто... Вот единственная погрешность, единственное уязвимое место в том прекрасном целом, которое являют собой две любящие друг друга женщи­ны. Не влечение к мужчине, а желание ребенка — вот чему невозможно противиться. Единственное, что спа­сает мужчину. И — человечество.

“Что скажут люди” — ничего не значит, не должно значить, ведь, что бы люди ни сказали, они скажут дурное, что бы ни увидели — увидят дурное. Дурной глаз зависти, любопытства, безразличия.

...Церковь и государство? Не посмеют сказать ни слова, покуда не перестанут толкать и благословля гь на убийство тысячи молодых людей.

Но что скажет, что говорит об этом природа единственная мстительница и заступница за наши Физические отклонения. Природа говорит: нет. За­прещая нам это, она защищает себя; Бог, запре­щая нам что-то, делает это из любви к нам; При-оода— из любви к себе, из ненависти ко всему, что не есть она.

..И та, что начинала с нежелания иметь ребенка от него, кончит желанием иметь ребенка от нее. И оттого, что это не может быть, она однажды уйдет, продолжая тюбить, но гонимая ясной и бессильной ревностью своей подруги, и настанет день, когда она, никому не нужная, рухнет в объятия первого встречного”. (М. Цветаева).

И замелькают перед очарованной странницей путе­вые пейзажи и платформы. А на них ее транзитные подруги — блондинки и брюнетки, болтушки и мол­чуньи, вертихвостки и хохотушки, неряхи и чистюли. У них будут дети и не будет детей. Обручальное золо­то будет посверкивать на безымянном пальце то спра­ва, то слева. Они будут кидаться в связь, зажмурив­шись, как в омут. И вступать высокомерно, как арис­тократки в придорожную корчму. За ними будет тянуться шлейф духов и смог перегара. Их будет мно­го. Не по хотению темперамента, а по щучьему веле­нию судьбы. Или общества. Которое шарахнется от такой супружеской пары как от чумы, обнесет ее колю­чей проволокой взглядов, швырнет в спину комья на­смешек. Портачит природа. Платит человек. Пошли, Господи, всем своим отверженным чадам утешение. Смягчи нравы и сердца.

 


 

ПИСАНАЯ ТОРБА

Нареки партнера в пылу ссоры неудачником, карь­еристом, кретином, рохлей, алкашом, скупердяем, альфонсом. Чем грозят подобные крестины? Ну за­метешь штукатурку с пола в коридоре, побарствуешь ночку-другую на постели без подселения, забу­дешь надеть под нейлоновый халат трусики— и ин­цидент исчерпан. Обругай его бабником — и тебя наградят польщенной ухмылкой. Но, упаси Бог, хоть ненароком, хоть в шутку пренебрежительно щелкнуть по орудию воспроизводства! Это оскорб­ление уже не смыть ни потоком слез, ни ванной из “Наполеона”

На выходе из сортира мужчина рефлекторно ощу­пывает гульфик По версии Фрейда, из подсознатель­ного опасения: все ли в целости и сохранности Он может забыть вымыть руки, но эта ревизия   свя­щенный ритуал. Набоков в “Лолите” образно именует причинное место “жезлом жизни”, “скипетром” И впрямь для многих это весомый атрибут власти над миром Добавлю — над миром собственных ил­люзий.

Самая закоренелая из них — это иллюзия прямой арифметической зависимости между двумя величина­ми: их размером и нашим удовольствием Античные ваятели умещали победное оружие своих героев и небожителей за миниатюрным фиговым листком Вряд ли из соображений экономии или приступов целомудрия. Просто древним асам любви для блис­тательных викторий над пылкими южанками не требовалась тяжелая артиллерия Они разбирались что почем

Большому куску рот радуется, утверждает пословица

но не уточняет — чей рот Держу пари, он принад­лежит обжоре, но никак не гурману Да и для прими­тивного чревоугодника гигантские параметры блюда  - источник скорее визуального восторга.

А пагубное заблуждение с упорством сорняка про­должает буйно цвести повсюду. Именно пагубное. Из-за него наши голиафы сплошь и рядом — нефтяники, непоколебимо уверенные, что их щедрая оснастка уже бесценный подарок женскому роду и дополнитель­ные усилия совершенно ни к чему. А у тех, кому пришлись бы впору хлорофилловые плавки эллинов, невинная жертва хозяйской мнительности приучена по первому сигналу тревоги сворачиваться в унылый ку­киш

Амазонка отлично справляется с задачей развен­чания вредоносного мифа. Потому что таинственный материк, на который алчные колумбы высаживаются как колонизаторы, с опасливой агрессией и с нитками стеклянных бус в обмен на золото и мех, для па­дчерицы пола — родная почва Здесь и в полной тем­ноте, по едва заметным ориентирам, по еле уловимым вздохам и трепету, по звездам и росе отыскивает она узкую козью тропку, по которой добирается до ма­гической точки куда проворней неуклюжих конкиста­доров

В плане физиологии близость со стороны стар­шей — образец альтруизма. Самая желанная награда за труд сердцебиение и пустынное марево в зрачках подруги. Это более психологический акт, чем плотский. На пути к собственному финишу (особенно вна­чале) двойной заслон пола. Робкие поползновения младшей восстановить симметрию пресекаются в за­родыше:

·                  Какой клад ты там надеешься отыскать, сокро­вище мое? Извини, вынуждена огорчить — ничего, до­стойного твоего драгоценного внимания, нет и не предвидится. Не напрягайся! Мне вполне достаточно наблюдать твой полет.

Рука отдергивается и перепархивает на нейтраль­ную территорию.

А после подругу убаюкают, спеленают в лаван­довый батист шепота, признаний, шаманства бессвяз­ных бормотании. Когда-нибудь, одиноко дотлевая под классический храп, она вспомнит о них, и никакой маршальский жезл не послужит оправданием его са­модовольному владельцу, не перевесит пустую чашу любовного эпилога.

Альтруизм, конечно, не беспределен. Умирать от жажды над ручьем и падать в голодные обмороки за накрытым столом — этих танталовых мук не сте­рпит ни одна уважающая себя плоть, которая в гробу видала все психологические барьеры и со­мнения. В конце концов вопреки протес гам и само­отводам хозяйки она предъявит ультиматум, требуя свою законную долю. Тогда отыскивается компро­миссное решение, необременительное для партнер­ши. Какое? А вот и не скажу! Это не трактат по технике лесбийского секса. Я о любви вам толкую. О л-ю-б-в-и!

 

КТО ТАМ ШАГАЕТ ПРАВОЙ?

По статистике, около 50% мужчин и лишь 25% женщин имели в жизни хотя бы разовый инверсионный контакт. Так ли это? Думаю, что первые привирают, вторые скромничают. Конкурент ли Адам Еве по части дегустации запретных плодов? Другой вопрос, что первая леди земли, ловко сорвав и уничтожив с огрызком розовый ранет, уже через секунду паслась под деревом с таким непорочным видом, что и рент­геновский луч устыдился бы своих подозрений. С на­шим по-прежнему неумеренным любопытством сопер­ничают только наша же скрытность. Которую не уле­стишь никакими посулами анонимности: прекрасный пол усвоил насмерть, что чужая тайна — самый скоро­портящийся продукт.

На любой щекотливый вопрос, в какой бы щадя­щей форме его ни задавали, последует ответ: не была, не владею, не состояла. Чем стремительней и воз­мущенней звучит “нет”, тем верней под ним зарыто “да”. Ничто не вынудит нас приподнять и краешек спального полога без гарантий аплодисментов, а не свиста и гнилых помидоров.

Воображаю исследователя прошлого века, когда женская чувственность отождествлялась с бесстыд­ством и распущенностью, за сбором научного мате­риала:

·                  Пардон, мадам, знакомо ли вам ощущение ор­газма?

·                  Да как вы смеете? Я порядочная женщина! — набухала матрона.

·                  Не понимаю, о чем вы? Ванечка, Ванечка, тут господин медик всякие глупости задает! вспыхивала новобрачная.

·                  Это провокация. Андрей — мой товарищ по партии и борьбе,— каменела народоволка.

·                  А как же! Желание клиента — закон Угостите, пупсик, папироской,— подмигивала Нана или Лулу.

И готово. И варится в чугунном котелке лапша для блюда национальной кухни под названием “жен­ская фригидность”. Мужья верили. Почему нет? Ос­вобождало от массы хлопот. А что мигрени, флакон­чики с нюхательной солью, обмороки в присутствен­ных местах, горничную по щекам, сама под поезд — это все нервы и блажь.

Когда судьба швыряла меня на койки гинекологи­ческого отделения, я каждый раз недоумевала: печаль­ный счет соседок по палате, вне зависимости от возрас­та и супружеского стажа, был едва-едва открыт. Мне же досталось не лоно, а какой-то пылесос. Но откуда тогда берутся астрономические цифры абортов по стране? Вроде не тот показатель, который раздувают ради премий и международного престижа. И я чув­ствовала себя чуть ли не главной виновницей мрачного лидерства державы на этом кровавом фронте, пока не догадалась: все врут — и правильно делают Чем еще, кроме лжи, защитит себя женщина в мире, который нарек ее греховным сосудом, в государстве, которое требует от нее ханжества и распутства одновременно? Вы надеетесь выманить признание в причастности к явлению, которое иначе как извращением и патоло­гией не именуют? Дудки вам!

Впрочем, о конспиративных трюках это я так, для уточнения. Какая разница, четверть и четверть. Количество женщин, не допускающих и мысли о мо­нопольном увлечении, не доказательство ненормаль­ности остальных, более плюралистичных сестер. Сколько европеянок ни за какие коврижки не переспят с негром или аборигеном Австралии? А сколь­ко правоверных мусульманок шарахнутся от христи­анина?

ОТКРОЙ МНЕ СЧАСТЬЕ — ЗАКРОЙ ГЛАЗА

Женщина любит с закрытыми глазами. В этой рефлек­торной реакции на наслаждение — бездонная глубь Кому не знаком расхожий фольклорный сюжет, злая колдунья превращает прекрасного принца в монстра. Чары рассеются лишь тогда, когда полюбит его в этом непотребном виде красная девица. И (какое постоян­ное везенье) везде и всегда, у всех народов отыскива­лась своя Настенька. Сначала по нужде, а потом тро­нутая душевными красотами неказистого жениха, по доброй воле соглашается она стать его спутницей. Более того, обнаружив хладное тело, пленница долго не пускается с облегчением восвояси, а коленопрек­лоненная тормошит, поливает горючими слезами свое­го квазимодо: “Ты проснись-пробудись, мой желанный друг”. Это не риторическая фигура заплачки. Именно желанный.

С нашими рыцарями такой номер не проходит Эверест их жертвенности — лобызание мертвой невесты и то при условии хорошей сохранности трупа. А лягушачью шкуру они непременно сожгут. Потому как очень хочется. Не завтра и навсегда, а сегодня и немедленно — и гори все синим пламенем.

А мы — такие. Нас медом не корми, дай только очеловечить чудовище. Калеки, карлики, тарзаны, маньяки всех сортов — какие степные просторы, какое поле деятельности!

Взамен не возьмем ни полушки, ни полушалка. Тебя не соблазнить ни платьями, ни снедью, спра­ведливо посетовал поэт. А на блесну восхищения ло­вимся моментально. Промелькнет угрюмый восторг в тусклых зрачках удава — и женщина зачастит в тер­рариум. Разбередят ее сердце ночные серенады, и она рухнет с балкона в объятия певца, заранее простив ему и рубильник Сирано, и оскал Гуимплена. А чаще даже не заметив ни того, ни другого.

В начале века в поездах промышляла особая кате­гория дорожных аферистов. С усиками и в цилиндрах. Подсаживался такой валет к одинокой пассажирке и затевал знакомство, опутывая жертву клейкими ни­тями комплиментов, молниеносными признаниями, окатывал северянинской ажурной пеной, окуривал наркотическим фимиамом. От станции до станции ус­певал справиться с испугом, корсажными шнурками приличий, “сударь, что вы себе позволяете”. И наши не избалованные дифирамбами прабабушки размякали, таяли, как мартовские сосульки, теряли бдительность. а вместе с ней  свои дорожные саквояжи и ридикюли. Видимо, промысел был настолько прибыльным, не­сложным и безопасным, что скоро обет авил по своему чмаху карточный железнодорожный бизнес по выкачиванию денег у раззявистых маменькиных сынков. В некоторых поездах даже вешали специальные предупредительные таблички. Совершенно напрасные. Ци­линдр и усики заслоняли все. Думаю, обобранные дамы горевали вовсе не об утрате кошельков и при очередной встрече с жуликом не полицмейстера бы позвали, а закатили сочную сцену.

Нам совершенно безразлично, откуда идет тепло:

от старинного камина, буржуйки, костра на снегу или спичек балабановской фабрики. Только бы шло, толь­ко бы грело. Потому отсутствие у партнера рук, ног, мозгов, члена, любого органа, кроме сердца,— до­садная, но извинительная оплошность природы. К то­му же последняя пытается загладить свои промахи, как-то утешить нестандартных детей: глухонемые улавливают даже вибрацию эфирных волн, слуху сле­пого позавидуют и кошки. А уж компенсировать сто­граммовую недостачу и вовсе легко. Особенно в на­шем спартанском государстве, где все мы — падче­рицы пола в саже и лохмотьях. Потому что мужья, способные без понукания вбить одиозный гвоздь, сде­лать комплимент, при разводе поцеловать руку, не требуя дележа табуреток и зубочисток,  предел грез. Потому что с температурой под сорок мечемся меж­ду стиральной машиной и пылесосом, с кличем “са­рынь на кичку!” штурмуем житейские бастионы. У нас стальные локти и тонкие, как папиросная бу­мага, стенки маток. От наших улыбок содрогаются закаленные дантисты. Мы политы матом и духами, от которых дохнут мухи и хлопаются в обморок комары. На нас искусственные шубы и неглиже, от кото­рого у мужчины встают дыбом только волосы.

Но кольчуга Брунгильды вспенится кружевным пеньюаром, но из облака прачечного пара вылепится субтильная нимфа, стоит произнести простенький текст заклинания:

·                  Я не подпущу тебя к плите, чтобы атласную кожу не высушил ее жар, буду драить до блеска полы, чтобы ты могла босиком пропорхнуть в ванну, твои вены не набухнут от тяжелых сумок, у тебя никогда не потекут краны, не окосеет дверь, не рассохнутся стулья, не затупятся ножи, а в вазе не завянут цветы. Я буду плотником, маляром, сантехником, нянькой, горничной. Только люби меня. Как умеешь и сколько получится.

Декламатору выплатят вожделенный гонорар. И откроют беспроцентный бессрочный кредит. Даже если он ограничится двумя-тремя телодвижениями в заданном направлении. Когда сей сладкоголосый соловей — мужчина. А его сопернице нельзя опериро­вать фальшивыми векселями. Иначе первый же встреч­ный укомплектованный счастливец сдует ее с драго­ценного ложа, словно пивную пену.

Вот и старается, вот и несет на блюдечке с голубой каемочкой амурное ассорти, заказанное избранницей. В нем поклонение соседствует с презрением, раболеп­ство с деспотизмом, грубая фраза обрывается в голу­биное воркование, рысь прыгает на загривок, чтобы обернуться вокруг горла ласковой горжеткой. Она об­ращается к подруге, как женщина к любимому, она обращается с подругой, как мужчина с возлюбленной.

И все-таки,— слышу за плечом прокурорский голос въедливого читателя,— зачем нормальной жен­щине природный кастрат, когда вокруг племенные стада?

А зачем умнице — дурак, трезвеннице — алкого­лик моралистке — бабник? Зачем, зачем... Затем!

Журнальный снимок: голливудская звезда в обним­ку со знаменитой теннисисткой. Что породило этот союз — банковский счет Мартины Навратиловой или аллергия на бицепсы экранных суперменов? А может (почему бы и нет?) элементарная женская сердечная недостаточность.

Судейский свисток судьбы вызывает монопольную любовь со скамейки запасников там и тогда, где и ког­да мужчина проштрафился окончательно или его при­сутствие чревато катастрофой. А еще когда женщина страдает хронической формой сиротства. Это не про­фессиональная болезнь старых дев и покинутых жен. Внешние обстоятельства могут быть самыми распре­красными: семья, стабильность, достаток. А копни поглубже   космический вакуум, беспредел одинокос­ти. На чьей груди отыщется место и для щеки, и для души, если не на груди существа, сочетающего в себе родственность и чужеродность. Первое — чтобы по­нять, второе — чтобы притянуть.

Вот тепличный росток, вскормленный маменьки­ными нитратными баснями о мужском коварстве, за­пуганный обескровленными призраками абортов. Ей давно пора ночами напролет втискиваться барельефом в стены лестничных площадок, прятать под пудрой и шейным платком радужные кляксы первых уроков страсти. А она щиплет овечкой травку на клумбе под отчим окном до ранних сумерек комендантского часа. Но болотные огни блуждают в карминовых потемках тела, и на них, как на маяки, выруливает контрабанд­ная шхуна:

·                  Твоя приятельница не вылезает из джинсов...

·                  Сейчас так модно, мама.

·                  ...и из твоей комнаты.

·                  Мы занимаемся. Английским языком. Ты что-то имеешь против?

А вот хрупкая сосенка с мужем-дятлом. Он закон­чил классическую гимназию подворотен и подвалов, где сопрягаются на скорую руку и без выкрутас, он так и не понял разницу между самообслуживанием и парт­нерским сервисом, путает окончания мужского и жен­ского рода... Его любовь— это еженощный спуск в тесную штольню, это упорная осада крепости, кото­рая и не думает сопротивляться. Только не надо коло­тить в нее бревном, а достаточно нажать неприметную кнопку в стене над воротами — и они откроются авто­матически.

В итоге муж оправдывает свои левые демарши холодностью жены, которая мается от ломоты в по­яснице, астении, апатии, утешая себя время от времени собственноручно.

Но по остальным параметрам муж вполне удов­летворяет: чадолюбив, домовит и т. д. Поменять его на какого-нибудь народного умельца — сомнительный бартер. Любовники — публика ненадежная, завертят, закрутят, наломаешь дров, разоришь гнездо, а как новое вить, тут-то они порх! — и ищи-свищи. Кукуй ягзицей, считая копеечную сдачу от пущенного по ветру бабьего века. А подруга — вне подозрений и вне конкурса. Ей-то потайные рычажки известны как свои пять пальцев, которые и воздадут должное всем ис­томленным опалой бугоркам и впадинкам. В оплату не надо делить детей, квартиру, менять фамилию, потрошить почту в поисках квитка алиментов. Лишь иногда всплеснет короткое сожаление:

·                  Как грустно, что ты — не он. Я бы хотела жить с тобой по-человечески, чтобы у нас было все, как у людей.

·                  Ну, дорогая... тогда тебе следует завести не меня, а мужчину.

·                  Не могу.

·                  Почему?

·                  Он потребует всего.

А вот — наседка. С личной жизнью покончено раз и навсегда. Служение детям— смысл ее существова­ния, ее сладкий крест, которым она не поделится ни с кем, с которым она не расстанется ни за какие блага мира, кому бы их ни сулили, ей или детям. Но кровь не водица, без огня закипает. Бегать по свиданиям? Круг­лосуточные ясли? Ни за что. Привести мужчину в дом? Травмировать психику ребенка. А тетя есть тетя. Осо­бенно такая — добрая, щедрая. Ну а что кладет ее мама с собой, а не стелет, как другим гостям, на раскладушке,— эта деталь до определенного момента не фиксируется. А когда он наступает, очарованной страннице указать на дверь куда проще, чем ее свод­ным братьям. Ее права всегда птичьи.

А вот руководительница крупного предприятия.

У нее негнущийся голос, синий костюм, а под прямой без шлиц и складок юбкой угадываются галифе. Под­чиненные обоего пола замирают навытяжку на даль­нем краю ковровой дорожки ее кабинета. На банкетах ей наливают коньяк, а не вино. Муж давно дезертиро­вал, не сняв фартука и не домыв посуду. Адъютант, щелкнув каблуками, приглашает на тур вальса мар­китантку (уволить обоих). Водитель приклеен к рулю. Водопроводчик пьян. Сосед по лестничной клетке — старый хрыч и хам. Никто не пожалеет. Никто не приголубит. Никто не подарит цветов. Таких, как эти...— Милочка, откуда у меня подснежники? Вот как. Спасибо, тронута... Принесите мне чашечку кофе. По­жалуйста. Две чашечки кофе...

А вот законсервированная из-за ложной неприв­лекательности и реальной застенчивости девственница, а вот смоковница в незатянутых порезах мужниных попреков, а вот, а вот, а вот... Жизнь не пользуется копиркой, для каждого она сочиняет свой сюжет, на который у нее авторский патент, завизированный в са­мых высоких инстанциях. Не будем вмешиваться, ляз­гая цензурными секаторами. От человечества не убу­дет, какими бы способами люди ни любили друг дру­га. Лишь бы любили.

 

ТЕМА III

МЕЖДУ МУЖЕМ И ЛЮБОВНИКОМ

У тебя медовый месяц, ты без ума от избранника, и каждое мгновение лишь укрепляет уверенность в ва­шей предназначенности друг другу? Дай Бог, чтобы так было всегда... Тогда не трать свое драгоценное время на прочтение этой писанины. Ее содержание тебе без на­добности. Во всяком случае, сегодня. Оно заведомо вызовет реакцию сродни нормальной реакции ребенка на алкоголь • горько и гадко.

А теперь, милые дамы, когда наш дружеский кружок слегка поредел, еще одно принципиальное уточнение:

речь пойдет об измене в экологически чистом виде. За скобки вынесены:

акт мести, который подобен удалению здорового зуба вместо больного. Никакого облегчения, прогулки по потолку продолжаются, но вместо одного очага воспаления — два;

вакхические мотивы, когда вечером море по ко­лено, а утром — небо с овчинку;

тот клинический случай, когда, спрятав ножи и запихав в чемодан фен, шляпу со страусовыми пе­рьями, тетрадь с кулинарными рецептами и теплые рейтузы, очередная Анна Каренина поднимается навстречу мужу с отрепетированной репликой: “Васисуалий, нам надо объясниться. Я ухожу от тебя к Птибурдукову”.

И пока он прядает в ошеломлении знаменитыми ушами, прыгает в лифт, загодя оккупированный об­курившимся дублером. Который и доставит ее, слитую в финальном поцелуе, в рай, где новопреставленные пары кувыркаются в блаженной невесомости. В этой ситуации, жеванной-пережеванной могучими челюстя­ми классиков, мне остается лишь пожелать всем астронавткам благополучного приземления.

Но далеко не каждый внебрачный роман венчает хеппи-энд. Сколько нас, легковерных и опрометчивых болтается на ржавом крюке вины из-за металлической блесны? Сколько обречено на нескончаемое похмелье из-за одного-единственного глотка вина, который на миг раскрасил черно-белый экран будней?! И живем, вжатые в драные кресла, замурованные в преиспод­нюю кухонь, с черной дырой в сердце и клеймом “неверная жена” на лбу.

А единый в трех лицах — судья, прокурор, палач — стоит, покачиваясь (пятка — носок, пятка — носок), разминает в ладонях узорчатый, вдвое сложенный ремень. Хотя у самого рыльце не в пушку, а прямо-таки в щетине. Левый, черный, глаз вперил в жертву, а правый, зеленый, скашивает на часы, прикидывает, как и экзекуцией натешиться, и на свидание не опоздать.

Колеса такси, мчавших меня из подпольных гнез­дышек в родовое гнездо, не раз зависали над пропа­стью. На их багажниках рубцы от дамокловых мечей шлагбаумов, а на крыльях вмятины от бычьих рогов мотоциклов. Все хорошо, что хорошо кончается,

я хочу, жизнелюбивая сестра моя, чтобы и твои пробеги по извилистой боковой трассе не завершились аварией. Для чего и нарисовала путевую карту адюль­тера с подробным инструктажем. Брось ее перед во­яжем в сумочку в компанию к пудренице, помаде и газовому баллончику. Поможет не поможет, но и не навредит.

ПТИЦА-ТРОЙКА

Начнем с тормозов. Их у нас либо нет вовсе, либо они надежны, как лучшая подруга, почти сестра. Та самая, что прожужжала уши, раскаляя мембрану вулканичес­ким шепотом:

·                  Такой мужик, та-а-а-акой мужик! Не чета тво­ему... чудаку. Смотри, упустишь— будешь локти ку­сать.

А после с интересом наблюдала из директорской ложи кровавые сцены. А по окончании спектакля на заднем сиденье частника экс-супруг сосредоточенно изучал содержимое ее запазухи.

У мелкого флирта, у спичечной страсти короткая дистанция с бетонной стеной в конце. Мы же нередко, сорвавшись с места в карьер, мчим по ней в эйфории на бешеной скорости, словно под колесами зеркальная автострада Калифорнии. Нет, я не против ответвлений любви всех сортов и масштабов. Выпала такая уда­ча — посетить эту землю, попетлять по ее лабиринтам, глупо все время гнать вперед по комсомольской узкоколейке с упорством бронепоезда. Проблема в том что указатели поворотов натыканы в самых неожи­данных местах и в самой нелогичной последователь­ности.

Нет бы все по порядку: в яслях — симпатия, в шко­ле — увлечение, в вузе — влюбленности, а в комплекте с дипломом — любовь-страсть, наваждение единым букетом, перевитым свадебной ленточкой. И чтоб не вял. И чтобы на фоне ровного семейного счастья ре­гулярно вспыхивали рецидивы девственного чувства — с томительной дистанцией, вибрацией ожидания, сму­той сомнений, неотшлифованными реакциями, легко­мыслием и крылатостью.

Но на такое досвадебное ретро партнеру надо за­тратить массу сил и энергии. Не затем женился. А карьера, а бизнес, а мироздание? Кто тогда поддер­жит Пизанскую башню в ее падении, застеклит озоно­вые дыры, испьет шеломом синего Дона?

Приходится, чтобы не отвлекать возлюбленных от их вселенских проблем, утолять жажду из чужих коло­дцев. Потому что по велению и замыслу природы мы экстравертны и артистичны. Недаром имен великих актрис и звездного шлейфа их славы, несмотря на фору в тысячелетия, хватит на пояс для экватора, да еще и с кокетливым бантиком. Актеров же едва-едва наскребется на бечеву волжских бурлаков.

А наши интрижки со всеми зеркальными поверх­ностями! Витринами, чайниками, стеклами авто и му­ниципального транспорта, полированными дверцами шкафов и даже черным мрамором надгробий. В об­щем, без зрителей и поклонников — ну никак. Особенно настойчивых иногда допускаем внутрь. Но не из-за лебединого клекота либидо, как это им мерещится, в награду за восторг, рукоплескания, за жаркую одну желания, из пены которой и восстаем ослепи­тельными богинями.

Пусть себе заблуждаются. Они. А нам — нельзя. Надо помнить о неисправных тормозах и двигаться с такой скоростью, чтобы в любой момент выпорхнуть на обочину без риска сломать себе шею. Для чего и следует усвоить некоторые правила безопасности движения.

Постигай науку расставания. Еще до встречи сми­рись и согласись с неизбежностью разлуки. Делай про­межутки между свиданиями на час, на день, на неделю, на месяц длиннее, чем хотелось бы. Хотелось бы тебе, а не ему. Не потакай своему нетерпению. Оно чревато опрометчивыми поступками. Гаси его затянутым ожи­данием. Это как при голодании: важно перетерпеть острую начальную фазу.

Мечтай. Мечтать не вредно. Но о прошлом, а не о будущем. Иначе срастешься со своими фантазиями и непременно захочешь их воплощения в реальности. Тут-то и грянут землетрясения и бури. А срастаемся мы с ними в две секунды. Помню мою первую коман­дировку в столицу. Душа готовилась к празднику: трое суток за казенный счет в лучшем городе земли. Москва тогда возбуждала, а не угнетала провинциалов. Все кастовое, элитное было надежно замаскировано под овощную базу, а не кололо глаза невыносимой рос­кошью витрин и холодным высокомерием халдеев. Уже под градусом эйфории я стояла на Кузнецком мосту в сногсшибательном марлевом сарафане (Ин­дия), почти свежих босоножках (Болгария), арендован­ных ради такого случая у подруги, и с собственной польской сумкой через плечо, которая при внешней элегантности легко затаривалась дюжиной пива, а сей­час содержала сменные трусики, паспорт и пятьдесят три рубля сорок шесть копеек командировочных де­нег,— стояла и сладостно колебалась между гости­ницей и Красной площадью.

·                  Сеньорите, кажется, требуется гид?

Бархатный голос, высокий рост, прикид от фарцы, в общем, вполне, вполне...

После провинциального общепита ресторан “Огни Москвы” впечатлял: вышколенные официанты, пано­рама вечного города с высоты птичьего полета, меню с диковинными блюдами типа жареного угря. Это сейчас шашлыком из аллигатора в пираньевом соусе никого не удивишь.

К третьему “Брюту” мы были помолвлены. Мой новый спутник жизни (штамп районного загса в соб­ственном паспорте как-то незаметно стерся из памяти) явно принадлежал к дипломатическим кругам: когда мне требовалось в туалет, галантно провожал до дам­ской комнаты и неотлучно ждал у дверей. По воз­вращении отодвигал стул, наполнял преимущественно мой бокал и говорил, говорил, говорил: ложи Боль­шого театра, склады ГУМа, алмазные пломбы крем­левских дантистов, ближние дачи, дальние страны... Где ты, мой малогабаритный город, оклеенный старой шпалерой, с окнами на сараи? Когда-нибудь я приеду туда в карете, запряженной четверкой лошадей, с бартами, гувернантками, левретками, чтобы поплакать на могилке старого смотрителя...

- Ну, солнышко, давай в последний раз в туалет — и на пикник.

Когда я вернулась, за столиком уже диктовала заказ свежая компания. Моего поручика не было. Как и оставленной на стуле польской сумки с трусиками, паспортом и пятьюдесятью тремя рублями сорока шестью командировочными копейками...

Не проявляй никакой внешней инициативы. Дея­тельная любовница — ночной кошмар мужчины. Они же лидеры (истинные или мифические — вопрос второ­степенный) и не выносят, когда из их рук рвут пальму первенства, никогда ни о чем не проси. Могут от­казать, и будет больно. А страдание— питательная среда для любви. Особенно вначале, когда еще не рассеялся розовый туман, когда еще слишком уверена в своей власти. Сопротивление ей заставит упорство­вать, и не заметишь, как из королевы превратишься в нищенку.

Вообще мы обладаем поразительным даром пор­тить себе праздники попытками растянуть их до раз­меров будней, а веселый водевиль — до масштабов древнегреческой трагедии. Синдром старухи из сказ­ки о золотой рыбке. Чтобы не раскачиваться скорб­ным маятником над разбитым корытом — не жад­ничай, бери лишь то, что дают без напряжения, не кидайся босиком по снегу вдогонку за решительной спиной. Ничего не добьешься, кроме простуды и оби­ды.

Идеально — вовсе не доводить до финальной точки. Нет ничего более унылого, чем исчерпанные до дна отношения: ил, грязь, коряги. Пусть лучше будет элегантное многоточие, поставленное тобой, а не со. автором где-то посредине.

КОЛЕЧКО, КОЛЕЧКО, ВЫЙДИ НА КРЫЛЕЧКО

Оба пола (мужчины всегда, женщины — с опреде­ленного возраста) не размахивают своим брачным свидетельством. По разным мотивам. Одни скрывают, чтобы не спугнуть. Другие — ради таинственного по­крова, сотканного из намеков, приступов задумчивос­ти, оговорок.

·                  Что вы сказали?

·                  Ах, простите! Ничего особенного, это я так... о своем.

А также в благодарность за внимание, в загадочной уверенности, что факт замужества бесконечно огорчит свежего кавалера. Точно все они до краев переполнены серьезными намерениями и мечтают только о том, чтобы донести их, не расплескав, до неминуемой встре­чи с нами. Как бы не так!

Прикинь сама, сколько тягостных хлопот с не­окольцованными пташками и что за прелесть эти за­мужние дамочки! Есть некоторая страховка от венери­ческих болезней, шантажа беременностью и брачных капканов. Связь не афишируют, на весь досуг не пося­гают. Подруга знает, зачем пришла, и помнит, что пора уходить. Ей тоже некогда — и слава Богу!

Разумеется, эти аргументы не торчат из кушетки ржавыми пружинами. Нет, они застланы толстыми одеялами, а поверх еще брошена медвежья шкура и ты доверчиво растянешься на ней после ван­ны откуда вынесли на руках, закутанную в махровую простынь, с фужером шампанского, из которого уже успела отхлебнуть изрядную порцию.

Голова вальсирует, в крови скачут солнечные зай­чики, по телу пробегает золотистая рябь   хорошо! Но тикает на мужественном запястье прямо над серд­цем мина марки “Полет”, а в центре циферблата, как в овальном кладбищенском медальоне, угрюмая фи­зиономия мужа. Как восхитительна была бы жизнь, когда б не этот соглядатай. Честное слово, их и срав­нивать-то смешно: небо и земля, Ален Делон и Саве­лий Крамаров. Вон как лихорадит любовника при первой расстегнутой пуговке! А этот отсопит, отъелозит, одарит комплиментом типа “толстеешь, мать”— и лежишь как оплеванная А вчера во сне так лягнул, что теперь неделю париться по жаре в колготках И храпит со свистом, как чайник. И ванну за собой никогда не ополоснет. И вообще, почему я, такая нежная, должна все это терпеть?

Потому, милая, что как только обручальное кольцо перекочует справа налево — и алены и делоны переме­стятся в обратном направлении. В соответствии с зако­ном сохранения равновесия. В них неожиданно очнется от летаргии целый полк положительных качеств' тру­долюбие, чадолюбие, домовитость, щепетильность и, наконец, совесть, в угрызениях которой ты будешь играть отнюдь не позитивную роль.

Специально для тебя, выудив из чердачных залежей памяти скудные познания в арифметике, я вывела фундаментальную формулу адюльтера:

(1+1)х1=2 (1—1)х 1=0

где единицы в скобках обозначают, соответственно любовника и мужа, а единица за скобкой — общий множитель, жену. Заменим цифры именами сущест­вительными. И получим.

(любовник + муж) х жену = оба (любовник — муж) х жену = дырка от бублика

Дополнительные выводы из формулы Никогда не разводись первой. Наши галантные ка­валеры с удовольствием пропускают даму вперед по болотистой местности. А когда она с успехом про­валивается, облегченно ощущают под ногами твердую почву.

Но как же так! Я из-за тебя разрушила семью

·                  Почему из-за меня? Сама же ныла — надоело, опротивело, еле сдерживаюсь. Ну вот, теперь все в по­рядке.

·                  Ах ты подлец! А если я навещу твою жену?

·                  Пожалуйста, нет проблем. Конечно, навести. Она давно тебя ждет... чтобы посочувствовать.

Не обольщайся и настойчивыми требованиями хо­лостяков. Мужчине свойственно путать частнособст­веннический инстинкт (моя — и больше ничья!) с желанием брачных уз (ее — и больше ничей?!). Но стоит вожделенному предмету переступить с чемода­нами наперевес порог его логова, как тут же и наступа­ет прозрение. Да, он хотел и по-прежнему хочет ее, но в таких же непереваримых количествах! И кто знал, что к телу прилагаются тряпки, кремы, запруды белья в ванной, незавинченные тюбики с зубной пастой, месячные с анальгином и слезливостью, “Сан-та-Барбара” вместо футбольного обозрения?

А еще выстроится в мозгу перед штыковой атакой силлогизм: мужу со мной изменяла? Изменяла. Значит, способна? Способна. Значит, не исключено, что рано или поздно изменит и мне? Не исключено. На фига же мне эти радости?

Много через полгода блудная жена, подрумяненная на медленном огне до хрусткой корочки невроза, по­стучит в дверь по месту прежней прописки. Но вряд ли там ее будет ждать торжественный банкет с телятиной. Скорее незнакомые тапочки в прихожей.

Итак, помни: штамп в паспорте — и приманка, и броня.

МОЛЧИ, СКРЫВАЙСЯ И ТАИ

Последствия раскрытой измены, мужской и женской, разнятся, как фурункул и рак. От первого остается лишь шрамик. Летальный исход семьи не исключен, но если этого захочет виновник. Причем сильно захочет. Или когда законная половина превращает победные торжества в каннибальские пиршества и ежевечерне терзает печень и память преступного супруга.

После нашей измены гибельный процесс почти не­обратим. Причина, на мой взгляд, кроется в глубокой разнице восприятия неверности и отношения к ней.

 

У нас: — Как он мог?

У них: — Как она смела!

У нас: — Он ее любит!

У них: — Она с ним спит!

Взвинченное воображение обманутой жены рисует не сексуальные сцены, а эротические: вот он знакомым жестом отвел прядку со щеки и нежно провел по ней пальцами; вот они сидят на парковой скамейке, а их губы нестерпимо долго сближаются; вот они плутают по полночному городу, его рука лежит на ее плече, регулируя движение, потому что спутница смотрит не на дорогу, а на него. Признания, сделанные сопернице, ранят больнее, чем факт близости. “Скажи, что она — шлюха, что, кроме физиологии, в вашей связи ничего не было,— и я все прощу и забуду”,— тайная мольба женщины.

Мужчина знает цену клятвам, целованиям рук, том­ным вздохам. Ему в клубах табачного дыма видятся иные картинки: “Докажи, что у тебя с этим хмырем ничего не было”,— его требование.

Выполнит — наши условия помилования проще па­реной репы. Ежедневный психотерапевтический сеанс из нескольких бесхитростных фраз: “Любил и люблю одну тебя. Никто мне больше не нужен, никто с тобой не сравнится, это была нелепая ошибка, в которой я раскаиваюсь”.

Заключительный акт: счастливые совместные рыда­ния, судорожные объятия, посещение кафе-морожено­го, усмешливо извлеченный из недр шифоньера конь­як. Вторая свадьба да и только.

Никогда не устраивай свидания в своем дому. Это пикник в кратере вулкана. Даже когда муж улетел в полярную экспедицию или уплыл с аквалангом в Турцию. На полпути вспомнит, что забыл носовой платок, и непременно вернется, сиганув с парашютом или оседлав акулу.

Вы расстелили скатерть, разложили яства и собира­лись сдвинуть бокалы. Тут-то и загрохочут ключи в заблокированном замке, забьется в истерике звонок, а потный Паоло замечется по квартире, тщетно пыта­ясь'вдеть тряскую ногу в рукав твоего халата.

После знакомства и легкой потасовки они запрутся на кухне, раздавят поллитру, сначала каждый будет курить свои, потом конфискуют у тебя сигареты, пос­леднюю по-братски разделят пополам и, окончательно сроднившись, сочтут общие финансы и канут в ночь. На рассвете один из них вернется Угадай, который и с цветами или без?

Нет уж, лучше тебе с ворохом одежды запереться в совмещенном санузле и, сидя на кафельном крае в колготках на голое тело, по грохоту и вскрикам восстанавливать картину боя, пока его раскаты не переместятся из коридора в лоджию. С улицы доно­сится вой пожарной сирены, дребезжат стекла9 Значит, путь свободен. Ну — с Богом!

Вообще вопрос “где?” — не твоя головная боль. А то вывели породу вечных грудничков и веселых даунов Мчим к ним на моторе под тахикардию счетчика, на коленях две сумки (в одной — салаты в литровых банках, курица по-болгарски и торт “Кудрявый мальчик”, в другой — постельное белье полотенце и дезодорант “Импульс”), в кулаке зажа­ты купюра и выклянченные у приятельницы ключи. Она-то и продаст однажды с потрохами.

Ах, главпочтамт, главпочтамт, окошко “до вос­требования”! Сколько жгучих тайн хранят твои дере­вянные ящички, какой млеющий воздух над твоей очередью! Как безошибочно выхватывает взгляд из пачки стандартных конвертов тот, что через минуту будет разорван за столом с испорченными бланками телеграмм и допотопными чернильницами, первый и последний раз наполненными в июле тринадцато­го года. И сразу рывком, кенгуриным скоком серд­ца к финалу: что там?— “скучаю, люблю” или “прости-прощай”? Вздох облегчения — и уже мед­ленными, мелкими глотками, слог за слогом, слово за словом.

Поплавала в перламутровом тумане, погрезила о райских кущах... и сунула бесценную писульку в кар­ман плаща, в сумочку, за обшлаг. Немедленно вынь! Вынь, кому говорю! Погреби в ближайшей урне или кремируй. Да, жалко, да, хочется бесконечно вынимать заветный листок и выискивать десертные абзацы. А как насчет вечеров художественного чтения в тесном домашнем кругу? Еще не написана та любовная запис­ка, которая не ускользнет из-под надзора, чтобы рас­пластаться, бесстыдно хихикнув, перед тем, кому она менее всего адресована.

Как убоги амурные святцы! Киска, лапка, солнышко птичка, малышка... что там еще? Годам к тридцати сообразительный мужчина раз и навсегда выбирает для интимного общения одно из универсальных имен:

и дешево, и сердито — память не загружается, наклад­ки исключены. Не ахти какой утонченный маневр, но не признать за ним утилитарных достоинств нельзя.

Врага надо побеждать его же оружием. Советую закрепить за всеми сортами и категориями возлюблен­ных общую анонимную форму обращения. Положим, котик, или барсик, или зайчик — мир фауны велик. Не ровен час, перекрестишь спросонья Петю в Васю и не сразу сообразишь, отчего закатались желваки по скулам.

Лучшая подружка — девичья подушка. Эта акси­ома, надеюсь, не требует доказательств? А тебе самой разве не случалось, капитулируя перед нестерпимым зудом, выкладывать мужу или подруге пылающую жаром запрета информацию? Совсем невтерпеж — бе­ри ночную исповедальную плацкарту. Хотя и здесь не стопроцентная страховка. Попутчицей одной моей зна­комой оказалась жена ее любовника. Это выяснилось, когда вынула фотографию, чтобы похвастаться. Боль­шой эффект снимочек произвел. На обеих.

У МЕНЯ С НИМ НИЧЕГО НЕ БЫЛО

Двое крепко поддатых приятелей выясняют отноше­ния:

·                  Зачем ты это сделал? Ну заче-е-ем? Я так ее любил, а ты взял и предал, взял и переспал...

·                  Да не спал я с ней, не спал. Не дала. Только целовать позволила везде

·                  Целовать — и все?

·                  И все. Везде.

·                  Значит, не спал?9

·                  Говорю же тебе — не дала.

·                  Значит, не предал?

·                  Не предал.

Друзья обнялись

Что это — черновики Ионеско или     диалог двух психов?

Ни то, ни другое Нормальный мужской разговор Гумберт Гумберт с горечью оценивал восприятие себя Лолитой: “Что я для нее? Два глаза и толстый фал­лос”.— Это образец механической проекции собствен­ных ощущений на чужое пространство с иными гео­метрическими законами Это для него, пока страдание и посеянное им сострадание к ограбленному, залитому спермой детству не проросли любовью, малолетняя падчерица была лишь миниатюрным футляром для “замшевого устьица”.

А вот не литературная, а житейская история. Не­кая дама поделилась со своим мужем пикантной сплет­ней

·                  А кралю-то из десятой квартиры ее идеал бро­сил Пылинки сдувал, белье развешивал, ногти до зем­ли отрастила, такими и сапоги не застегнешь . “Ах, мой Коленька от меня ни на шаг” Ну и где теперь этот Коленька? Ни Коленьки, ни маникюра

·                  А почему?

·                  Дура потому что и язык не короче ногтей. Заболела по-женски, сделали операцию, вырезали все что могли, а она взяла и доложилась мужу

·                  А разве такое скроешь? Сам бы заметил.

·                  Как же, заметил! Я пятый год стерильная, мно­го ты назамечал?

Вскоре они развелись.

Мы и не догадываемся, какое значение имеет для возлюбленных альпинистов в нашем ландшафте тот альпийский лужок с аленьким цветком посреди­не Редкая женщина, когда она не модель порно-журнала, представляет свою распахнутую плоть Природа так хитро спроектировала нас, что с соб­ственной сердцевиной хозяйка знакома лишь на ощупь, если не устраивала ради томного девичьего озорства очную ставку с зеркалом. Не отсюда ли наив сетования- “Ну какая ему, кобелю, разница9 У всех вдоль, а не поперек”

Спорить трудно. И глаза у всех на лице, а не на затылке, и руки растут из плеч, а не из иного какого места Почему-то мы вычеркиваем заповедную зону из конкурсного списка, словно категории прекрасного здесь уже не действуют Еще как действуют. Попытай своего партнера — он подтвердит. Хотя скорее всего увильнет от ответа. Очень уж щекотливая тема, и в конце сообщения лектор вполне может схлопотать по физиономии

Но об индпошиве это я так, к слову Что дано, то и ладно Существенно другое — сосредоточенность их чувства собственника там и нигде больше. Поэтому с простыней у подбородка, с ножом у горла, пришпи­ленная уликами, как бабочка булавками, к прелюбоденному ложу, не сознавайся в окончательном гре­хопадении. Качество алиби и аргументов несуществен­но, главное — убедительность тона. Муж поверит, вот увидишь. Не из-за наивности, а из-за трепетного от­ношения к собственной персоне.

Их родовая терпимость к боли — совершеннейший блеф. Какое жалкое зрелище — мужчина в стомато­логическом кресле! Какое жуткое зрелище — покину­тый муж!

Мы, брошенные, рыдаем ночами, но слезы капают в мыльную пену постирушки, худеем, сохнем, но ва­ренье сварено, огурцы законсервированы; о грудную клетку полирует коготки черная кошка депрессии, но машинально подкрашиваем губы перед зеркалом в прихожей. Они, отвергнутые, выпивают бермудский треугольник, слюнявят блузки залетных подруг, в пе­рерывах между сеансами соития вкладывая их наманикюренные персты в свои сердечные раны, чтобы на рассвете с полным правом оскорбленного навек самца выставить измятую гостью без кофе и поцелуя за порог.

Пусть весь мир обвиняет тебя, размахивая краде­ными письмами и фотографиями, выстраивает у две­рей мавзолейную очередь очевидцев, искушает заду­шевными беседами, натягивая маску сочувствия и по­нимания. Не удостаивай его взглядом — это Вий с поднятыми веками. Помни тверже своей девичьей фамилии: ты чиста и безгрешна.

Да, позволила себе немного лишнего, перекокет­ничала, чуть не утратила контроль над собой и си­туацией. Но пограничную черту не переступила. Не переступила — и все тут! А люди врут. Из-за подлости натуры. Из зависти к нашей любви и счастью. Мы же с тобой так нерушимо, так нескончаемо счастливы! Не правда ли, милый?

НЕ ПЛЮЙ В КОЛОДЕЦ

Влюбленная женщина чертовски хорошеет. Ее видно за версту: глаза лучатся, волосы отливают шелком, на губах мерцает джокондовская улыбка, по венам бро­дит темным густым вином кровь. Мужчины оборачи­ваются вслед, втягивая по-звериному воздух, и ноздри их хищно раздуваются. Наверное, наш организм, по­трясенный чувством, вырабатывает какой-то особый колдовской фермент. Восхитительная реакция.

Но у нее есть одно побочное действие: лошадиную дозу магического облучения получает ни в чем не повинный муж. Который без противогаза и преду­преждения вдруг оказался в эпицентре чар, дышит эфирными парами истомы и желания. Он-то не в курсе, что к волшебному преображению непричастен, что настойчивый и нежный зов обращен не к нему. И с го­товностью откликается. Так некстати!

Нормальная женщина, не искалеченная социумом или патологией, моногамна. Любовник, под чьими пальцами поет ее плоть, всегда один. Не важно, какой срок отпущен ему на царствование, час ли, век ли,— здесь государство с абсолютной монархией. Каждый, кто пытается добавочно вскарабкаться на ложе, вос­принимается, если не сознанием, то естеством, как самозванец и насильник Будь он трижды законный супруг.

Но ему-то этого не объяснишь. Особенно сейчас когда сталкивается на лестничной площадке не с кля­чей в шлепанцах и с бусами прищепок на шее, а с ис­кусно растрепанным, на шпильках, сумочка через пле­чо, руки в карманах распахнутого плаща, неведомым созданием, которое (две ступеньки по инерции ми­мо) — стоп! — Ты куда это собралась? — личная, за­гсом зарезервированная жена:

·                  Кто — я?

·                  Да, да, именно — ты!

·                  Туда...

·                  Куда — туда?

·                  На эти... как их... курсы кройки и шитья! Снача­ла — кройки, потом — шитья. Я же говорила — при клубе имени Мессалины Фаллосской, фасоны прями­ком из Парижа, мастер тоже вроде оттуда, обменяли на тонну навоза, карманы от талии до пяток, декольте от пяток до затылка, ужин в сковородке на плите...

Что за чудеса? Дома заинтригованный муж вы­дернет из розетки забытый утюг, поковыряет вилкой холодные макароны, посмотрит “Вести”, безуспешно поищет в телефонном справочнике загадочный клуб и вдруг ближе к полуночи примет контрастный душ, побреется и распечатает подарочный французский оде­колон. Готово! Ну, теперь держись, усердная бело­швейка!

Какая это божественная стихия бешеный любов­ник, который без раздумий опрокидывает тебя на все плоскости, попавшиеся на пути- лавки, газоны, пляж, шезлонги, балки чердаков, трубы подвалов, ящики, днища лодок, подшивки газет, рельсы Санкт-петербургской железной дороги, крашеные пар­ты выставленные для просушки в тупиковом тре­угольнике школьного двора! Голубиный помет, репьи, мазут, опилки, занозы, песок в волосах — здорово-то как' Песнь торжествующей любви.. Да ты, милочка, просто пьяна?

А в спальне горит ночник. На чистом белье — купаный, в свежих бритвенных порезах муж. Такой родной, такой нежеланный. Уставился с деланным вниманием в книгу, а из-под опущенных ресниц тот самый “угрюмый, тусклый огонь желанья”. Сейчас начнется...

И почему раньше не замечала, что близость давно превратилась в сплошной синяк штампа? Собачий вальс, исполненный двумя пальцами на расстроенном фоно. Тада-там-там-там, тада-там-там-там, тада-там-та, там-та, та-та-там... Как! Еще не все? И не совестно господам медикам врать в популярных брошюрах, что продолжительность обычного полового акта от пяти до десяти минут? Он длится целую вечность!

Тихо, гулко, муторно... До рассвета уйма времени, домочадцы спят, можно спокойно во всем разобрать­ся. Чем, собственно говоря, не угодил тебе муж? Тем, что, в согласии с Богом и законом, желает собствен­ную жену? Это беда поправимая. Погоди немного, и арктические ночи, которыми ты потчуешь его ныне, остудят однажды его пыл. Мужчина способен с неисто­вым упорством добиваться благосклонности снегуроч­ки, но не держать в объятиях глыбу льда.

 

ТЕМА 4

Вы слышали — Кио уехал на гастроль в Америку?

·                  А кто такой Кио?

·                  Мне с вас смешно! Кио — это Энштеин цирка.

·                  А что такое Энштеин?

·                  Здравствуйте' Энштеин — это автор теории относительности.

·                  А кто такая теория относительности?

·                  Ну, это, например, когда всю ночь занимаешься любовью, она пролетает как секунда, а когда сидишь голым задом на раскаленной сковородке, то секунда тянется как вечность.

·                  И что, с этими двумя мансами он и поехал в Америку?

Интересно, а как действует теория относительности при двойном трюке: сверху — любимая женщина, сни­зу — раскаленный реквизит? Про ощущение време­ни — не знаю. Но в социальном статусе фокусника нет сомнений: он женат. Разумеется, не на ассистентке. И с первым шарком дворницкой метлы о новый день затрусит измятый факир по гулкому городу туда, где в зависимости от настроения другой теории — вероятности — запустят или нет в его похмельную голову адский инструмент со вчерашней яичницей.

А на покинутой сцене задернут занавес, вернее, раздвинут шторы, вымоют пепельницу, спустят в гро­хочущий мусоропровод пустую бутылку из-под коло­ниального ликера, примут душ и сядут с чашечкой кофе в кресло. Рука, словно невзначай перепархивая с места на место, доберется до телефона. Номер — два длинных гудка — сброс — снова номер — и:

·                  Алло!

·                  Милый, ты забыл свой галстук...

·                  Какое, к черту, ателье?— рявкнет трубка.— Вы чем набираете... Ту-ту-ту... С добрым утром, двоюродная жена!

КОТ В МЕШКЕ

Ты — свободна. Он — женат. У вас — роман. Какие проблемы? Живи, радуйся, наслаждайся этим идеаль­ным сочетанием независимости и страсти, не выпра­шивай у любви больше, чем она дает, помаши вслед с благодарностью тому, кого она уводит.

Но ты смотришь куда-то в сторону, а глаза на мокром месте. Что там? Соседка с нефтяным перели­вом на скуле обтирает от пыли реанимационную банку рассола, сосед чинит трехколесный велосипед, молодая чета развешивает белье (он весь такой гордый — с та­зиком, она вся такая сосредоточенная — с прищеп­ками). Думаешь о своем желанном, который тоже где-то играет роль образцово-показательного супруга?

А какая-то непонятная женщина варит ему обед (то-то у него хронический гастрит), стирает и гладит его рубашки (воротнички вечно в разводах, а на брюках двойные стрелки), зачем-то ложится рядом с ним в по­стель (сам признавался, что представляет тебя, чтобы выполнить супружеский долг). Завидуешь? Хочешь вместо нее торчать в почетном карауле на полночной лавочке, ожидая неверные шаги? Он единственный кан­дидат для “простого бабьего счастья”? Хорошо, по­пробуем разобраться.

Любовники, приписанные к чужим портам, делятся на два вида.

1.                  Перспективные. То есть те, с кем есть шанс сварить свежую брачную кашу.

2.                   2. Неперспектив­ные. Те, с кем на предмет создания новой, но крепкой семьи лучше не связываться.

1.  Перспективные: а) продукты ранней женитьбы. Отношения с женой уже превратились в затон со сто­ячей водой, сексуальная энергия бьет ключом, перспек­тива провести необозримое количество дней с удочкой на тихом берегу ввергает в глубокое уныние;

б) консерванты, измученные нарзаном собственной порядочности;

в) хронические женихи. Проценты алиментов до­стигли крайнего предела, к разводу готовы с момента регистрации, кроме которой им нечего предложить очередной подруге. Так и кочуют из загса в суд и об­ратно с электробритвой и транзистором;

г) брачные вампиры. Каждая новая жена моложе первой на общую сумму семейного стажа;

д) подкаблучники. Он и нянька, и прачка, и кухарка. У столбовой дворянки, которая повелевает им с резно­го крыльца. Но зреют гроздья гнева, а домашнее вино из него приготовит та, что глянет на жертву тирании снизу вверх, посадит в красный угол, поднесет с покло­ном стопку под пироги с грибами и мясо по-царски, утром подаст вычищенные доспехи и молвит, прово­жая за порог: — Ступай, милый, правь миром, а я тут по хозяйству похлопочу...

2.  Неперспективные. Я расфасовала их по трем кулькам.

а) Самый фундаментальный класс — кобели. Су­ществует несколько пород.

Декоративно-комнатная порода. Специализация — подруги жены. Опрометчиво считают себя в безопас­ности на своей территории, где и совершается вязка. В дневные часы, когда хозяйка на службе. Хозяйки у доберман-пинчеров — натуры волевые и цельные, сотрудницы солидных контор с премиями, льготами, добротной турбазой и железным графиком работы.

В 18.00 он спрыгнул с тебя и с дивана. В 18.10, нагруженный продовольственными сумками и детьми, уже прикладывается к ее щеке у подъезда. Несколько позднее, смыв под душем амурные ароматы, обновив макияж, со свежей “Бурдой” под мышкой появляешься ты. И который раз, машинально трогая свои чуть вздутые губы, поражаешься его выдержке: приветлив, и только. Но самообладание здесь ни при чем. Это выяснится, когда в трусах наизнанку, скуля и повиз­гивая, он поползет на брюхе к хозяйским сапожкам. А она будет стоять мраморным изваянием и лишь слегка посторонится, пропуская тебя к выходу. Штраф­ника вышвырнут следом. Можешь смело подбирать. Кстати, а у тебя есть еще одна близкая подруга?

Крупные экземпляры. Прибиваются на улице ошейнике с оборванным поводком. Мужественны, настойчивы, кольца не прячут. Желания угадывают по глазам, темпераментом сшибают с ног. Но едва утихнет ураган, лизнут ладонь, свисающую с края кровати,— и привет! Нет, конечно, ценой неимоверных усилий можно загипнотизировать и отбуксировать за тридевять земель. Но тогда напряженный контроль не должен ослабевать ни на мгновение. Чуть зазе­ваешься, отвлечешься — и рванет к кому-то в толпе, прижав уши и крутя пропеллером хвоста.

Дворняги. Добродушны и толерантны. Орган рев­ности почти отсутствует. Конфликты на этой почве искренне огорчают и обескураживают: это же прекрас­но, что вы все ко мне хорошо относитесь. Я к вам всем тоже хорошо отношусь. Зачем же так шуметь? Опять разбудите Герцена.

За пределами обонятельно-осязательного радиуса дворняга неактивен. Образ подруги улетучивается вместе с запахом. Это свойство — неиссякаемый ис­точник недоразумений. Вот он не отстает от тебя ни на шаг, донимает неумеренными ласками, истово облизывает с головы до пят. Как усомниться в своей безграничной власти? Наконец после тысячи финаль­ных поцелуев покорный слуга удаляется для реши­тельного объяснения и сбора манаток. Утро сменяется вечером, понедельник — пятницей, эйфория — депрес­сией, телефон молчит как зарезанный, и лишь зало­говая зубная щетка ехидно торчит в стакане. На по­мойку ее, обманщицу!

Когда же на гребне обиды и хандры ты не вы­держишь и позвонишь (о, конечно, чтобы сообщить о разрыве. Зачем же еще?!) — трубка заклокочет, завибрирует от неподдельного восторга. На финише диа­лога капюшон опадет, шипенье превратится в щебет утро стрелецкой казни — в “шепот, робкое дыханье, трели соловья”. Поп, собака, кусок мяса снова живы и здоровы.

При серьезной сваре дворняга предпочитает быть за пределами ринга. Потом в порядке живой очереди залижет раны, полностью согласится с критикой в свой адрес и адрес соперницы, даст требуемое ко­личество взаимоисключающих клятв, а исполнив мис­сию миротворца, с чистой совестью примется за ста­рое.

      Кролики. Похотливы и трусоваты. Поклонники партнерш с жилплощадью и обеденных перерывов. Домашний телефон засекречен. К себе приглашают по крайней нужде через двое суток после личной транс­портировки семейства в санаторий усиленного режима (почта и продукты — с вертолета, пассажирский ка­тер — раз в месяц). Но и тогда это не свидание, а II съезд РСДРП: светомаскировка, кактус на подокон­нике, ди-и-и-инь... ди-и-и-инь... дзынь-дзынь-дзынь: — Слесаря вызывали? — Никогда!

Внутри сплошное минное поле. На балкон нель­зя — всюду бинокли, в ванной — эхо, на кухне — смежная вентиляция, в спальне заперт фискал Кеша, тахта, как мачта, гнется и скрипит. Поэтому лучше вот сюда...— Но это же... гм... кладовка?— Ничего, а мы по-скоренькому, а мы по-тихонькому — и ладушки.

Выпроводят тебя ни свет ни заря с убедительной просьбой вызвать лифт этажом выше.

Контрацептивами кролики пользуются даже при оральном контакте. Сентиментальны, прижимисты, своему здоровью относятся с паническим трепетом. Натиск доведет скорее до инфаркта, чем до развода. Но возможны и исключения. Тогда годами караулят, дожидаясь момента, когда жена поскользнется. После чего и удаляются, полные благородного негодования, не забыв отмотать от рулона туалетной бумаги свою законную половину.

 Петухи. Неутомимые коллекционеры и деспоты. Занесенная в штат сераля, ты забудешь о невбитых гвоздях и пустой морозилке. Но взамен — никаких капризов и самодеятельности. Сиди у окошка и выши­вай бисером кисет. Петухи бесцеремонны и не обреме­няют себя заботой о дамском комфорте при занятиях любовью. Все годится — сортир, плацкарты, куда рвутся в смертной испарине жертвы привокзальных буфетов; подъезд, полный сквозняков и шорохов; угол приятельской лоджии, с неструганными досками и шаткими пирамидами солений; стол служебного ка­бинета в тарантулах канцпринадлежностей.

Ревнивы, вспыльчивы, хвастливы. Свою старую за­писную книжку сожги, а пепел развей по ветру. Под петушиным крылом отлично себя чувствуют сдобные домоседки. Но ты мечтаешь о признании своей ис­ключительности? Напрасные мечты. Петухам не до бабьей возни. Под их юрисдикцией солнце.

Давай протестируем твой роман на предмет его конструктивности:

знакомство:

1.  вечеринка 2. отпуск 3. служба 4. старая невост­ребованная симпатия 5. дорожно-транспортное стол­кновение 6. общий круг знакомых 7. причудливое сте­чение обстоятельств;

постельный контакт:

1.  сразу 2. после схематического         ухаживания 3. длительная осада;

стаж связи:

1.  до месяца 2. около года 3. больше года 4. почти десять лет;

объяснение в любви:

1.  до постели 2. после первой ночи 3. значительно позже 4. ни звука;

опыт адюльтера:

1.  до вашей встречи— нулевой 2. средний (1—3 связи в год) 3. астрономический;

серьезные увлечения: 1. были и до женитьбы 2. имелись в процессе 3. не было;

режим встреч:

1.  от случая к случаю 2. регулярно;

частота:

1.  каждый день 2. пару раз в неделю 3. несколько раз в месяц;

алкоголь:

1.  присутствует постоянно 2. умеренно 3. по случаю 4. не употребляет;

система связи:

1.  звонит он 2. звонишь ты 3. у него есть ключи 4. ты — домоседка 5. вы — сослуживцы;

степень подпольности:

1.  полная конспирация 2. его друзья в курсе 3. круг общения ограничен твоими знакомыми 4. информиро­ваны его родители 5. знают все, кроме его жены 6 супруга извещена;

таймер встреч:

1.  сорок минут до и сорок после 2. сколько позволя­ет ситуация;

ночевки:

1.  редко 2. часто 3. никогда;

была ли попытка эмигрировать из семьи:

1.  да 2. нет;

материальное положение:

1.  беден 2. средний достаток 3. богат;

дети:

1.  один 2. больше одного;

презенты:

1.  дешевые пустяки, но систематически 2. предметы роскоши 3. подарки с утилитарным креном типа ку­хонного комбайна или мужских тапочек собственного размера 4. ничего никогда;

контрацептивы:

1.  не предохраняется 2. твои проблемы 3. всегда осторожен;

совместный отдых: 1. пикники на обочине недели 2. отпуск, замаскированный под деловую поездку. Не замаскированный. Не было.

А теперь из ответов составь сочинение на тему “История моей любви”. Например: “Мы познакоми­лись на автобусной остановке. Не знаю, как получи­лось, но уже через час мы были в постели у меня дома. Теперь я каждый вечер жду его звонка. Звонит он примерно раз в две недели, и мы встречаемся у меня дома. Никуда не ходим, а только занимаемся лю­бовью. О наших отношениях знают все мои подруги, с его друзьями я не знакома. Обычно он проводит. У меня три-четыре часа. Никогда не остается на ночь. За полгода нашей связи я сделала два аборта. Он говорит, что ему со мной очень хорошо. На день рождения подарил мне переходник для евророзетки...” — и так далее. Если после завершения сочинения тебе самой не станет все ясно, прочти его как посто­роннюю историю кому-нибудь из знакомых и поин­тересуйся их мнением насчет серьезности намерений главного героя.

КРИМИНАЛЬНАЯ РИФМА

Мир срифмован задолго до поэтов: день — ночь, не­бо — земля, жизнь — смерть, мужчина — женщина, любовь — кровь. На совести последней парочки, этих Бони и Клайда, много преступлений. Они наводнили реки, озера и приусадебные пруды мстительными ру­салками, тихие сельские погосты — глумливыми “вил­лисами”, разрушили Трою и закачали на волнах лишь щепки того челнока.

А сколько светлых голов задурманили суицидаль­ные нашептывания злодейского дуэта! Кстати, инте­ресный парадокс: согласно статистике, мужчины зна­чительно опережают женщин по числу завершенных самоубийств, тогда как в покушениях приоритет при­надлежит нам. Почему такая несостыковка? А потому что они сводят счеты с серьезным оппонентом — це­лым миром, который оказался не на высоте, не оценил, не воздал должных почестей. Мы же хватаемся за косу смерти как за соломинку: “...оглянись, вернись. иначе...” Оттого сильный пол предпочитает пулю и петлю, а слабый — воду и яд.

 

Мир не разжалобить — ив пустой квартире затяги­вается узел. Человека можно напугать — ив ванной заглатывается горсть веронала в надежде, что выши­бут дверь, вызовут неотложку, а он — осознает и рас­кается. Летальный исход там — закономерность, здесь — роковая случайность. Или у несчастной были мотивы, выходящие за рамки формулы “бросишь — пожалеешь”. Эту истину я усвоила, когда сама ан­гажировала койку токсикологического отделения.

фрагмент курсивом

Поначалу в палате нас было четверо, и у каждой под левой грудью обломок отравленной стрелы:

·                  В техникуме — завал, с родителями — ругань, а главное, Васька в кино с лучшей подругой,— клала прозрачную ладонь на обожженное горло Танюша.— Оглянулась я вокруг — сплошной мрак. И уксус на столе.

·                  Магазин закрыли на переучет, вот я пришла на свидание пораньше,— судорожно вздыхала бюстом номер пять Ирка.— А он! На нашей скамейке! В об­нимку! ...И целует ее, целует, целует!

·                  Чуть гараж вместе с ними не спалила,— натяги­вала до подмышек вечно сползавшие с тощих бедер гамаши Серафима Сергеевна,— вроде не калека, не бревно. Неужели ему меня мало было?

·                  От таблеток все плывет, а он — давай переспим, раз я из-за тебя, истерички, дома торчу,— это уже всхлипываю я.— Давай, отвечаю. Наклонился, а на шее засос.

Самой большой ценностью, не сравнимой ни с одним валютным курсом, обладали двухкопеечные моне­ты. Их стреляли у посетителей, у медперсонала, у муж­ской части отделения, сплошь покусанной зеленым змием. А потом опускали их в щель автомата, словно это карман Харона.

Но плыл мрачный перевозчик не к арктическому берегу теней, а обратно, на тленную и прекрасную землю. Телефонные переговоры подробно обсужда­лись и коллективно оттачивались фразы, призванные сразить абонента при следующем звонке наповал.

Когда же отделение запиралось на ночь, наступала пора исповедей. Каждое слово падало крупной солью в воронку собственной раны. Вскоре атмосфера сгуща­лась, головы никли, в воздухе пахло грозой, и наконец первая крупная капля падала на чье-то одеяло. А еще через полчаса эхо дружного четырехголосья выкатыва­лось в коридор.

И тогда раздавалось шарканье тапочек санитарки. Она садилась в изножье кровати, пригорюнивалась и начинала с традиционного запева:

·                  Эх, девки, девки, и что ж над собой творите! Молодые, здоровые, посовестились бы. Вон бабулю привезли — крысиного яду натрескалась. Так там дети измывались, пенсия двадцать четыре рубля — и то грех великий. А тут из-за х... поганых! Ладно, ладно, загомонили... Видела я вашего брата, перевидела. Ле­жала тут одна...

И мы затихали, жадно впитывая историю неизвест­ной нам несчастной любви. И засыпали, убаюканные ее благополучным концом. А во сне поскрипывали на железных цепях четыре хрустальных гроба, и возле каждого клонил колени безутешный витязь, моля о воскрешении и прощении. Воскресали, прощали, под­хватывались на руки, прижимались к могучей груди, я несли нас через реки и горы, через моря и долины, чтобы разомкнуть объятия и бережно опустить только на цветущий луг за райскими вратами...

Но однажды в рассветных сумерках на пустую кой­ку сгрузили с каталки новенькую. Ее намерения рас­квитаться с жизнью не походили на шутку: по донесе­нию разведки в лице той же Арины Родионовны — сто таблеток люминала плюс вены на руках и горле.

·                  Допек же какой-то подлец,— сочувственно шу­шукалась палата, но расспрашивать, несмотря на жгу­чий интерес, не решалась.

А она лежала, восковая, не открывая глаз, не шеве­лясь, сутки, другие, третьи. И как-то сами собой пре­кратились ночные концерты. Было неловко, точно го­ревать о сгоревшем пироге при погорельце. Ситуация не изменилась и после того как убрали капельницу и перестали намокать бинты.

Но накануне своей выписки, прикурив в больнич­ном сортире от ее “Беломора”, я не выдержала и вы­дохнула вместе с дымом вопрос “из-за чего?”. Она мастерским щелчком выбила из патрона в унитаз за­шипевший табак, сдернула слив, а когда стихло урча­ние воды, сказала:

·                  А надоело... так. Без любви.

Но о суициде просто пришлось к слову. Тематичес­ки нам ближе сектор муже- и женоубийств.

Клитемнестра, Гертруда, леди Макбет, Мария Стюарт, Катерина Измайлова — какая мрачная и ве­ликолепная галерея! Где-то там, в параллельном из­мерении, мчит на победной колеснице, прицыкнув на стенающую Кассандру, бронзовый эллин; дрем­лет в саду под мирный стрекот кузнечиков благород­ный датчанин; мерзнет в шотландском замке хилый мальчик; прикидывает грядущие барыши мценский ку­пец.

Но отточен короткий меч, выварен яд из белла­донны, просушен порох, удавом заполз под стеганое одеяло широкий кушак. Не корысти ради, а по им­ператорскому велению страсти. Чтобы гордо и закон­но ввести предмет любви в супружескую опочиваль­ню, сложить к его ногам все совместно нажитое в браке с покойником имущество и самой покорно примоститься там же: — Бери, изумруд яхонтовый, владей! А у изумруда яхонтового мурашки по коже с кулак, но ослушаться остерегается: берет и владеет. А она счастлива, как дитя, и ничего ей более не на­добно.

Ну-ка припомни хоть одну литературно-историчес­кую личность женоубийцы, сходную с этими и по масштабу, и по мотиву преступления. Иван Грозный? Да, конечно, хлопал своих цариц, как надоевших мух. Но любовь здесь ни при чем. Не мешала постылая супруга средневековому русскому царю тешиться с но­вой зазнобой: косу остригут, клобук натянут — и ка­тись, милая, в дальний монастырь в почетное заточе­ние. Просто нрав у Ивана Васильевича был зело крут. В гневе себя не помнили...

В общем, нетипично для мужей нарушать заповедь “не убий” ради “не прелюбодействуй”. Не то чтобы никто не спроваживал своих благоверных в царствие небесное до срока. Еще как спроваживали! Но рифмы у пролитой крови были пожиже: деньги, карьера, сво­бода ужинать и завтракать вне дома, ревность, ко­торая есть лишь модификация частнособственничес­кого инстинкта.

Фрагмент курсивом

Питерское метро — самое глубокое в мире. За время подъема и спуска можно зачать и выносить ребенка, продекламировать с выражением “Медного всадника”, снять эпизод в духе Тарковского.

Было шесть часов утра. Черная бесконечная лента едва тащила наверх меня, единственную по обе сторо­ны эскалатора пассажирку. Под мышкой я держала красного пластмассового коня, купленного в столич­ном Доме игрушки по просьбе питерской подруги для ее трехлетнего племянника. Я чувствовала себя совер­шенно разбитой. Причиной тому был Кубрик с его “Сиянием”, первым фильмом ужасов, увиденным мной как раз накануне отъезда. Индустрия кошма­ров — не для впечатлительных натур вроде моей. Я да­же детективы никогда не оставляю на ночь раскры­тыми из суеверного страха, что незапертые персонажи могут взять и материализоваться.

На внутреннем экране зрачков со вчерашнего ве­чера крутился один и тот же кадр: пальцы Джека Николса погружаются в трупные пятна на спине у ста­рухи, в которую трансформировалась красотка из ванны.

·                  Почему эта лошадь красная?   вдруг раздался глухой голос сзади.— Красных лошадей не бывает.

Ступенькой ниже вплотную ко мне стоял невесть откуда взявшийся мужчина в длинном прорезиненном дождевике с капюшоном, словно взятом напрокат из костюмерной “Мертвой зоны”.

·                  Других не было,— ответила я с ледяной веж­ливостью.

·                  Но я не хочу покупать красную лошадь. Пуст! сначала выкрасят в нормальный цвет. Спор был неуместен.

·                  Конечно, конечно, куда спешить,— согласилась я, с тоской отмечая слишком далекий свет в конце тоннеля.

Мой собеседник обнажил длинные желтые конские зубы. Наверное, это означало улыбку. Но его глаза hi смаргивали и не улыбались. Стало зябко.

·                  Девушка, скажите, только честно,— я похож на убийцу?

Вот вам и Кубрик. В живом эфире, так сказать Дубль первый, и последний,— маньяк берет интервью у жертвы.

·                  Молчите... Значит, похож.

Еще как! — и руки засунуты в карманы плаща. Скажу “нет” — выхватит нож и захохочет: “A boi и не угадала”. Вариант с “да” ничуть не лучше тот же нож, тот же хохот и удар “правильно!”. Но с “нет” все-таки есть шанс.

·                  Что вы, конечно же, нет. Ничуть не похожи Совсем даже наоборот.

“Совсем даже наоборот” — это кто? Милиционер что ли? Боже! Какую чушь я несу. Зарежет, наверняка зарежет.

·                  Спасибо, спасибо, спасибо. Душу облегчили Век не забуду. Молиться стану.

Вот и отлично, вот и славненько. Вместе помолимся.

Да. Товарищ — когда пожелает, а я — как толь­ко доберусь до поверхности. Что он там еще бор­мочет?

·                  Не хотел я ее убивать, не хотел! Сама виновата. Предупреждал: не делай этого, Катерина, не делай. На коленях просил — не делай этого. Сделала. Зачем сделала?

Очнулась я на лестничной площадке с пальцем, намертво приклеенным к звонку, и с апокалиптическим зверем под мышкой. Заспанная подруга открыла дверь, и я приветствовала ее фразой из анекдота:

·                  А пошла ты на фиг со своим конем!

Женщина разбиралась с хозяином, чье доброе здра­вие мешало ее слиянию с возлюбленным: в одни та­почки две пары ног не всунешь. Мужчина же не портил без нужды личную вещь: выходные туфли шлепкам не помеха.

Сексуальная революция умерила прыть крими­нальной пары. Но есть у меня не проверенная гипо­теза: в среде отечественной буржуазии кривая разво­дов резко поползет вниз, а катастроф с женами — вверх.

Наша юная коммерция — семейная, доморощенная (речь не о мимикрии партаппаратчиков и выходе из подполий корейко, а о целом социальном слое). Суп­руга нередко вдохновительница и активная участница мужниных начинаний. Она секретарь, бухгалтер, ад­министратор. После жалких грошей, которые опускал в копилку семейного бюджета затюканный итээровец, толстые пачки купюр, носимые до первого свидания с рэкетом в нагрудном кармане тонкой рубашки,— его реванш, доказательство своей, подвергаемой много­летним сомнениям значимости. И прежде всего в гла­зах законной половины.

Но у монеты, кроме решки, есть орел. А эта антич­ная птица — большая охотница до мужской печени. Так и караулит, зараза, когда золотое кольцо превра­тится в железную цепь, чтобы беспрепятственно погру­зить свой отточенный клюв в распухшую от “Абсолю­та” внутренность. И однажды ее час пробьет. Потому что мужчина с деньгами гораздо привлекательнее, чем мужчина без денег, и тот, по ком вчера девичий взор скользил без задержки, сегодня вполне конвертируем. Велики соблазны — слаб человек.

Большевистская империя была яростным борцом за крепость семейного очага. Теперь гуляй — не хочу: не лишат, не понизят, не исключат. Но российский коммерсант крепко призадумается над калькулятором, прежде чем запросить вольную. Это жены иноземных финансистов семь раз отмерят, прежде чем учинить скандал, натравить на мужа налоговую инспекцию или следователя из шестого отдела. Их интересы, равно как интересы противоположной стороны, охраняет брачный контракт и гражданский кодекс, в котором есть дорогой, а главное, действующий пункт о матери­альной компенсации за моральный ущерб. Но чтобы сумма была достаточной для заживления сердечной раны, фирма мужа должна процветать.

Наш суд поднаторел лишь на дележе кастрюль и хрущевок. А о брачных контрактах имеет самое смутное представление. Поэтому покинутая жена по­лучит лишь то, что вырвет сама в смертельной схватке.

Но как бы ни была велика контрибуция, победные торжества отравит мысль: не гол сокол, ох, не гол! Где ты золотое времечко, когда такие пернатые бесстыд­ники вылупливались на волю с фанерным чемоданом, внутри которого громыхала лишь пара носков? А те­перь фирма (его фирма!) работает, приносит прибыль, а от прибыли алименты не отчисляют.

Будет катить его мере по городу, будет носить его шлюха серые гетры и жрать шоколад “Миньон”, ку­таться в песцы и посверкивать брюликами, тогда как ты успела раскрутить лишь на ондатру,— и взыграет ретивое: эх, гори все синим пламенем!

Да, совместный бизнес цементирует семью, а це­мент — любимый строительный материал мафиози.

Но это не означает, конечно, что всякий бизнесмен, накрененный влево, примется катать супругу в ды­рявой лодке по каналам городской канализации или замуровывать ее в качестве привета потомкам в фун­дамент сиротского приюта, заложенный на его по­жертвования. Просто не строй слишком серьезных планов, когда твой друг— окольцованный коробей­ник. И не огорчайся: не все мужья — коммерсанты, и не все коммерсанты — мужья.

МЭНЫ И МАНИ

Там поддержат под локоть даже на ступеньках гильо­тины. Там бульвары в обрамлении будуаров (или наоборот, в зависимости от местоположения тела). На бульварах каштаны, шарманки и кафешантаны. Внут­ри сидят шатены с синими глазами и угощают шампанским гризеток с бархотками на шеях. Гризетки пьют и закусывают устрицами, грациозно сплевывая косточки жемчужин. В общем, увидеть Париж — и умереть. Многим это удавалось. Ах, Париж, моя парфюмерная греза, сладкий яд в фиалковом флаконе сумерек! Вот я скучаю за абсентом в “Ротонде”, вот болею за дуэлянтов у монастыря кармелиток (наши — в плащах с крестами), вот мечтаю на рассветной набе­режной, наблюдая, как уносит течение резиновые гон­долы с демографически департированными граждана­ми и, наконец, караулю у Нельской башни — не скинут ли в Сену из оконной прорези прекрасного школяра с кинжалом в груди? Скинули.

Плеснула волна, мелькнула свеча, за ней загробный анфас горбуньи.

              Не умирай, милый друг!

 Спасенный сорок суток бредит и пышет жаром. Но заштопанное аккуратно, как учила мама, сердце бьется все уверен­ней. Очнулся. И снова потерял сознание. На этот раз от восхищения.— Бонжур, мон амур! Разумеется, кор­зины роз и бархатный футляр с фамильным кольцом, обсыпанным бриллиантами. Разумеется, реанимиро­ванный школяр — титулованный наследник виноград­ных угодий (десятки лье стеклянных сот) и роскошных апартаментов с видом на Эйфелеву башню. Разуме­ется, все это сложено к моим обцелованным ногам. Вот такие примерно планы.

В их свете из отечественных, правда, вод и был выловлен парижанин. В первую же ночь он гарантировал мне кругосветный круиз в джакузи, залитой “Дон Периньоном”. Вместо этого после месяца снулого сек­са оделил черными колготками с алым мазком лака вокруг оползня и парочкой жизнерадостных трихомонад. Спасая свою надтреснутую мечту, я отшила кар­тавого шевалье и убедила себя, что это был всего-навсего переодетый соотечественник. Потому что долж­ны должны быть на свете страны, где женщин кутают в меха, катают круглосуточно на такси, кормят фрукта­ми и креветками. Ну фиг с ними, с креветками,— хотя бы заявляются в гости с традиционной коробкой конфет, а не с пивом, которое сами же и выпивают.

Акт бесконечно сладостный для нас и мучительный (как, впрочем, любая ситуация принятия решения) — поиск подарка. Мы смакуем этот восхитительный про­цесс, этот феерический фантазийный фестиваль корот­кометражных лент на тему “сюрприз и реакция на него”. Мы выстраиваем мысленные мизансцены, оп­летаем их орнаментом деталей с кропотливостью вос­точных вышивальщиц ковров. Мы отлавливаем ого­ворки, сигнальные огни его заоблачной мечты, что­бы: — Дорогая, Боже мой, как ты догадалась, что мне всю жизнь хотелось именно этого?

Они же впадают в непролазную панику, мечутся из секции в секцию. И в итоге покупают в ближнем от дома киоске корейский маникюрный набор, годный разве что для пыток. За всю мою насыщенную жизнь лишь один-единственный раз мужчина преподнес мне подарок, при воспоминании о котором у меня до сих пор сжимается сердце.

фрагмент курсивом

Страна галлюцинировала. Воздух свободы отдавал угарным газом. У Пампушки на Твербуле самозабвен­но откручивал друг другу пуговицы демос:

 

·                  Горбачев — голова. Ему палец в рот не клади. И Рейган — голова. Ему тоже не клади.

·                  Что за странное сексуальное извращение — со­вать пальцы в рот политическим лидерам?

·                  И что? По-вашему, Мандельштам погубил рус­скую культуру? Или Шагал таки погубил русскую культуру?

·                  Тага-анка, зачем сгубила ты меня...

Поэты, цепенея от собственной дерзости, тормо­шили мертвых тиранов. Шампанское стоило шесть с полтиной, кооперативные туалеты посещали экскурсионно, как Лувр,— там пел Джо Дасен и пахло новой жизнью.

А здесь, на дальнем конце переделкинского клад­бища, царили осень, вечность и Эммануил Ефимович. Он напоминал солярисного младенца. Наверное, из космоса так оно и выглядело: голубоватый шар, в ок­таве от центра скамейка, а на левом ее краю нелепая фигура с большой голой головой, справкой из псих­диспансера и совком в ведре. Медицинское заключе­ние — шизофрения. Народный диагноз — блаженный.

Блаженный — от слова “благо”, которое, согласно Далю, имеет два значения “добро, польза” и “неуступ­чивость, своенравие”. На Руси блаженных узнавали по рубищу на теле и пророчествам на устах. Ясновиде­ние — как содержание, и асоциальность — как форма. Пролетарская диктатура соскребла старорежимных юродивых с папертей и куда-то дела.

Но в коммунальных ячейках пускали слюни но­ворожденные, уготованные принять эстафету. Не ла­дили с физкультурой и шнурками, энциклопедически болели коклюшем, корью, свинкой. А судьба уже шаркала из коридорной тьмы, посверкивая не конфис­кованной брошью:

·                  Вот, деточка, почитайте...

·                  Что это?

·                  Это, деточка, стихи. Настоящие.

Шаровая молния пробивала крышу, и в черной дыре дышала вселенная: звезды, метеориты, таин­ственный свет и все такое прочее. Смысл бытия прори­совывался со скрижальной четкостью: расширить лун­ки чердачной обсерватории до размеров неба над оте­чеством. В эфире божественной миссии бесследно таяли мелкие земные проблемы типа экономии элек­троэнергии в общественной уборной, сезонной обуви и статьи о тунеядстве. Но у соседей, правоохранитель­ных органов и государства были свои собственные соображения насчет правильного использования элек­троэнергии, трудовых ресурсов и воздушных про­странств. Не альтернативные, а прямо-таки абсолютно' противоположные.

Несовпадение расстраивало и удивляло:

·                  О чем вы? Куда вы? Вот же она, истина, boт же она, красота! Я знаю, я видел, пойдемте со мной. Я и вам покажу.

·                  Нет уж, гражданин, это вы— пройдемте, это вам покажут.

Смотрины заканчивались пенсией по инвалидно­сти в размере тридцати шести рублей. Да нет, никто никого специально не калечил. Как-то так, само собой...

К моменту нашего знакомства (6 октября 198( года) Эммануил Ефимович уже имел означенную пен сию и четвертьвековой стаж служения мертвому Мастеру. Обычно он приезжал на кладбище после полудня. Распределял по банкам и фамильным могилам свежие цветы, возложенные бесконечными паломниками:

эти — Борису Леонидовичу, эти — Евгении, первой жене, эти — Зинаиде, второй жене, эти — сыну. Схема раздачи была подвижной и непредсказуемой. Неизмен­ным оставался лишь первый букет. Пышность и сорт­ность остальных варьировались и, видимо, зависели от сложных внутренних поворотов симпатий и отноше­ний Эммануила Ефимовича с домочадцами поэта.

Убирал с дорожки листву. Потом садился и ждал. Зрителей и поклонников в свой камерный театр имени Пастернака. Они появлялись: фаянсовые интуристы, бледные юноши, парниковые барышни, сиплые поэтес­сы, уездные диссиденты, коллекционеры знаменитых захоронений (“...а кроме Пастернака поблизости кто-нибудь интересный закопан?”), мятая совковая интел­лигенция.

Замирали в вежливой скорби напротив арабского профиля. Потом кто-то не выдерживал напора соб­ственной эрудиции и многозначительно изрекал:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Заминка, пауза и громкий суфлерский шепот за спиной:

Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку.

Взвивался занавес. Начиналось действо. Манера чтения Эммануила Ефимовича наверняка восхитила бы античных театралов — от фальцета к басу, от форте к пианиссимо, с замираниями и внезапными бросками. Галактики сжимались до точки и тут же взрывались. Но неподготовленный посетитель, настро­енный на мирный, меланхолический лад, вздрагивал от ударной волны подозрения: уж не псих ли? Вокруг кресты. Под крестами — покойники. В случае чего защитить некому.

Но вот заключительное крещендо, качнув кроны, пропадало в вышине, а Эммануил Ефимович замирал в финальной позе: корпус вперед, локти на коленях, глаза прикрыты ладонями. Антракт.

Если напуганные зрители не сбегали, начиналась долгая беседа. Иногда, расщедрившись, Эммануил Ефимович награждал терпеливого слушателя одной из своих многочисленных кладбищенских новелл:

·                  ...В тот день никого не было, я убрал могилу и уже собирался уезжать, когда услышал пение. От церкви к погосту двигалась необычная процессия. То есть процессия была нормальная — похоронная, а вот люди в ней... явно не здешние, не переделкинские, с лицами словно со старинных портретов.— “Кого везете?”— спрашиваю.— “Тарковского...” Его голова на подушке была чуть повернута набок, точно у спяще­го, и речи звучали без экзальтации, надрыва и фальши. Слушаю, запоминаю. Вдруг кто-то сжал мой локоть. Обернулся. Высокий и весь в белом — кто? Правиль­но — Евгений Александрович. Наклонился и гулким шепотом: — “Это я все устроил!”

·                  Что,— пугаюсь я,— смерть Арсения Александ­ровича?

Оказалось, место на кладбище... Однажды мне удалось заманить Эммануила Ефимовича в свою дворницкую на Кропоткинской. С дву­мя утилитарными целями: накормить и записать кас­сету его устного творчества. Обе задачи были выпол­нены. Кассету потом кто-то заиграл. Жаль.

Месяц спустя я появилась на переделкинском клад­бище. Эммануил Ефимович был на посту. Увидев ме­ня, он просиял, смутился, полез в карман утильного пальто. Выудил оттуда, вероятно, платок, сухой сте­бель, допотопный ключ, напоминавший о тайных дверцах, замковых лабиринтах, кованых сундуках, и матовый аптечный пузырек. Опять просиял, сму­тился и протянул пузырек мне:

·                  По моим наблюдениям, у вас отсутствует дома телефонный аппарат. Вот...

Флакон был доверху наполнен двухкопеечными мо­нетами.

Через три года 6 октября (мистическая рифмовка дат) Эммануил Ефимович умер. Судьба наградила нищего безумца: он умер, как великий актер,— на своей сцене, великолепным осенним днем, во время чтения стихов, от разрыва сердца.

Тот аптечный пузырек с двухкопеечными монета­ми остался навсегда самым драгоценным из да­ров, поднесенных мне на этой не слишком щедрой земле.

Но вернемся к обыденности. Обучать наших кава­леров искусству устроительства праздников — заня­тие, обреченное на провал. Попытки лишь будут мно­жить досаду и обиды. Оптимальное, на что можно рассчитывать, это сухое спонсорство. Но и для формирования его в качестве черты характера требуются серьезнейшие усилия. Тяга к межполовой халяве у на­ших мэнов на ментальном уровне. До рыночной эко­номики это как-то растушевывалось и скрадывалось скудностью социального контекста: ну что с него взять? Похмеляется на свои   и ладно. Нынче что взять есть. Но попробуй отними. Не приучены: они давать, мы — брать. Он на меня тратится! Неловко как-то.— Ой, что ты, милый, не надо, я сама.— Сама так сама,— охотно соглашается милый, молниеносно пряча бумажник. В другой раз он вообще не торопится его достать, терпеливо наблюдая, как ты судорожно роешься в сумочке. А в третий небрежно занимает у тебя на мотор, сигареты, финансовую операцию с авантюрным душком, на которую свои или чужие средства тратить слишком рискованно.   Извини, все было так классно задумано, но меня кинули.— И смотрит преданным собачьим взглядом. Хотя на самом деле кинули вовсе не его, а тебя.

Такое надо выжигать каленым железом. Однажды мою подругу жених пригласил в дорогой кабак. То ли в качестве свадебного подарка, то ли авансом вместо медового месяца. Заказал заранее столик, надел гал­стук — все как положено. Пришли. Сели. Он открыл меню, начал читать. По-арабски   справа налево. Ув­лекся так, что про все позабыл. Шевелит губами, при­щуривается, что-то прикидывает, только что не выта­щил калькулятор. Официант переминается за плечом, приготовил блокнотик — ждет. Тогда барышня нена­вязчиво так потянула папку на себя.

·                  Давай,— говорит,— родной, я тебе помогу. И начала диктовать заказ. Сверху вниз, без пропусков, как стихотворение. Официант стенографирует. Жених ослабил галстук (видимо, упрел и давит на ее ногу под столом как на тормоз). Никакой реакции. Дошла до даты и директорской визы, улыбнулась официанту — приступайте! когда остались одни, ка­валер зашипел:

·                  Ты что — рехнулась?

Но она успокоила его, объяснив, что получила крупную сумму и за последствия пира он может не беспокоиться. Поверил, повеселел — они долго встре­чались, и он отлично знал, что она легко тратит свои деньги, любит шикануть и сделать дорогой подарок. Ел с аппетитом, за троих. Перед десертом она уда­лилась припудрить носик. С тех пор они не встре­чались.

Еще один замеченный мною характерный пара­докс: начало интимных отношений воспринимается многими как сигнал к прекращению любых трат на подругу. “Не заставляй меня думать, что спишь со мной из-за денег”,— заявляет бой-френд, переселив­шись в твою съемную квартиру с неколебимой уве­ренностью, что холодильник по ночам заполняет про­дуктами хозяйственный домовой. Лишить его этой детской уверенности невозможно. А надо бы. Для чего:

прекрати немедленно финансировать любые хозяй­ственные расходы. Обедай и завтракай вне дома. Ужин отдай врагу. Если это не даст нужного эффекта — расстанься. Это все равно случится, но позднее и в бо­лее обидной для тебя форме. Мужчина никогда не будет ни ценить, ни хотеть женщину, которая ему ничего не стоит. Разница в том, что мы — одариваем, они — вкладывают. То, во что ничего не вложено, не жалко терять;

на рандеву никогда не имей при себе наличности, превышающей стоимость сабвейного жетона. Как раз­влекаться всухую — его, а не твоя проблема;

не руководствуйся соображениями экономии, когда в припадке щедрости он предлагает выбрать себе по­дарок;

не позволяй жаловаться на финансовые затрудне­ния;

не давай в долг.

 

ЛИЛИТ И ЕВА

Что предание нам говорит? Прежде Евы была Лилит. Не женой была, не женой, Стороной прошла, стороной.

Угадай, какое твое главное преимущество перед лю­бой женой, какими бы достоинствами она ни облада­ла? Внешность? Но любовь, как известно, зла. Напро­тив меня живет чудная пара: он— само мужество, она — само очарование. А регулярно навещает этот Сталлоне настоящую театральную тумбу (метр, метр, метр — где талию будем делать?). Возраст? Опять пальцем в небо — и от юных жен бегают к старым, потрепанным клячам. Сексуальная раскованность? Но, во-первых, весь его обширный сексуальный опыт нако­плен в браке, значит, и там кое-что умеют. А если не в браке, то где они теперь, эти наставницы? Во-вторых, в монашках и весталках есть своя изюминка. Твои печенья, соленья, цыплята табака? Все одно для муж­чины эталон кулинарного искусства — кухня его ма­тушки, даже если в ее меню в зависимости от сезона меняются два блюда — яичница с помидорами и яич­ница без помидоров.

Еще не догадалась, какой твой главный козырь, которого нет и не может быть на руках у жены? Правильно, это то, что ты не жена. Можешь позволить себе мелкие и крупные вольности, коих она из-за сво­его высокого сана лишена, которые, если их правильно смешивать и дозировать, превращаются в отменное приворотное зелье.

Половая любовь потому и половая, что ее земная ось — эрос. Удали его — и останется друг и соратник Н. К. Крупская. Средство, обеспечивающее относи­тельную сохранность стержня,— расстояние, которого между супругами нет. Не физическое, конкретное, а за­зор неокончательной принадлежности. Притяжение предполагает наличие свободного пространства между предметами. Нет пространства — нет притяжения. Здесь скрывается неразрешимое противоречие плот­ской любви: она стремится к слиянию, а достигнув его, пропадает, как пропадает течение двух рек, соединен­ных в озере.

Очень точно сформулировано это у Раджнеша:

“Любовь — средство получить секс. Вот почему вы не можете любить вашу собственную жену или мужа — это очень трудно. Нужда исчезла. Любовь — это уха­живание, прелюдия, чтобы склонить другого к сексу. Жене или мужу не нужно никакого склонения — они получены в дар. Муж может требовать, жена может требовать, нет никакой нужды склонять. И поэтому любовь исчезает. Они могут только претендовать. и такая претензия становится тяжелой вещью для каж­дого. Претендующая любовь! Тогда вы чувствуете, что ваша жизнь бессмысленна. Вот почему, когда люди вступают во внебрачные связи, это дает им немного энергии и немного чувства любви, т. к. за новым чело­веком вы должны снова ухаживать, вы не можете взять его в дар — вы должны его склонить”.

Вот и пусть склоняет до самого тына, но чувствует:

стоит слегка расслабить руку, ствол хлоп! — и опять распрямится. Заново надо карабкаться, повисать, ле­теть вниз, рискуя свернуть шею. Достигается это ощу­щение у партнера просто — внутренним осознанием своей независимости как отрадного факта. Тогда и внешние признаки возникнут сами собой.

Хотя не стоит пренебрегать и режиссурой: когда отмени свидание, желательно в последний момент,— самый лакомый кусок тот, что пронесли мимо рта;

когда пропади на уик-энд без предупреждения, не забо­тясь по возвращении о железном алиби. Не жена, чтобы оправдываться и запускать вперед парламен-терш со скошенными от вранья глазами.

Ты вправе читать при нем письмо, не информируя о корреспонденте, подъезжать к месту свидания на частнике, не объясняя, почему расплачиваешься только улыбкой. Ты можешь навсегда исключить из графика встреч определенный день недели с туманной аргумен­тацией “так получается”.

А туалеты напрокат! А их феерическая смена! Гар­дероб, который тебе явно не по карману! Это жены прячут дорогую обновку, купленную на загадочные средства, в ожидании хорошего расположения духа хозяина. А тут не его забота, откуда что берется и куда девается. Только не эпатируй открыто, соблюдай меру и ритм, который есть великое организующее начало всякой мелодии, в том числе и мелодии любви.

Но все ухищрения будут напрасны, если они лишь плод ума и бессонницы, а не органичные движения натуры. Это кошка выпускает когти и дыбит шерсть в наивной надежде, что ее примут за тигрицу. А насто­ящая тигрица может мурлыкать и ластиться, не скры­вая свою принадлежность к кошачьему роду. Ей дос­таточно зевнуть, чтобы напомнить, кто есть кто. Но эти царственные зевки нам удаются редко. Оставаться внутренне свободной и любить — это уравнение из высшей математики.

Замужней любовнице проще. Она объективно не принадлежит целиком своему тайному партнеру. Ей не надо изображать из себя вольнолюбивую Радду и обносить колючей проволокой некую зону своего существования. Все уже есть. Довольно, собственно говоря, того, что она ложится каждую ночь в по­стель с другим, и нетрудно догадаться, чем они там занимаются. А что любовник возразит, когда сам спит не с одной открытой форточкой. Тут-то и раз­горается охотничий азарт, накапливается решимость для заячьего прыжка, вспарываются перины в поис­ках спрятанного паспорта, обручальное кольцо соска­льзывает с безымянного пальца и, прощально свер­кнув, пропадает навеки за решеткой канализационно­го люка.

Но не думай, что стоит обзавестись кем-то еще — через короткий срок затрепещут ленточки на капоте боачного кортежа. Допустим только законный сопер­ник.

А еще — балуй себя. По собственному опыту знаю,

что у одинокой женщины всегда найдутся деньги на маленькие, но частые удовольствия. Одно из них, со­вершенно бесплатное,— без оглядки отдаваться свое­му настроению. Чем лучше к себе будешь относиться ты тем больше оснований у мужчины окружить тебя вниманием. Эта публика сразу чует, каким уровнем ухаживаний можно ограничиться. Когда в твоем баре “Вдова Клико”, они не выставят на стол дешевый портвейн. Когда твои простыни пахнут лавандой, ты почти застрахована от фуфайки в гараже. Празднуй себя, радуйся себе, холь, нежь, лелей!

 

КТО МОЖЕТ

СРАВНИТЬСЯ С МАТИЛЬДОЙ МОЕЙ...

Что ты знаешь о своей законной сопернице? Возраст. масть, имя. Или твой приятель не скупится на подроб­ные доносы и широко информирует о завалах посуды в мойке, белья в тазе, где вот-вот зажелтеют кувшин­ки, о пепельнице, которую суют под кран после каждой сигареты, о растяжках на животе, рыбьем темперамен­те, закатанной до подбородка ночной рубашке, нетлен­ном оплоте целомудрия? Тогда мне не с чем тебя поздравить.

Лично я без колебания вычеркиваю из списка пре­тендентов того, кто с готовностью перетряхивает гряз­ные простыни своей женщины. А вдруг и я чем не угожу? Зачем мне фельетонист в постели! Отношение к спутнице жизни — это не частность, это экзамен на аттестат этической зрелости. Да и вряд ли она образец клинической фурии, иначе бы к моменту ва­шей благословенной встречи твой кавалер был бы либо философом, либо импотентом, то есть объектом, непригодным для интенсивной сексуальной эксплуата­ции. Лишь однажды проклятия в адрес жены я приняла с сочувствием.

фрагмент курсивом

Это было в канун архивного Нового года. Я и мой спутник той бесприютной зимы пировали шампанским “Помпадур” из украденной в попутном баре тары на последнем подоконнике хрущевской пятиэтажки. Шастанье жильцов не беспокоило — в столице пробило полночь, за окнами лютовал январь.

Но вдруг дверная расщелина одной из квартир после короткой внутренней потасовки выплюнула на­ружу тщедушное существо в заячьем треухе, трусах “ну, погоди!”, тапочке и ботинке. Обнаружив себя на площадке, изгнанник не стал рваться назад, а переми­нался с ноги на ногу, скрестив в жесте балетного лебедя запястья, словно юный ленинец, выставленный в холодный вестибюль за злостное нарушение лагерно­го режима. Стограммовое соболезнование принял молча. После повтора душа не стерпела.

·                  Акула, у-у-у-у, акула кровожадная! — воззвал он в сторону немого дерматина.— Слушаешь? Слу­шай — акула ты!

А опрокинув третью, и вовсе встрепенулся раненым соколом, расправил крылья, взлетел на железную чер­дачную лестницу и зазвенел мальчишечьим дискантом:

Кто привык за победу бороться, С нами вместе пускай запоет…

 

Мы — привыкли. И наполнились соленым ветром паруса, и загомонили чайки, и запахло йодом, и по­плыли к диковинным островам отважные дети капита­на Гранта. Но внeзaпнo из пучины взметнулась могу­чая длань, смела с каната смелого юнгу и скрылась с ним в гибельной бездне.

Остаток шампанского мы выпили за Сократа.

А ты сама, случаем, не вытягиваешь из любовника компромат? Или того хлеще   закидываешь агентур­ные сети, чтобы вывалить ему под нос тухлый улов из мнимых и истинных прегрешений его жены? Мол и она не эталон святости. Помяни мое слово: костями от этой ухи давиться тебе.

Глубоко внутри мужа тяготи г неизменная правед­ность спутницы жизни. Каково годами сталкиваться в незамутненных зеркалах с собственной блудливой физиономией? А тут хроническое чувство вины рас­плавит праведный гнев, и забурлит на его огне осты­вшее чувство. Нет, он не перестанет навещать тебя, но не по зову плоти, а в отместку. Что, как говорят в Одессе, две большие разницы. Когда же острая фаза закончится, за бортом в компании ли с женой, в одино­честве ли, но окажешься ты.

Потому что мужчина никогда не простит той, что извлекла на свет Божий постыдные для него тайны.

Куда занятнее тип истукана. Имя жены табуировано, как имена злых духов у наших языческих предков. Его риф огибают с ловкостью матерого лоцмана. Мемуары и текущие события параллельного бытия тщательно редактируются и стерилизуются. Версия свадьбы, например, выглядит так, словно никакой не­весты на ней не было и в помине, медовый месяц усыхает до схемы маршрута, а семейное гнездо маски­руется под логово бобыля. При вынужденном упомина­нии используется местоимение “она” и неопределенно-личная форма предложения типа “дома мне заявили”.

Такое поведение — верная примета, что на проти­воположном полюсе нет вечной мерзлоты. Когда муж­чина ограждает молчанием отношения с женщиной, слабый ли, сильный ли, но ток желания течет между ними. Уменьшить его силу, причем значительно уменьшить, можно, если хватит мужества и терпения подвергнуть себя долгой и болезненной процедуре;

включить себя в эту электрическую цепь и пропустить весь заряд через себя.

Для начала приручи ее имя. Чаще произноси его сама в нейтральном контексте:

·                  Сегодня в троллейбусе видела твою Геру (Таню, Олю, Наташу).

·                  Ее нет в городе.

·                  Правда? Значит, обозналась. ...— Извини, дорогой, забыла об условном сигна­ле, и трубку сняла твоя Медея (Лариса, Ира, Лена).

·                  Ну и?

·                  Приятный голос.

...— Представляешь, вчера приснилась твоя Долли (Вера, Галя, Света).

·                  И чем вы занимались?

·                  Кротко стояли в какой-то очереди...

 

Затем осторожно раздвинь шторы, за которыми ее жизнь: каких кровей, где училась, увлечения, фирмен­ные блюда, шьет ли, вяжет ли (этот свитер — ее произ­ведение? Неужели? Шикарная вещь).

Вопросы задавай как бы мимоходом, невзначай. Никакого яда, никаких шпилек. Нужды нет, что пона­чалу они будут приняты в штыки:

·                  А тебе-то что за дело?

·                  А мне есть дело до всего, что касается тебя, любимый!

Не думаю, что оборона будет стальной. Только органическая ненависть к скандалам удерживает муж­ской язык. Когда бы не наш и общественный консер­ватизм, большая половина их предпочла бы жить в доброй старой полигамии.

Уговори принести для сладостного совместного просмотра его личный фотоархив. Под благовидным предлогом, что желаешь хотя бы в таком виде узреть его путь от пеленок до вашей встречи. На семейных снимках притормаживай:

·                  А это ваша свадьба? Боже, какие вы оба мо­лоденькие. Особенно она... А это Крым. Когда это было? Надо же, примерно в эго же время я тоже отдыхала там.

Включая, хотя бы вербально, жену в круг вашей повседневности, ты значительно облегчаешь своему избраннику существование. Каково быть в бессменном дозоре, закрывать амбразуру и грудью и спиной! Муж­чина всегда будет стремиться туда, где можно снять напряженный контроль, расслабиться, быть естествен­ным. Пусть этим местом на его земле станет твой дом...

В детстве я обожала делать секреты: в земле вырывается ямка, в нее складируются лепесток, пуговиц,). бусинка, конфетная фольга, сверху все покрывался стеклом и присыпается песком. Потом надо отвлечься чтобы секрет созрел. И снова с замиранием, точно катая яблоко по волшебному блюдцу, добраться до заветного стеклышка. Нет, не стеклышка — иллюми­натора, потаенного глазка в дивное подземное царст­во, которое благоговейно созерцаешь до тех пор, пока некто трезвый и серьезный не подденет на свою лопат­ку, сопя от усердия, хрупкое чудо и не повезет в кузове самосвала на какую-то солидную стройку мимо двух вертикальных озер грязный лепесток, сломанную пуго­вицу, облезлую бусину.

У каждой любви есть такое поле чудес, засеянное детскими секретами: короткое замыкание первого при­косновения, последний ряд дневного сеанса, пустые и темные аудитории, половики, собранные ото всех дверей под горячую батарею случайного подъезда, из недр сумочки петушиный клекот будильника на всю акустику Домского собора в момент торжественной паузы между “Аве, Мария” и какой-то мессой, горячий лаваш в шашлычной над озером Риц:

·                  Бери, бери больше, чтобы друг к жене не худой вернулся!

·                  Его жена — я.

·                  Э-э! Зачем обманываешь? Опыт есть, глаза есть — сюда жен не возят.

В общем, ничего не ново под луной. Для луны. А для влюбленных их история — оригинальное сочи­нение судьбы, а вовсе не репринтный оттиск. До тех пор, пока над страницей склонились две головы, пока секретом любуются две пары глаз. Стоит вклиниться третьему — и волшебство улетучится.

Но тебе ни к чему рассеивать чары. Твоя задача — получить пропуск в алмазный фонд его прошлого, побиться того, чтобы тебе рассказали историю любви без оглядки на тебя. без нарочитого снижения, так, как это вспоминается наедине с собой или той, что была непосредственной участницей событий. Это больно. В шкафу с приказом замереть и не шевелиться заперта ревность. Она раскрасит щедрыми красками самый блеклый эпизод, заелозит, заскулит, заскребет­ся. просясь на волю. Не выпускай ее, потерпи: идет процесс перетекания чувств, на которые распростра­няется закон сохранения энергии. Здесь прибавится — там убудет.

Слово   великий энергетический вампир и донор. Оно вытягивает из нас нектар и желчь. Оно впрыскива­ет нам в кровь то и другое. На бытовом уровне:

выплеснул, что накипело,— и на душе полегчало. Соб­ственно, почему? Объективно-то ничего не изменилось. Но слово, рожденное эмоцией, уносит с собой заряд этой эмоции. Недаром паломники давали обет молча­ния, чтобы ни капли любви к Богу не расплескалось втуне на пути к Нему. Гете признавался, что написание “Страданий юного Вертера” спасло его от самоубийст­ва. Подозреваю, что своим долголетием Софья Андре­евна обязана “Крейцеровой сонате”.

У чувств есть инстинкт самосохранения. Когда они слабые   и он маломощный. Сильные же чувства налагают на уста человека печать. От серьезных потря­сений, к коим несомненно принадлежит любовь, мы немеем. Так было во времена Сапфо (“...лишь тебя увижу, уж я не в силах вымолвить слова”), в благо­словенный пушкинский век (“но я любя был глух и нем”), так и поныне. С первым признанием начинает­ся утечка. Отсюда не следует, что стоит любовникам онеметь — и им обеспечена вечная страсть.

С каждым выдохом из нас уходит частичка жизни. но мы не перестаем дышать, потому что каждый вдох нам ее дарит.

КОСТЕР В ТУМАНЕ

Он вставляет в замочную скважину ключ и обречено морщится: опять изворачиваться, опять плести небыли­цы. Он наблюдает, как доверчиво заглатывает очеред­ную порцию лжи его верная спутница, и внутри что-то екает и щемит. Он занимается с нею любовью, и как бы ни была великолепна подпольная подруга, а старый конь борозды не топчет. Он срывается на телефонный звонок и покрывается холодной испариной, когда жене удается первой завладеть трубкой. И трезвое эго подталкивает:

“Эй, парень, а может, ну ее к лешему? Побаловались - и хватит. Баба с воза, — кобелю легче”.

Это зреет первый кризис. Его исход часто летален и застигает нас врасплох. Потому что накануне были бурные ласки. Без извещения, что это — прощальная гастроль. А до того — практически никаких симпто­мов. Ну, чуть оперативней устремляется в ванну, ну чуть компактней стали встречи, ну, чуть реже стал названивать. И только-то.

После объявления приговора нежный палач не от­казывается принять на посошок. Зачем отказывать себе в особом наслаждении: сжимать в объятиях тело. В котором резонируют судороги обиды и страсти.

И самого его пьянит сочетание близости и отторгнутости. Коктейль — пальчики оближешь. А давай-ка свернем ему из этих пальчиков кукиш! Нечего потакать половому каннибализму! Понравится, раскушает и начнет время от времени являться за свежим глотком крови. Как тебе участь собаки, которой бросают мясо, обвязанное суровой ниткой, чтобы потом вытянуть угощение из желудка?

Значит, нечего ждать, когда твой залетка положит на кухонный стол вместо цветов свою покаянно-окаян­ную голову в мучительных зудящих лишаях колеба­ний. Кому нужна его голова в отрыве от всего проче­го? Попробуем уберечь родную плоть от расчленения и вклинимся между светлым вчера и темным завтра со своей рабочей версией развитая действия. Какова она?

Представь, человек собрался на служебный банкет. На улице слякоть, печень побаливает, куда-то пле­стись, чтобы с фальшивым подобострастием на лице и ненавистью в сердце внимать бесконечным, как кара­ван товарняков, тостам шефа, делать комплименты его стерве-секретарше, поддакивать пьяным открове­ниям коллег. Гораздо охотней он провел бы этот вечер за рюмкой коньяка у родного телевизора. Но долг есть, к сожалению, долг.

Но вдруг швейцар у парадного подъезда прегра­ждает дорогу:

·                  Не велено пущать!

Апатию и спесь как ветром сдуло. “Как так — “не велено”! Почему? Вот же пригласительный билет!”

А из зала доносятся взрывы смеха, аплодисменты. “Веселятся, сволочи”,— завистливо вздохнет “дор. и ув. тов.”, начисто забыв, что полчаса назад шел сюда как на каторгу. Когда же в вестибюль вывалит толпа на перекур — заскачет козликом, замашет из-за сажен­ного плеча аргуса, затокует призывно:

·                  Здесь я, здесь! Эй, кто-нибудь, шлюпку на во­ду — человек за бортом!

Соль, разумеется, не в швейцаре. А в том, чтобы пропасть ровнехонько перед финальным кадром. Где Кармен Мариуловна Леско? А нету, ушла с толпой цыганок за кибиткой ко-о-чевой. Позвольте, позволь­те, за какой такой кибиткой? Откуда массовка? Мас­совки не заказывали. С кем играть заключительную сцену? И потом, здесь все перепутано: не она бросает, а ее... Стоп, стоп, стоп! Это никуда не годится. Давайте все сначала. Когда же с третьего или четвертого дубля после метаний, телефонограмм, посланий в дверной щели беглянку таки настигнут, ей не засунут за деколь­те увольнительную.

Особенно если она в отличной форме и с ангельской улыбкой на устах:   Малыш, где ты пропадал? Ах, это я пропадала... Разве? Странно. Впрочем, главное, что мы снова вместе. (А глаза чистые-пречистые.)

Ко всему подлец человек привыкает. Ишь как нало­вчился жить двойной жизнью: и рыбку ест, и ноги сухие. Там — жена, тут — любовница. А посередине он, надежа и опора, всеми обласканный, всеми люби­мый, поддерживает мировое равновесие. Какое насы­щенное, полнокровное существование! А ты словно в вольере: туда — нельзя, здесь — на цыпочках, там — по-пластунски. Новый год в компании Ширвиндта и Державина. Лишь бы не нарушить его баланс, со­хранить вселенскую гармонию. Но “разве я сторож браку твоему?” Сидеть скрючившись на краешке чужо­го гнездышка очень неудобно — ноги затекают, суста­вы немеют, кровообращение нарушается. А если сме­нить позу и немного размяться? Самой организовать мини-путч, который, как свидетельствует история, весьма успешно способствует смене правительства?

Итак, акт первый. Откашлялись, сгруппировались и сняли трубку:

·                  Такая-то? Хочу сообщить вам, что ваш муж нам, ох, простите, вам изменяет. Кто я? Такая же обманутая страдалица. Потому и звоню. Не верите, хотите убедиться? Нет ничего проще  сегодня там-то и там-то у них назначено свидание.

В конце берется торжественная клятва сохранить в тайне источник информации. Не из-за угрозы мес­ти — для жены это не аргумент,— а ради дальнейшего плодотворного сотрудничества.

Акт второй: супружеская чета в напрасном ожи­дании — зрелище, достойное кисти Босха или каран­даша Бидструпа. Какие переливы красок, какая гамма чувств при общей скульптурной неподвижности груп­пы! Слышен мощный гул, точно от двух трансфор­маторных будок. Это гудят высоковольтные провода нервов. Хрясть! Хрясть! Знатные оплеухи. Жена не вынесла — значит, недалече истерика, валидол и бес­порядочное отступление.

Назавтра с темными кругами бессонницы, всклоко­ченный и разбитый, надежда и опора будет давить до посинения кнопку твоего звонка. Но ответит ему толь­ко эхо. тебя снова нет, распалась на атомы, как андерсоновская Русалочка. Ничего, ничего, пусть поварится в котле с кипящей смолой женской ревности, пусть пройдет все фазы готовности: от покаяния до медлен­ного озверения и буханья дверью.

Акт третий: после скитаний по приятелям, с недель­ной щетиной, желтыми белками и урчанием в желудке изможденный дезертир, размахивая белым флагом, возникает на пороге родной крепости с заявлением о полной капитуляции. Его принимают, моют, бреют, кормят. Отогретый и сытый, он возлежит на знакомом диване в сиянии радужных прожектов, умиленный и размякший. Но рано, рано грешник напялил нимб — не все счета оплачены, индульгенция признана фаль­шивой и предана публичному сожжению.

Короче, пора и позабытой ундине материализо­ваться из атмосферы. Не беда, что согласие на встречу дадут с трудом. Покапризничает и согласится. Хотя бы для того, чтобы решительно и бесповоротно Ос­тальное — дело техники. Особой виртуозности и не требуется, чтобы в карман пиджака завалилась шпиль­ка, на рубашку попала капля духов, а пуговицу (о великий Мопассан!) обвил волос. Не сомневайся, та­можня бдит! Ее не усыпить ангельской кротостью. Сигнал тревоги — и уже бегут солдаты, передергивая на ходу затворы, воет сирена, рвутся с поводков, брыз­гая бешеной пеной, овчарки. Ату его, ату!

Процесс повторяется до тех пор, пока не падет затравленный прелюбодей к твоим ногам, моля о по­щаде и политическом убежище. Или к ее. Какая раз­ница? Все равно после этой мукомольни он уже не ваш трофей, а наркологического или психоневрологическо­го диспансера. Ну как, будем звонить?

 

АХ, ВОДЕВИЛЬ, ВОДЕВИЛЬ...

Сама я никогда не терроризировала сестер требовани­ем “отдай Гирея мне, он мой”. С тех пор как одна экспансивная особа предъявила права на кусок ант­рацита, презентованный мне младенцем мужеского по­ла, ее ясельным женихом. Сражение разгорелось не на живот, а на смерть. После, размазывая по разным углам угольные слезы, мы наблюдали, как нянечка сметала с манежа останки не поделенного сокровища, а юный ветреник с воображулей в бантах лизал по очереди шмат отколупанной от стены штукатурки.

В редкой встрече жены и любовницы, когда это не Мария с Заремой, отсутствуют опереточные мо­тивчики. А как иначе, если пафос свидания — дележ самца. Все-то у человека наоборот, все-то против при­роды. Виданное ли дело, чтобы кошки перегрызлись из-за кота, куры передрались из-за петуха, коровы скрестили рога из-за быка?

А мы катимся по асфальту, норовя попасть шпиль­кой в глаз, врываемся шаровой молнией в квартиры, караулим, прикинувшись клумбой, у подъезда. Вот, например, рассказ одной дамы о посещении сопер­ницы, чьи координаты под угрозой самоубийства были вырваны у обессиленного мужа:

·                  Звоню,— открывает. Глянула я — и смех разо­брал. Представляла-то каталажную кралю с конечнос­тями от ушей. А там — два мосла и кружка крови, в допотопной юбчонке из бабушкиного сундука, в за­мызганной футболке. А на курьей ножке физия с кула­чок. В морщинах! В веснушках! С носом! Ох-хо-хо, думаю, это сколько же надо выжрать, чтобы на такую польститься? А я-то грешила на дружков-приятелей, мол, спаивают.

·                   Что, спрашиваю, не тех гостей ждала? С шампанским и петушком на палочке? Вот он, твой леденец,— и фигу ей под рубильник. Отпрянула, чуть вазу с трюмо не сшибла. Хрустальную. Такие недавно в ЦУМе продавали.

·                  Не боись, говорю, не трону. Пото­му как не конкурентка ты мне, сама видишь, хоть и глаза в пучке. Отвернулась, кости друг о друга лязгают, плечи ходуном ходят — гвоздики в вазочке перебирает. Тут меня осенило: вон куда денежки из семьи уплывают   на амфоры этой сушеной мумии. А кое-где не слипнется от таких подарков? Шваркнула я эти цветочки ей в рожу вместе с водой, а вазу — в пакет. Мне тоже натюрморты некуда ставить.

Год спустя мы встретились с воинственной под­ругой снова.

·                  Развелась,— с ходу сообщила она.— Видела бы ты его кралю! Я не Дюймовочка, а эту Джомолунгму за трое суток на рысаке не обскачешь.

·                  Но позволь, совсем недавно она вроде страдала дистрофией?

·                  А-а,— досадливо отмахнулась собеседница.— Сбрехал тогда мой кобель. Адресочек-то был липо­вый.

О судьбе вазы я не спросила.

Мне приходилось исполнять партию двоюродной жены в этом водевильном дуэте. Тогда я и сформули­ровала инструкцию по приему и эксплуатации взрыво­опасных особ, которую окрестила “Герасим и Муму” в память о ревнивой супруге Зевса и бедной Ио, чей страдальческий взгляд из глубины веков я ловлю на себе, когда мимо моих окон гонят совхозное стадо

Не огорчай человека. Предоставь в его распоряже­ние тот образ себя, который ему угодно иметь. Кого жаждет найти в сопернице истерзанное сердце? Шлюху, стерву, хищницу. И найдет, хоть расшибись в ле­пешку Да и глупо убеждать в своих добродетелях того, кто пришел за твоими пороками. Примерно то же, что просить у грабителя взаймы. Все одно   вы­тряхивать кошелек будешь ты, все одно — ночевать в твоей постели Таманскому полку. Краснознаменно­му ансамблю и сантехнику Вите.

Развлеки гостью умеренными байками о своей рас­пущенности, о беспорядочных и бесконечных сексуаль­ных приключениях, в которых история с ее мужем тонет, как капля в океане. Не скупись на краски, здесь не перестараешься, даже если признаешься, что приворажи­ваешь мужчин, капая им в вино менструальную кровь

Пойми, какие бы ни реяли за ее спиной стяги — это полководец без армии. Какие бы ни извергались пото­ки самых диких обвинений   это прокурор без ордера Каким бы ледяным презрением ни веяло от нее перед тобой униженная просительница. Пришла же! Переступив через гордость, за милостыней, за утеше­нием, что “не конкурентка ты ей”, что нет между вами ни любви, ни привязанности, так как ты существо, не способное ни на то, ни на другое.

Так подай, так утешь — чего тебе стоит!

Перехвати инициативу. Всю дорогу к тебе эта жен­щина растравляла себя. В голове прокручивался ков­бойский ролик встречи. Без этого не одолеть и двух ступенек, не поднять руку для звонка. Итак, в прихожен вертится и шипит фугаска. Она вот-вот взорвется. Но первые несколько секунд — твои. Ей надо перевес­ти дыхание, оценить противника и эффект от своего появления. Воспользуйся этим моментом, чтобы за­нять место за дирижерским пультом.

Например, задай вопрос, который ухнул бы камнем в замутненное сознание: не принесла ли она деньги, которые занял муж на квартирный обмен; неужели он врал, когда клялся детьми, что они в неофициальном разводе; прорвался ли фурункул у тещи; где твои золотые серьги, и вообще пусть предъявит паспорт, потому что по его описанию она на двенадцать лет старше, в очках и парике! Можно сделать комплимент типа “а вы, оказывается, красивая” или “ду-р-р-р-ак! с такой женой...”.

Не сворачивай аудиенцию. Дай выговориться до изнеможения, дай накопить фактуры на долгие ночные беседы с мужем, когда на спицах ревности из его нервов вяжется ковер-самолет, на который и запрыг­нет однажды доведенный до отчаяния грешник, чтобы с воплем “а-а-а-а!” раствориться в поднебесье.

С любовником первой о визите не заговаривай. Молчит, и ладно. Не сомневайся, он полон сочувствия и участия: не оградил, подставил... Пусть с этим и ос­тается. Что тебе еще нужно?

Когда весь треугольник в сборе — расклад несколь­ко иной. Мужчина выполняет здесь, как правило, функ­ции рефери. Не отягчай его участь своей активностью. Не нападай и не защищайся: принцип “айкидо” — вежливо уступить дорогу, чтобы не помешать против­нику врезаться в стену за твоей спиной.

Внимательно слушай. Никто никогда не одарит тебя столькими сведениями о твоей внешности, ма­нерах, гардеробе. Лично я глубоко признательна своим ревнивым сестрам за их пристрастную информацию. Она значительно облегчала мне труд по шлифовке собственного облика.

И несколько завершающих советов.

              Не шантажируй беременностью, особенно мнимой. Мужская реакция —    испуг и отталкивание, а не жа­лость и притяжение

              Первый раз не отдавайся во хмелю.

              Не вынуждай просить прощения.

Мужчина интересен будущим, женщина — про­шлым. Добавлю — неизученным. Но если что-то, о чем любовнику не следует знать, выплыло наружу, признавайся легко и охотно. По этому поводу хочу рассказать тебе...

фрагмент курсивом

Муж моей кузины всерьез увлекся одной молоденькой вдовицей. Настолько всерьез, что собирался вот-вот покинуть семью. Кузина не стала лить напрасных слез, взывать к совести загулявшего мужа, а кинулась соби­рать сведения о креповой красавице.

Копала, копала и неожиданно даже для себя выры­ла труп погребенного соперницей супруга. Который вопреки всем законам биологии не покоился в родной почве, а тянул фундаментальный срок в глухом урочи­ще Сибири. А похоронили его заочно, чтобы бритого­ловый призрак не распугивал поклонников.

Потрясенный “воскрешением”, любовник кинулся к мнимой вдове за объяснениями. Та заломила руки, закатила очи, запричитала и даже поднесла трехпер­стие к некрещеному лбу для божбы, но у нее потребо­вали более веских доказательств вдовства. Так в бли­жайшие выходные состоялось совместное посещение фамильного склепа.

Ах, как хороша была Дона Анна в черной кружевной мантилье, с красными розами, по которым забарабанил крупный стразовый дождь, едва траурная процессия ми­новала кладбищенские врата! Как грациозно пала она на могильный холм и недвижимо лежала на нем, пока смущенный Фома изучал табличку, которая гласила, что под сим камнем покоится гражданин N.N. И никто другой. Сколько немой укоризны и скорбного величия было в каждом ее движении, когда извлекла из-под скамейки банку с дефицитными белилами и принялась покрывать ими изрядно облупленную решетку ограды!

Посрамленный, растроганный, терзаемый угрызеньями совести любовник удалился, чтобы не мешать свиданию.

Едва его согбенная спина скрылась за крестами, печальная малярша отбросила кисть и достала из су­мочки отвертку. Через несколько минут фальшивая визитка была отвинчена, а ее место занял тусклый подлинник, и праздный посетитель мог снова порадо­ваться за рабу Божью Евлампию, которой выпало топтать землю-матушку без месяца девяносто лет.

Вечером навьюченный дарами любовник был милостиво прощен. А утром после бурной домашней ссоры ради полного торжества справедливости он привез упрямую клеветницу жену на очную ставку с немым свиде­телем вдовьей чистоты. Н-да... Через полгода моя кузина еще раз навестила могилку Евлампии. Возложила рос­кошный венок и, кстати, докрасила оградку. Так-то.

НЕ ТОЛЬКО СЕКС

Осип Мандельштам

Бессонница Гомер Тугие паруса

Я список кораблей прочел до середины,

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся

Как журавлиный клин в чужие рубежи, На головах царей божественная пена, Куда плывете вы9 Когда бы не Елена, Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море и Гомер — все движется любовью Кого же слушать мне9. И вот Гомер молчит, И море Черное, витийствуя, шумит. И с тяжким грохотом подходит к изголовью

Для разминки небольшой тест

Что я за женщина...

1.  Химическая завивка:

а) никогда, и это принцип

б) весной

в) осенью

г) постоянно.

2.  Стрижка и укладка:

а) исключительно у своего мастера

б) по обстоятельствам

в) своего мастера нет.

3.  Тетрадь с кулинарными рецептами:

а) есть

б) нет.

4.  — Дорогая, купи себе подарок,— говорит муж­чина и протягивает сто пятьдесят тысяч руб­лей.

Ваш выбор:

а) набор тефлоновой посуды

б) золотая безделушка

в) туфли

г) комплект нижнего белья

д) тушь.

5.  Первый интерес к сексу:

а) в подростковом возрасте

б) в юности

в) в молодости

г) сейчас.

6.  Перечислите марки одеколона, от которого Вы сходите с ума.

7.  Назовите магазины города с хорошим косметико-парфюмерным отделом.

8.  Что Вы купите в первую очередь:

а) десяток яиц для семейного завтрака

б) персик для себя.

9.  Облик женщины создают:

а) прическа и обувь

б) одежда и макияж.

10.            Ваша реакция на вопрос о возрасте:

а) уклончивый ответ

б) — А сколько бы Вы мне дали?

в) рапортуете без заминки

г) округляете в большую сторону.

11.            Думали ли Вы в шестнадцать лет о том, что к сорока непременно сделаете пластическую операцию:

а) нет

б) да.

12.            Очередь за блузками. Красивыми:

а) будете стоять

б) не будете

в) при чем тут Вы?

13.            В транспорте едет красивая женщина. Обратите ли Вы на нее внимание своего спутника:

а) да

б) нет.

14.            В овощном магазине позади продавца зеркаль­ная витрина с продуктами. Пытаетесь ли Вы разглядеть в ней себя:

а) нет, так как это бесполезно

б) все равно — да

в) не думаете об этом.

15.            Неожиданные гости. Ваш первый рывок:

а) к холодильнику

б) к немытой посуде

в) к зеркалу.

16.            Посреди улицы спустился чулок:

а) поправите тут же

б) поищете укромный закуток

в) продолжите путь.

17.            Наутро после ссоры ваш кавалер примчался мириться. Вы этому очень рады. Но после ноч­ных слез выглядите ужасно:

а) откроете ему дверь

б) не откроете.

18.            В осенне-зимний сезон Вы с собой           носите туфли:

а) в театр

б) на работу

в) в гости

г) повсюду е) никуда.

19.            — Вы сегодня прекрасны,— говорит мужчина. — Что с тобой? Ты ужасно выглядишь,— го­ворит женщина. На чью оценку Вы среагируете сильнее:

а) на мужскую

б) на женскую.

20.            Частник подвез Вас на вокзал. Угостил доро­гим шоколадом. Не взял денег. Попросил поз­воления проводить до перрона. Доверите ли Вы ему свой чемодан:

а) да

б) нет.

21.            Помните ли Вы комплимент, сделанный Вам

 

От 0 до 7 баллов. У вас довольно твердые представ­ления о жизни. О том, что можно и чего нельзя, о том, что надо и что не надо, о том, что хорошо и что плохо. Коронное блюдо праздничного стола: салат “оливье” и селедка под шубой.

Консервативны (это не минус, на женском консе­рватизме держится мир), недоверчивы, обстоятельны. Лучший кусок в доме — не на вашей тарелке, сапоги не однажды побывали в ремонте. Баловать себя особо не приучены. А зря: чуть завышенная доза эгоизма сегодняшней женщине жизненно необходима. Иначе навсегда: в руках — сумки, на шее — родня, под гла­зами — мешки, внутри   комплексы, обиды, пери­стальтика и гинекология.

Не слишком ли вы сосредоточены на быте, приуса­дебном участке и настроении домочадцев? Может, по­ра попристальней вглядеться в зеркало и заметить там женщину, а не кастеляншу? Сделайте первый шаг. Ну же, смелей...

От 7 до 19. Особых претензий к судьбе у вас нет. Так, по мелочам: квартира могла бы быть попрос­торней, муж пооборотистей. Но и на том, как го­ворится, спасибо.

На заре туманной юности притязаний, энергии и планов было достаточно. Иногда накатывает волна сожалений. Но как накатит, так и отхлынет. Но при­знайтесь: в глубине души уверены, что достойны луч­шей участи? И, кстати, совершенно справедливо. Ведь даже без соболей, бриллиантов, туалетов от Лорана нравитесь мужчинам. А уж если бы в соболях, брилли­антах и этих самых туалетах?

От 20 до 32. Обаятельны, контактны, впечатлительны. Неравнодушны к мелодраме, старинному рус­скому роману и шашлыкам с сухим вином. Умеете приготовить курицу тремя способами. Плохо перено­сите общественный транспорт, холод и пьяные уха­живания.

С сильным полом отношения сложные. Но есть. Легковерные и практичные одновременно. Пытаетесь держать себя в форме. Но не хватает терпения и фи­нансов. Самолюбивы, изредка способны на опромет­чивые поступки. Но и контролировать себя умеете тоже. Подвержены перепадам настроения.

От 33 до 45. Природа не ошиблась в выборе ва­шего пола. Вы — женщина сверху донизу. Чувствен­ны, чувствительны, в меру стервозны, прыщик на лбу расстроит серьезней, чем драка в российском парла­менте.

У вас есть житейская хватка, жесткость, смягченные общим шармом. Прежде были влюбчивы, теперь — разборчивы и осмотрительны. Экстраверты любите карнавалы, компании, но быстро утомляетесь.

Подруг практически нет. Приятельниц — море.

ОХОТА ПУЩЕ НЕВОЛИ

Почему проституция живет и здравствует во все време­на и при любом строе? Разве мало женщин, готовых отдаться почти сразу и бесплатно? Да сколько угодно. Только свистни. В чем же секрет? В виртуозной тех­нике? Не верю. Конвейер публичного дома вряд ли сплошь и рядом радует клиента чем-то коллекцион­ным. Я там, правда, не бывала. Но по рассказам компетентных товарищей (Куприн, Чехов, Ремарк, Мопассан, Аксенов и другие) и по порнофильмам все более чем примитивно. Аромат клубнички щекочет ноздри лишь желторотым юнцам. А они не основные посетители, как и слюнявые старцы, которым не на что больше рассчитывать. Что же тянет туда зрелого здо­рового мужика? Все очень просто. Представь такую ситуацию: ты страшно голодна. Есть два варианта:

знакомые и кабак. В первом случае поешь нахаляву. Но придется изобретать благовидный предлог для вторжения, напрягаться, выискивая тему для разгово­ра, слушать чужие новости, расшаркиваться, благо­дарить — целый спектакль! Во втором — единственное побочное усилие: вынуть деньги из кошелька. И про­блема решена. Ты никому ничем не обязана, повар не примчится с кухни за похвалой, а коллектив ресторана не ввалится в твой дом с ответным визитом.

У мужчины жажда соития сродни чувству голода. И когда ему невтерпеж, он предпочитает заплатить, чем тратить время и силы на ухаживание и обхажива­ние. Да еще после не отвяжешься.

Я вовсе не призываю с места в карьер молча и де­ловито ложиться в постель, не требуя пролога и эпи­лога. Упаси Бог! Но помни — чувство сильного голода так же притупляет вкусовые ощущения, как и чрез­мерная сытость. Не доводи партнера до такого со­стояния, когда ему уже не важно, кто с ним,— лишь бы в боевой готовности. Подай себя в тот момент, когда он еще способен смаковать и оценивать, когда его желание еще не переросло тебя.

Кстати, насчет сексуального переедания. Я часто встречала в брошюрках совет — дескать, не допускайте пресыщения, чтобы быстро не надоесть. Он вызывает у меня серьезные сомнения. Наскучить может монотон­ность общения, манеры поведения подруги. Что же ка­сается близости — член не алкоголик, он свою норму знает.

КТО РАНО ВСТАЕТ

Моя близкая приятельница в течение долгих годов умудрялась поддерживать в муже, на десять лет ее моложе, высокую температуру влюбленности. Из об­ширного арсенала уловок меня поразила одна: ее бу­дильник всегда был заведен на пять утра. Осторожно выскользнув из постели, она ныряла в ванну, укла­дывалась феном, слегка красилась и вновь потихоньку возвращалась на ложе. И когда через час супруг от­крывал глаза, он обнаруживал рядом хорошенькую благоухающую подружку. Это правило было без ис­ключения, без уступок лени, без скидок на усталость. Но зато и воздавалось сторицей.

А теперь полюбуйся на себя утреннюю: прическа — “нас бомбили в сорок первом”, глаза заплыли (вот они— неумеренные вечерние чаепития), шея помята, дыхание несвежее. Квашня квашней. Кикимора болот­ная. И такую предлагается любить и хотеть? Бр-р...

Но с завтрашнего дня все иначе. В морозилке пре­вратился за ночь в лед отвар ромашки или липы (французы считают липовый настой непревзойденным косметическим средством), в кружке набухает залитая с вечера кипятком овсянка. Сами хлопья съела, ки­селем умылась, не вытираясь обсохла, протерла лицо льдом, опять обсохла, немного крема, несколько взмахов расческой — и к зеркалу. Совсем другая кар­тина, а? Теперь не страшно и любимого будить. И уве­рена — он с удовольствием с тобой позавтракает.

Неплохо на голодный желудок выпить такой ко­ктейль: одну столовую ложку ромашки залить ста­каном кипяченой воды, накрыть и оставить на десять минут. Процедить и добавить одну чайную ложку меда. Или: один желток смешать с 50 г меда, одной столовой ложкой лимонного сока, шестью ложками любого сока, двумя — морковного и двумя стаканами воды или молока. Обе смеси здорово влияют на цвет лица.

Лед чередуй с огуречным лосьоном: нарезанные огурцы в бутылку — и залить водкой. Выставить неде­ли на две на солнце. Вот и все. Употреблять неразбав­ленной (разумеется, не внутрь).

ИЗ-ПОД ОПУЩЕННЫХ РЕСНИЦ

Чуть уловимый, почти неосязаемый привкус порочнос­ти — незаменимый способ сохранения твоей притяга­тельности и его чувственности. Это как щепотка кори­цы в кофе или несколько горошин перца в мясо. Про­порции несоразмеримы — а эффект! Где же его взять, на какой полке любовной кухни хранится крохотный пакетик с надписью: “Привкус порочности. Ползер­нышка на 60 кг живого веса”? Нет-нет, это вовсе не там, где увесистые пакеты, набитые диковинными позами. И не там, где вместо положенных двоих целая группа товарищей занята составлением сложных ак­робатических комбинаций. А в самом дальнем и темном уголке, за кофейными чашечками. На свету они заливаются смуглым фарфоровым румянцем. На сер­визе надпись: “Стыд”. Потому что рождается он, при­вкус порочности, от преодоления стыда, а не от его отсутствия. Не веришь? Предложи мужу на выбор две картинки: даму в бане и девушку, решившую ис­купаться в укромном уголке озера. Одна абсолютно уверена в справедливости своей наготы, другая роб­ка и пуглива. За какой он предпочтет подглядывать? То-то.

Не поддавайся на призывы к полной раскованнос­ти, не увлекайся формулой “в любви нет ничего за­претного”. Конечно, нет. Но мужчине об этом знать необязательно. Кладовая запретов, на которой висит замок стыда,— наш стратегический запас. Пожалуй­ста — можно все уничтожить в один присест, а потом любоваться, как любимый сглатывает голодную слю­ну, косясь в сторону, и обтянутые юбкой бедра девицы, поправляющей расстегнутые босоножки, действуют на него сильнее, чем твое обнаженное тело в самой со­блазнительной позе.

Волнует тайна, волнует табу. Закрой всем женщи­нам уши и объяви их демонстрацию бесстыдством и порнографией, и через годик-другой мужчину станет колотить от одного взгляда на мочку, от одного при­косновения к ней. Самая потрясающая грудь превра­тится в обычные молочные железы, если ее созерцать постоянно и беспрепятственно. Проведи несложный эксперимент: устрой месячное солнечное затмение, за­нимайся с мужем любовью лишь в полной и абсолют­ной темноте. Когда через тридцать дней в вашей спальне вновь замерцает свечка или ночник, ты получишь если не цунами, то вполне ощутимый всплеск страстности и желания.

Совершенно не важно, кто из партнеров преодоле­вает (или делает вид, что преодолевает) стыд. В момент близости вы едины. Если у супруга давно нет никаких комплексов, наставь микробарьеров в себе. И успешно рушь их, уступая натиску. Например, обнаружь у себя на теле участочек, прикосновение к которому якобы невероятно сильно на тебя действует, и не разрешай его ласкать, вроде бы смущаясь своей чересчур бурной реакции. Ручаюсь, у мужа с этим местечком завяжется целый роман. И вообще — смущайся чаще. Смущение женщине к лицу. Оно и трогает, и возбуждает.

Остерегайся говорить об интимном с гинекологи­ческой открытостью. Сальные анекдоты и ситуации, половой уличный сленг — не для твоих ушей и языка. Когда я слышу из уст женщины выражения типа “она натянула его на себя” или “мы с мужем предпочитаем раком”, мне становится страшно неловко и неуютно, хотя я не ханжа и не синий чулок. Мужчины же в со­кровенной глубине куда консервативней и пуританистей нас.

Итак, стыд! На кончике ножа. Но — всегда. Ис­ключение: долгая разлука или прощальный вечер. Ну тут уж...

КНУТЫ И ПРЯНИКИ

Классик прав и полтора века спустя: два порока, от которых страдали его современники, по-прежнему рас­пространены в неисправимом нашем отечестве: пьянство и сварливая жена. “Самое страшное, когда на тебя орет женщина в бигудях” — это уже из Юрия Полякова. Думаю, под его утверждением подписались бы многие представители сильного пола. Но, Бог мои, мы же не рождаемся готовыми мегерами в треснутой лохани из едкой мыльной пены и клубов астматичес­кого пара, под матерок и стенания похмельной прачки! Сначала в еще целом корыте таращится и хлопает мокрыми ресницами ангельское создание. Из корыта вылавливают, закутывают в простынь и уносят в теп­лый сон, внутри которого и растем. Выросла, раз­будили, выпростала из-под одеяла уже соблазнитель­ные ножки, нырнула в сарафан — и в парк. Там корыто уже приспособлено под качели. Их можно раскачать юношеской рукой до вертикали — сердце ухает, подол развевается, внизу восхищенное лицо жениха.

Лодочку отвязали, спустили на воду, ладонью на­гнали волну. Свадебное путешествие. Первая брачная ночь. Уж полночь близится, а Германа все нет. Пьет с командой. Заявился на рассвете в разобранном виде, рухнул поперек кровати. Свернулась клубком в кресле, заплакала. И началось. Сначала плач по поводу, потом по малейшему поводу, потом просто при виде своего мучителя, который становится все более угрюмым и раздражительным. И в один совсем не прекрасный момент он хватает корыто с его же замоченными носками и швыряет об пол: прекратится это нытье или нет? Корыто разбивается, слезы высыхают, рот вытя­гивается в ниточку, по шее ползут красные пятна — “о, витязь, то была Наина!”

Я не буду долго распространяться на заезженную тему: вредоносность для отношений нашего нытья, попреков, сцен, истерик, скандалов и об их ядовитом воздействии на хрупкую психику сильного пола.

Я понимаю — терпеть их такими, какие они есть, практически невозможно. Руки чешутся и тянутся к ру­банку, гончарному кругу, отбойному молотку. Хочется там подтесать, тут исправить, здесь утончить. Ну хоть чуть-чуть, хоть на миллиметрик. Но для этого сущест­вуют тонкие, цивилизованные инструменты.

Разберем простейший случай. У тебя накопилось. что ему сказать. Ты можешь сделать это в форме гневного монолога за ужином, чтоб он этим ужином, скотина, поперхнулся. А можно и иначе. Например, сформулировать все свои претензии в нейтральной письменной форме. Потом в какой-нибудь распола­гающей атмосфере предложить протестироваться (мужчины не меньше нас обожают тестироваться, только скрывают это, как и страсть к сладкому). И вы­дать свои претензии в качестве независимого резуль­тата теста.

Шпаргалку теста прилагаю.

Каким вас видит женщина

Классическая ситуация: на парковой скамейке в оди­ночестве симпатичная, но в стельку пьяная девица:

1.  посмотрите с интересом — легкая добыча

2.  с сожалением

3.  с брезгливостью. Ваша дама курит:

1.  активно боретесь

2.  внутренне против, но внешне лояльны

3.                          ее личное дело.

Мусорное ведро:

1.  ваша святая обязанность

2.  не ваша святая обязанность. Кто стирает ваше нижнее белье и носки:

1.  сами

2.  не сами. Отношение к женским слезам:

1.  пугают

2.  раздражают

3.  обезоруживают. Ваша подруга несет в компании явную чушь:

1.  основное чувство — стыд

2.  досада

3.  лишь бы ей было весело. Вас пригласили на вечеринку в интересную вам компанию, но без вашей приятельницы, которую там недолюбливают:

1.  пойдете один

2.  все равно пойдете вдвоем

3.  не пойдете вовсе. Друг критически отозвался о вашей женщине:

1.  тут же оборвете

2.  промолчите

3.  согласитесь, если замечания справедливы. В компании вам кто-то приглянулся, но вы не один:

1.  будете все равно ухаживать

2.  незаметно установите контакт

3.  не подадите виду в надежде на более благо­приятные обстоятельства. Из-за чего женщина чаще всего отказывает:

1.  набивает себе цену

2.  чего-то боится

3.  потенциальный партнер несимпатичен. Предохранение от нежелательной беременности:

1.  забота мужчины

2.  забота женщины.

Как вы относитесь к интимным откровениям в мужской компании:

1.  нормально

2.  отрицательно

3.  нейтрально. Женщина по утрам:

1.  досадная помеха

2.  приятный финал. Что вас больше всего раздражает в женщине:

1.  корысть

2.  дурные манеры

3.  глупость. Что, по-вашему, трудней:

1.  жениться

2.  развестись

3.  жить с одной женщиной.

Сюда можешь добавить любые вопросы, которые не решаешься задать в прямом эфире. Правильней для создания полной иллюзии, чтобы тестирование проводила не ты сама, а кто-то посторонний.

Подсчет очков и выводы — на ваш выбор.

АХ, НОЖКИ, НОЖКИ

Почти аксиома: первый взгляд сильного пола — на ноги прекрасного. Да и последующие не мимо. Значит, что главное в нашем туалете? Правильно, обувь. Синьор Понти подарил невесте на свадьбу четыре тысячи пар, исполнив ее заветную мечту. А уж Софи Лорен знала, о чем мечтать. Жаль, что твой любовник — не самый богатый человек Италии. И ладно. Российской ли жен­щине учиться экономии? Платье попроще, поясок потуже (оно и для фигуры полезно). Вот и лишние туфли или босоножки. Кстати, заметь — девицы в порнушках прак­тически никогда не босы. Думаю, не из-за одного удоб­ства шпилек при определенных позах.

Да, после марафона с сумками наперевес по ас­фальтовым дорожкам жутко хочется сунуть ноги в родные шлепанцы. Но что поделать, милая. Такая уж нам выпала каторжная доля — родиться женщинами.

И ЧТО ОН В НЕЙ НАШЕЛ?..

Сказано: женщина скорее поцелуется с чертом, чем признает другую красивей себя. И — что лукавить — в утверждении сокрыта истина. И все-таки наедине с собой мы прекрасно осознаем свои недостатки: жи­денькие волосы, кривые зубы, широкие бедра, обвис­лая грудь, короткая шея — да мало ли подлянок у при­роды! И есть такие, что и косметолог, и диета, и мас­сажисты бессильны. Мой совет: не скрывай того, чего невозможно скрыть. Если нельзя никак твой недоста­ток выдать за изюминку, то хотя бы нейтрализуй его. Для этого есть универсальный способ — самоирония. Не бойся подтрунивать над собой. Никто не сделает это с такой любовью и деликатностью, как ты сама. Чем болезненней к собственным изъянам относишься ты, тем заметней они для партнера. Когда же они превратились в предмет для милой домашней шутки, язвительные реплики со стороны уже не отравят на­строение ни тебе, ни мужу.

Я знала двух толстушек. При приблизительно рав­ных весовых категориях воспринимались они окружа­ющими совершенно по-разному. Одна страшно стес­нялась своей полноты, строго следовала советам мо­дельеров, нося одежду, покрой и расцветка которой, не скрывая лишних килограммов, прибавляла ей лишних пяток лет. Другая не комплексовала нисколько. Носи­ла что заблагорассудится, танцевала чуть ли не брейк и жутко любила, тормознув перед трюмо, удовлетво­ренно оглядеть себя, приговаривая: “Хорошего челове­ка должно быть много”. Надо ли резюмировать, что у первой на личном фронте были сплошные катаст­рофы, а у второй — полный ажур?

НЕУЖЕЛИ ЕМУ МЕНЯ МАЛО?

По-твоему, поголовная неверность мужчин — от вро­жденной тяги к широкому ассортименту? Сомневаюсь. Скорее бегство от однообразия. Открою ли Америку утверждением, что все женщины любят одинаково, а не любят — каждая по-своему (да простит меня Лев Николаевич за вольное цитирование). Вспомни-ка ис­поведи подруг, несчастных героинь мелодрам   гос­поди, как мы похожи: реакция, мольбы, надежды, уп­реки! Инкубатор, и только. Ты личность со своим характером и миром, пока независима. Но стоит воз­никнуть ему — и куда что девается. Тебя, такой единственной и неповторимой, уже нет и в помине. Есть тень от его планов, кукушка в его часах, до дурноты доверчивая, с интонациями малого дитяти и глазами подопытной обезьянки. Короче — типичная влюблен­ная баба. Душечка — растворилась в нем без осадка, и концов не сыщешь, одни слюни на поверхности плавают. Но далеко не всякий мужчина страдает на­рциссизмом, чтобы преданно любить собственное от­ражение. Они же по природе охотники, инстинкт по­гони и борьбы — в крови. То, что не движется, не сопротивляется, ни есть, ни трахать неинтересно. Ме­ртвечина — лакомство гиен и шакалов. А они у нас кто? — коршуны, львы, волки... ну кобели в худшем случае.

И еще. Взгляни на ситуацию с той стороны бар­рикады. Ах, какой ты была в начале романа, когда еще примеривалась, прицеливалась, не боялась его поте­рять: легкая, непредсказуемая, свободная — пальчики оближешь. Не канючила, не висла камнем на шее, не выцыганивала признаний. Казалась ему облаком, пти­цей, солнечным зайчиком. Чем дальше, тем сильнее я начинаю подозревать, что наша любовь — это кара мужчине за его любопытство. Польстился на экзоти­ческий плод, сорвал, откусил — а внутри все та же картошка в мундире. И глотает, давится — не выпле­вывать же.

Думаешь, зря все они грезят Кармен? Редкий тип женщины. Редкий дар — любить мужчину как вид, оставаясь равнодушной к конкретному экземпляру. Но мы-то с тобой — правило, а не исключение. И ни нашу, ни, увы, их природу не исправишь. Так и об­манываться этим коллекционерам нашей первоначальной разностью, а нам — прилипать, как прилипает на морозе язык к железу.

И все-таки есть резон следовать некоторым элемен­тарным правилам.

Будь самодостаточна. Отдельно — о запахах. Что-что, а обоняние у сильного пола развито по-звери­ному. Поэтому нет необходимости принимать парфю­мерный душ. И прыскать на себя чем ни попадя тоже не стоит. Ей-же-ей, аромат чистого тела куда пред­почтительней. Вообще-то духи, на мой вкус, штука демисезонная. Осенью, зимой, ранней весной они кста­ти. А летом перебарщивать опасно. И так вокруг букет из бензина, выхлопных газов, помоек, паров общепита и тотального перегара. А у пота есть ко­варное свойство — резонировать с парфюмом. И та-а-а-кое амбре получается! Натуральное химическое оружие. Да и в постели, где всегда жаркий итальянский полдень, дозы желательны гомеопатические.

Но я отклонилась. Подобрать марку духов — це­лое искусство. Здесь играет все: темперамент, цвет волос, оттенок кожи, характер и даже тембр голоса. Белокурой хрупкой милочке с журчащей речью вряд ли подойдет терпкий горьковатый аромат, хохотушке ни к чему элегическое минорное облако и т. д. Принимай ванны. Хвойные, с липой, мятой, душицей. Благо пока не перевелись у нас сосны и луга, а также старушки, торгующие на рынках этим богатством. А натураль­ный запах леса и трав к лицу всем.

Таким образом, мы с тобой убиваем двух, нет, трех зайцев: благоухаем, как лесные нимфы, оказываем не­оценимую услугу организму и коже и не платим беше­ные суммы за сомнительный товар.

О гардеробе благоразумно промолчу. Довольно ис­терзали садистские демонстрации коллекций всяких там бурд, лоренов, карденов, Зайцевых. Но от одной рекомендации не удержусь. Пусть самое элегантное твое платье, изящные туфельки и пикантные колготки будут только для него. Для ваших интимных торжеств. Чтобы больше никто никогда тебя в этом наряде не видел. Мужчина оценит такую форму признания в любви, тешащую его тщеславие и ублажающую хана, сидящего внутри каждого из них. Твой гаремный жест, твоя жертва окупятся.

БУДЬ САМОДОСТАТОЧНА!

А что это, собственно говоря, означает? Это вовсе не тот случай, когда мы изображаем благополучных об­ладательниц частных фирм, государственных кресел, вольнолюбивого характера, чье настроение ну никак не зависит от партизанского молчания телефона. Он мо­жет молчать себе на здоровье хоть всю свою никчем­ную жизнь, гордой феминистке на это наплевать. Она — самодостаточна. О чем регулярно сообщает своему отражению в зеркале.

Но отражение смотрит куда-то сквозь хозяйку и вдруг однажды начинает по-русалочьи дрожать и расплываться. Можно восстановить фокус, смирить бунт и загнать хлыстом беглые эмоции назад в груд­ную клетку. А можно переодеться в старые джинсы со свитером и навестить забытую подругу. Ту, что дважды в семестр умирала от любви, писала пред­метам страсти идиотские письма, названивала им из всех попутных автоматов, то сияла, то страдала без промежуточных состояний. Выпить с ней ностальги­ческого портвейна, нареветься, нахохотаться, нажало­ваться на судьбу, наобниматься и вернуться домой в муниципальном транспорте с романсной двурогой лу­ной в окне и с блаженной пустотой в голове и в теле...

Потому что самодостаточность — это не плотный распорядок из шейпинга, курсов экибаны, английского и лекций по буддизму. Не собственный кабинет с фак­сом, ксероксом, компьютером и секретарем в предбан­нике. Не вибратор под подушкой, не муж в ливрее, не отшельнический скит в темном, глухом бору. Самодо­статочность — это серьезный, страстный, взаимный роман со своею собственной жизнью. Это неиссяка­емое удивление перед ее феноменом, это любовь, кото­рой никто и ничто не в состоянии ни уничтожить, ни затмить. Ты с ней родилась, и по сказочным канонам умрете вы в один день.

Самодостаточны дети. Самодостаточны кошки. Самодостаточны, увы, мужчины. Наличие или отсут­ствие возлюбленной не делает их бездонно несчаст­ными или невменяемо блаженными. Поучись у них.

Но для начала простенькие рекомендации:

пей только на пределе жажды — и ты вспомнишь наслаждение первого глотка;

ешь, когда очень голодна, и к тебе вернемся божест­венный вкус ржаной      горбушки с солью;

занимайся любовью, когда желание уже перехле­стывает горло и выступает испариной на лбу, и тебе не придется мучительно карабкаться на пик — ты взле­тишь на него моментально;

чаще проверяй: дышишь — не дышишь? Какое счастье, еще дышишь. Значит, жива.

Никогда не жди его более двух минут от назначен­ного времени. Какими бы соблазнительными ни были перспективы свидания. Для страховки заготовь зара­нее запасной вариант. Не поддавайся искушению - а вдруг он вот-вот весь в мыле примчится,— и из-за ерунды ты обоим испортишь вечер. Может, и испортишь. Может, и причина задержки действительно объ­ективная: транспортная пробка, например. Сегодня. Тогда через год есть вероятность услышать: “Дорогая, ну придумай что-нибудь сама. Ты же у меня такая ум­ная...” Это как вес: накапливается неприметно, по грамму, а спохватишься — уже десяток кг лишний. Набрать легко — скинуть трудно. Пусть ты прома­ешься за чаем у занудной подруги, проболтаешься по городу. Не страшно. Зато есть некоторая гарантия, что в близком будущем не придется ждать его, точно солнце в зимнюю ночь. А у солнца есть привычка куда-то закатываться и появляться, согласно расписа­нию, на рассвете. Залог успеха твоей дрессировки — отсутствие упреков и нервозности. Полное спокойст­вие и доброжелательность. Твой уход не вспышка, не демонстрации апломба, а элементарное уважение к своему времени и личности. БУДЬ САМОДОСТАТОЧНА!!!

Тест на сообразительность. У тебя обновка. Сцена­рий действий:

а) сразу извлечешь из шкафа, дашь мужу полюбо­ваться, потом начнешь примерять, развлекая его де­тективной историей покупки: где, как, сколько запла­тила, сколько отстояла в очереди, что тебе сказала та хамка, которой это платье — как свинье серьги, и как ловко ты ее отбрила. Поделишься сомнениями типа:

сзади не узковато? не полнит? — и т. п.;

б) после ужина попросишь отвернуться. Путаясь в рукавах и застежках, торопливо оденешься. Мельком

в зеркало — и: “Ну как, милый? Вроде ничего

правда?..”;

в) не обмолвишься ни словом. Дождешься благо приятной ситуации — гостей, назначенного вне дома свидания. И продемонстрируешь обновку внезапно в полном комплекте с прической и макияжем, не вда­ваясь ни в какие подробности и обсуждения.

(а — ноль баллов, б — два балла, в — пять баллов)

ОКЕАН В РАКОВИНЕ

Мир соткан из мифов. Крупных и мелких, великих и посредственных, частных и планетарных, безопасных и вредных, как общепитская котлета. Когда-то мифы были примитивней комиксов и имели черту оседлости:

небо и недра. Они там, человек — здесь. Убил зверя — внутри мясо. Нырнул в реку — внутри вода. Вскопал землю — внутри поле. Засеял, взрастил, собрал. Ис­тория прогресса — это история экспансии мифов. Они обрели земные формы учений, открытий, государст­венного строя, рекламных роликов, революций, сбала­нсированных кормов. Да что далеко ходить — недавно познакомилась с актером. Играет суперменов и на­сильников. Оказался импотентом.

И любовь обвешана мифами, как старая примор­ская цыганка монистами. Чуть зазеваешься, чуть при­тормозишь, позволишь окликнуть, прикоснуться, за­говорить, отвести в сторонку за ближайший киоск — и, не успеешь ахнуть, жизнь скомканной купюрой уже зажата в горчичном кулаке. Дунула, плюнула, раз­жала — пусто. Может, мониста здесь ни при чем.

Может, с доверчивыми дураками так и бывает. А с другой стороны, может быть, именно в этом антураже и заключена магическая власть. Попробуй проверь!

Но нильские колдуньи в таинственных амулетах встречаются редко. Мы спотыкаемся и запутываемся не в их волшебных нитях, а в бельевых веревках сен­тенций, невесть кем натянутых и невесть почему вос­принятых как откровение. “Мужчина любит глазами, а женщина ушами”. Надо же такое сморозить! Ну-ка, поинтересуйся у своего приятеля среди ночи цветом (не глаз — какое там) хотя бы твоих волос. Без оттенков, разумеется,— медовый там, чайный, пепельный, брон­зовый, каштановый. А просто: блондинка или брюнет­ка. Вот так — брюнетка или блондинка. И все. С двух попыток. А кто из них в состоянии вспомнить, во что была одета возлюбленная при первой (а также по­следующих) встречах: платье, брючный костюм или рыбацкая сеть? Кроме щелчка пальцев и эйфоричес-кого “э-э-э” рассчитывать не на что.

А. С. Пушкин, не последняя фигура в амурологии, неземную красоту царевны Лебеди сложил из пластики (а сама-то величава, выступает будто пава) и речи, что как реченька журчит. А из прелестей Клеопатры, чья узкая египетская пяточка покоилась на лбах цезарей как на подножье собственного трона, выделил голос и взор. Именно в таком порядке.

А куда девать рейнскую певунью, прикрученного к мачте Одиссея, русалочий смех, “Грушенька, душа моя, возьми гитару”? “...и пусть потускнеют до рыбьей близорукости твои глаза, набухнут и потрескаются соски, роды разорвут это замшевое устьице, я все равно буду сходить с ума от одного звука твоего молодого гортанного голоса, моя Лолита!” Вот так.

Пролистни бульварные газеты. “Позвони мне, - взывают с их страниц жаркие красотки с силиконовыми бюстами и полуоткрытыми а-ля Мерилин Монро ртами,— позвони! Мои необузданные фантазии ждут тебя”. И звонят. Причем, судя по процентному соот­ношению рекламы, аналогичные службы для женщин пользуются гораздо меньшим спросом. Признаюсь, что я по своему совковому невежеству поначалу вери­ла, что на том конце раскаленного провода раскачива­ются с вожделением сочные нимфоманки, и удив­лялась — откуда их столько в умеренном климате среднерусского темперамента? Пока не познакомилась с одной дамой, полгода отпахавшей в этом экзотичес­ком сервисе. Мы пообщались.

·                  Как попадают на эту службу?

·                  Без усилий. Газеты набиты приглашениями для девушек, “умеющих раскованно говорить по телефо­ну”. В назначенный день проходишь собеседование, затем краткое интенсивное обучение, подписываешь контракт — и пожалуйте к конвейеру на фабрику грез.

·                  Собеседование — это что-то вроде теста на сте­пень бесстыдства?

·                  Не совсем. Мало без запинки произносить “вла­галище”, натурально стонать и охать. Важен тембр голоса, дикция, речевая свобода, наличие воображе­ния, дар рассказчика, актрисы, в конце концов. Это же не бордель, где достаточно раздвинуть ноги.

·                  А как выглядит сама контора? Вроде телефон­ной станции — зал и барышни в наушниках?

·                  Вообще-то считается, что девушки говорят из дома. Но, думаю, большинство клиентов не обольща­ются на этот счет. А просто принимают правила игры и рады обманываться. Почему нет?

·                  Трудовой коллектив?

·                  Пестрей не бывает. Тут и студентки, и учитель­ницы, и домохозяйки, и матери-одиночки, и путаны на пенсии, и актрисы, и журналистки. Обычно до со­рока. Голос хоть и гораздо позже, но тоже стареет.

·                  С чего мужчины обычно начинают разговор?

·                  С молчания. Это наша обязанность. Его право не проронить ни звука, сохранить полное инкогнито. А я по частоте дыхания, по высоте всхлипов, мыча­нию, урчанию, черт знает по чему должна угадать, чего от меня ждут, какую партнершу угодно: мазо­хистку в разодранном платье и с серьгой на клиторе, медовую гейшу, жеманную выпускницу пансиона бла­городных девиц (ах, не конфузьте меня, позвольте не снимать хотя бы шляпку), гестаповку с хлыстом и в ко­жаном плаще,— и широкими мазками нарисовать нужный образ. Ладно, когда это “скороварка”, на про­фессиональном сленге “зайчик”,— посопел пять минут и отпал. А ну как полчаса непрерывного монолога, да не легкой светской болтовни о погоде, а по полной программе, с накалом, крещендо, по нарастающей...

·                  Много звонков?

·                  Обвал. Иногда за ночь ни секунды передышки.

·                  У нас столько онанистов?

·                  Почему онанистов? Обычный онанист прекрас­но управляется сам, без материальных затрат. Звонят и платят те, кому нужен именно такой контакт: иллюзия соучастия.

·                  Трудно имитировать оргазм?

Никогда не пробовала? Это же отшлифованное веками искусство — убедить партнера в неземном бла­женстве, которое он доставляет. Они же, глупенькие, свою мужскую мощь исчисляют количеством наших оргазмов. Так что сексуальное притворство у нас в крови. Но одно дело симуляция в реальной постели с реальным человеком. Совсем другое — живой спек­такль каждые пятнадцать минут с неизвестным тебе субъектом. Девушки со слабой психикой быстро сгора­ли, подсаживались на транквилизаторы. Случалось, прямо с дежурства увозила “скорая”. Превращаешься в какой-то сексуальный компьютер.

·                  Наверное, эта служба — редкий шанс увидеть мужчину без обычной маски...

И да, и нет. Это же игра. Иногда за время одного звонка клиент сменит десяток имиджей — от рыцаря до ублюдка. Фактор анонимности позволяет очень многое. Распустить павлиний хвост, хотя бы в мечтах побыть обладателем “роллс-ройсов”, вилл, островов, обшитых мрамором, шикарных телок, ка­менных мышц. Никто не обсмеет, не разоблачит, не дрызнет по пенсне. Но кое-какие открытия о наших половых визави я все-таки сделала. Во-первых, они гораздо легкомысленней, чем мы предполагаем. Во-вторых, физиологичней. Нас сразу перестраивали и ло­мали: что сексуально для женщины, несексуально для мужчины. Нам — романтика, им — конкретика: “У меня грудь такого-то размера, волосы на лобке свет­лые, выбриты фигурной скобкой, сейчас я их заплетаю в косички, чтоб тебе, козлу похотливому, было лучше видно мое сокровище”. Но главное открытие — су­ществует великая тайна пола. И попытка разъять ее, как труп,   занятие опасное и пагубное. Открытости между полами нет и не может быть. Это бездарнейший миф.

Надеюсь, сестра моя, присутствие на этом интервью не было для тебя напрасным. Кое-что ты почерпнула.

Голос — часть нашего тела. Как и тело, его можно запустить. Неухоженный голос становится тусклым, неопрятным и бесформенным. Его хочется загасить, как дымящийся в пепельнице чужой окурок. Согласись, ты тратишь огромные деньги на косметику, наряды, куаферов и не совершаешь ни малейшего телодвиже­ния для совершенствования этого уникального инст­румента обольщения. Почему?

Тембр, интонация, темп, регистр, громкость — ка­кой щедрый набор для алхимических опытов. Один и тот же голос может быть похожим на лунную дорож­ку, под которой угадываются влажные угодья водо­рослей, меж которыми скользят русалочьи тени, и на рейсовый автобус с потной начинкой. Но чаще он лишь несъедобная обертка для слов.

Как правило, мы не знаем своего голоса или имеем о нем самое искаженное представление. Я испытала настоящий шок, когда впервые услышала себя в запи­си. То, что воображалось переливами арфы, в дейст­вительности напоминало писк пьяной мыши. Я закури­ла “Беломор”. Записалась в студию художественного слова. Сама с собой общалась исключительно басом. Навсегда прикрутила звук, выяснив, что тихий голос гораздо ниже громкого. С этой же целью закрепила за подбородком приподнятую позицию (кстати, и для шеи полезно — меньше зафиксированных складок). Мне не удалось достичь вожделенной естественной хрипотцы, но иногда эдаким обертончиком позволяю себе подпустить ее карминовый всполох вдоль незна­чительной фразы. Сверкни нету. Гражданин спот­кнулся, гражданин не понимает: вроде дама не допус­кает никаких вольностей, губы не облизывает, глаза не закатывает, бюст не поправляет, дышит равномер­но,  откуда мысли?

Ты уже в курсе, как звучишь со стороны? Купи диктофон. Заряди кассетой. Нажми на указанные инст­рукцией клавиши в указанном порядке. Выразительно продекламируй стихотворение или басню. Это еще не твой голос, просто убедись, что при записи действова­ла правильно. Затем в течение недели попытайся фик­сировать разные жанры своего общения: ссору с му­жем, треп по телефону, нотацию ребенку. Открыла рот — включила технику. Запись прокрути целиком, когда кассета закончится. Не впадай в депрессию. На­чинай тренировки. Теперь ты знаешь, какие у тебя дефекты. Вот и контролируй себя, пока не избавишься от них. Когда твой голос становится особенно против­ным? В аналогичных эмоциональных ситуациях следи за ним. Имитируй симпатичные тебе интонации других людей, усваивай их.

Параллельно проанкетируй знакомых:

сразу ли вы узнаете меня по телефону;

темп моей речи: быстрый, тягучий, средний;

из чего сшит мой голос: бархат, шелк, хлопок, мешковина, синтетика, картон;

громкость: предельная, нормальная, на границе ше­пота;

температура: комнатная, на стадии закипания, рыбья;

какую рекламу я могла бы с успехом озвучить:

стирального порошка, прохладительных напитков, ко­лготок, жевательной резинки. Княжна Тараканова, кустодиевская купчиха, боровиковские барышни — кто из них обладал моим голосом;

мой темп, интонации, регистр резко меняются, ког­да: волнуюсь, заискиваю, раздражена, кокетничаю, пы­таюсь сдержать эмоции.

Графическое изображение.

Сколько лет моему голосу. Этот вопрос правиль­ней задать неизвестному абоненту по телефону под видом лингвистического исследования. Сюда же — описание внешности, стиля одежды, особенностей пластики, образование, темперамент.

Сбор ответов может превратиться в целое приклю­чение, вечерний сериал, поувлекательней любой мыль­ной оперы. Ты получишь информацию о том, обладает ли твой голос в отдельности от тебя даром зацепить, заинтриговать, удержать внимание. Соответствует ли он твоему истинному облику. Между прочим, у одной моей приятельницы этот эксперимент завершился очень удачным замужеством.

Перед опросом протестируйся сама. Отмечай несо­впадения личных и посторонних ощущений. Попытай­ся выяснить и проанализировать их причины.

Голос, как и одежда, должен соответствовать мес­ту, времени, обстоятельству, фигуре, цвету волос. Ко­гда гора рожает мышь. когда дама при бюсте, под­бородках, туловище начинает частить тоненьким дис­кантом   пятилетней шалуньи      моя   кожа покрывается крупными мурашками и возникает не­одолимое желание прихлопнуть этот голосок ладонью, как комара. Или сделать козу. Думаю, я не одинока.

Ты же не идешь в одном и том же платье, с одним и тем же макияжем на вечеринку и в офис, в театр и на свидание, на пикник и в турпоход. С голосом то же самое.

Мурлыканье в кабинете столь же неуместно, как декольте и опереточные ресницы. Командный тон в постели не менее ужасен, чем растянутый бюстгаль­тер и порванные трусы. Иней в коктейльной болтовне. Излишний жар в деловом обсуждении. Эт цэтэра эт цэтэра. Хрипатая блондинка. Брюнетка в сиропе. Стрекоза со стереоколонками. Дюймовочка с шаля­пинским басом, “не пой, красавица, при мне”. И при мне. И при нем, пожалуйста. Он тоже хороший чело­век, я знаю, мы вместе росли.

Пару слов за смех. Смех — это наше национальное бедствие. В менее сумрачных странах люди регулярно улыбаются. Примерно в ритме дыхания. В нашем ми­мическом ассортименте улыбка отсутствует. Там — встретились глазами, зафиксировали факт встречи привычным сокращением лицевых мышц: “Эй, ты от­личный парень, я рада, что ты заметил меня и выделил из толпы”.— “Детка, ты просто прелесть. Твоему дру­гу повезло. Передай ему привет”. И все. Попробуй отреагировать аналогичным образом у нас. Я — по­пробовала. Объект резко вырулил на встречную по­лосу, и уже через пять минут, вызволяя из оккупации то локоть, то плечо, я кляла свое экспортное лег­комыслие и зарекалась на все грядущие века и ты­сячелетия, пока Франция не отменит для нас визы, не улыбаться в родном отечестве половозрелым гражданам. При чем тут Франция? Не знаю, не знаю, но таково мое условие.

Наша грудь — зона ссыльных улыбок. Иногда им выпадает амнистия. Отворяются врата, и шалые от внезапной свободы узники вываливают наружу. Хо-рошо — это толпа амнистированных улыбок. Акт имеет жесткую ситуативную привязку — выступление извест­ного юмориста или политика, анекдот, косяк мариху­аны, натянутая через дорогу леска, иностранец на соб­ственном автомобиле и с российской картой дорог (Здесь есть хайвей? Где он? — Как ты назвал, батюш­ка,— хавей? Такого что-то не упомню. Батый был, Мамай был, колхоз был   всех засосало, что ж, на то ханской топью и зовемся. А хавей... нет, не хаживал), незастегнутая ширинка, налоговая декларация эстрад­ной звезды.

И в эти мгновения мы отвязываемся на полную катушку: до слез, до икоты, до обморока, до преждев­ременных родов. Все вокруг информированы о причи­нах веселья, никто не примет на свой счет, не заподоз­рит в скрытой издевке, в коварных замыслах, непри­стойных видениях. Ассистент махнул рукой — зал дружно захохотал. Ассистент дал обратный отмах зал продолжает ликовать. Унять невозможно. Переда­ча сорвана.

Я не слышала, как смеялся Гомер. Предполагаю, что ничего особенного. Греки, они впечатлительны и склонны к преувеличениям своих достижений. Возьмем, к примеру, историю с Тезеем. По их мер­кам — герой. А всего-то навсего завалил быка. У нас любая доярка — с одного удара кулаком. Или, про­должая сельскохозяйственную тему, Геракл. Спустил в реку тонну навоза — опять герой. В наши реки такое свалено, то в воде давно копошагся не рыбы, а мухи. Так что же, всех директоров химических комбинатов назначить национальными героями?

Может, наши российские мужики оттого и смурные, что боятся нас рассмешить ненароком и очнуться с проломленным черепом под копытами степной ко­былицы!

ПАРТИЗАНСКИЕ ТРОПЫ

Набери полный рот дрожжевого теста и попробуй исполнить душевный романс. А теперь, Варенька Вяльцева, выплюнь эту гадость, почисть зубы и при­знайся: требуешь ли ты от своих партнеров пения заключительных серенад и удалось ли хоть раз выжать из них что-нибудь помимо натужного мычания?

·                  Милый, скажи что-нибудь!..

Милый пугливо замирает, истомная волна твердеет  обретая форму трибуны, вспыхивают софиты, шуршат блокноты, а голый докладчик, прижав к срамному месту ладони, бессмысленно пялигся на граненый гра­фин с илистым осадком на дне, на листок с иерогли­фами, похожими на порнографический барельеф из­вестного индийского храма, на фаллос с ангельскими крылышками и пацифистской ветвью в рыбьем рту, любовно выжженный на кафедральном пюпитре.

Председатель президиума хмурится, как троллей­бусный контролер. Пожарники уволакивают трибуну. Прожекторы гасну г. Зимняя степь. Конское копыто торчит из-под снега. Зеленые огоньки волчьих глаз -эй, такси! Забери меня отсюда. Я тебе отдам свой тулуп. Он почти новый. Клацнули челюсти:   Как смеешь ты, наглец, предлагать мне шкуру убиенного брата? Я не такси. Я — доктор Айболит из Гринписа. А пожалуй, покажи-ка мне, братец, свой язык. Все верно — и празднословный, и лукавый. А теперь пре­крати трястись и скажи: “а-а”. Ды-ды-ды-да-а-а-а.

·                  Что — да? уточняет из темноты добычливый голос подруги.

Все   да!

Библейская версия происхождения кадыка — это кусок запретного плода, застрявший в горле Адама. Настаиваю, что поперхнулся он им сразу после во­проса, поставленного его оголенным ребром:

·                  Даня, ты меня любишь?

Вопрос возвестил о расколе доселе слитного мира на две половины: ту, которая с кадыком, и ту, которая без. Иньяневские рыбки, хлестнув друг друга по базе­довым глазам, распались и навсегда растворились в мировом океане, вместе с ними исчезла в его необ­ратимой непроницаемой тьме божественная немота.

Иногда южная тесная улочка возвращает мужчину в сад его первой юности: сухие стволы снова начинают пульсировать соком, раскрываются, как зонтики, купо­ла крон, уже оформленные листьями, птицами, плода­ми. Под стволами   трава с желтыми пятнами оду­ванчиков. В каждом цветке   по шмелю. На каждом стебле — по божьей коровке. Взмах дирижерской па­лочки — и все ожило, зашелестело, защебетало, загу­дело. Прохладное яблоко легло в теплую ладонь. Ро­ковой надкус, и... кусок опять застревает поперек гор­ла, блокированный,  как  выход  из  тоннеля реанимационной бригадой:

·                  Милый, скажи что-нибудь...

От тысячелетнего насилия над естеством наши ада-мы защищаются кто как может.

Моя знакомая, шикарная, как шестисотый “мер­седес”, влюбилась. Предмет ее страсти не представлял из себя решительно ничего особенного на первый взгляд. Предмет и предмет. Мужского рода. Иногда одушевленный. Еще неоднократно помянутый мной Соломон обратил внимание просвещенного человече­ства на женский анархизм в сердечных делах, когда застал наложницу, по слухам, польскую княжну, в объ­ятиях евнуха. На кого променяла? — удивился царь, накалывая склеенную парочку на меч. Потом раскаял­ся и воздвиг на месте преступления фонтан слез. На его мраморную чашу А. С. Пушкин возложил две розы, сорванные в Бахчисарайском саду, за что и был ошт­рафован сорудниками музея.

Знакомая пребывала в глубоком лунатическом трансе, в который была ввергнута единственной фразой произнесенной партнером сразу после их окка­зиональной близости.

·                  Я спал со многими женщинами,  твердо про­изнес он, даже не отдышавшись,— а такой, как ты, у меня не было ни разу.

Дадим психологическую расшифровку этой обман­но простенькой фразы. Что она содержит: во-первых, намек на легионы предшественниц всегда царапает и волнует — невелика заслуга потрясти воображение монаха или юнца без стажа; во-вторых, возникает желание еще и еще доказывать, что похвала вполне заслужена. А любое занятие, которому мы предаемся вдохновенно и с полной отдачей, заряжает гораздо большей обратной энергией, чем механическое испол­нение. Дополнительная энергия извлекает дополни­тельные ресурсы, те в свою очередь переплавляются в энергию, и вот уже сексуально расщепленный атом, который совсем недавно был самоуверенной, раскре­пощенной и независимой женщиной, заражает радиа­цией окружающую среду, томится, лучится и облу­чает.

Такое простое и профессиональное манипулирова­ние капризными ветрами женской психологии разо­жгло мое любопытство. Попросту я переспала с этим Сирано де Фрейджераком. Сама партия меня не инте­ресовала. Организовав блиц-турнир с детским матом в четыре хода, я крепко пожала на прощанье победи­телю примерно руку и вся обратилась в слух. Партнер открыл рот.

·                  Знаешь,— начал он задушевно,— я спал со мно­гими женщинами...

Хохотала я так, что одинокий том Дейла Карнеги. Составлявший всю домашнюю библиотеку этого зубрилы, подпрыгивал на книжной полке.

Мне попадались мужчины с разным словарным запасом, умением этим запасом пользоваться, с раз­ным темпераментом и степенью его концентрации на мне. Некоторые даже женились. Но стоило начать прямую филологическую осаду   и самые дрессиро­ванные тут же взвивались на дыбы, как безъязыкие кони Клодта. Я пыталась сдерживаться, но это ока­залось чертовски трудно: стоило выровняться дыха­нию, размежиться ресницам — и на узкую полоску света из влажных низин тут же поднимался вражеский десант.

Комариные хоботки провокаторских вопросов впи­вались в язык, я беспощадно раздавливала их о нёбо и засыпала с сухим ртом, набитым мертвыми кровосо­сами. Но — о чудо! — через какое-то время мои воз­любленные вдруг обретали голос. И вот тогда от ароматических масел древних текстов, втираемых в мою кожу твердыми горячими пальцами, она стано­вилась бархатной. И я поняла, что единственный спо­соб выманить из мужчины желанные слова — никогда, ни в какой форме их от него не требовать. А еще лучше и вовсе обойтись без них, пресекая даже их доброволь­ные попытки что-то сформулировать.

Зафиксированное, отлитое в вербальную формулу чувство почему-то сразу дает у них обратный эффект. Когда они произносят “я тебя безумно хочу”, в сюжете реальных событий это признание неотвратимо влечет за собой скорый контакт с другой женщиной. А следом за клятвенным заверением “я не могу без тебя жить”

мужчина тут же начинает это весьма успешно делать. Ну и так далее.

Заметь: когда мы рассказываем об их отношении к нам, то в основном ссылаемся на высказывания. Действия же, которые активно противоречат цитиру­емым словам, воспринимаем как досадное недоразу­мение: он изменяет ей направо и налево, дважды в год предлагает широкий ассортимент венерических болез­ней, которые, естественно, являются следствием мас­сового заплыва стафилококков в сауне (с предъявлени­ем в качестве подтверждения пары коллег, организо­ванно зараженных), а она, мечтательно зашторивая глаза, сообщает на девичьих посиделках: он постоянно твердит, что “я — лучше всех на свете”.

Женщина ушами не любит — она ими смотрит на мир. А переложение на орган не свойственных ему согласно природе функций приводит к фатальному искажению действительности. Наш упрек: но ты же обещал; их — почему ты так со мной поступила?

Аберрация возникает и потому, что в момент про­изнесения душевного текста мужчина не лжет, он имен­но так и именно это чувствует. Но их вольнолюбивое подсознание начинает сразу страдать от любой эмо­циональной конкретности, которая, видимо, ощуща­ется загоном, обнесенным стальным частоколом. И, естественно, тут же начинает кропотливый подкоп на свободу.

Еще один аварийный перекресток: мы привыкли к подтекстам, это наш органичный стиль речи. Любая фраза тут же дешифруется, счищается маскировочный поверхностный слой, и проступает ее истинный смысл. Происходит это в компьютерном темпе. “Это платье на тебе шикарно сидит”,   восхищается одна даме” другою. Из-под иероглифов моментально проступает родная кириллица: ты никогда не отличалась утончен­ным вкусом, но сейчас превзошла самою себя. Сочув­ствие на тему “ах, какой подлец, да он мизинца твоего не стоит” после раскодирования выглядит как “с такой идиоткой, как ты, любой мужик, будь он хоть ангел повел бы себя точно так же”.

А они не приучены пользоваться симпатическими чернилами и, хоть убей, не понимают, что гневное требование “немедленно убирайся!” означает не что иное как “пожалей, не уходи; уйдешь — пожалеешь” И послушно направляются к двери и не понимаю! железной логики событий, когда их тормозят за поль (поверх ночной рубашки легкий плащик) и виснут на них, как казацкие жинки на стременах. Зачем же тогда прогоняла? А никто и не прогонял

Они не соображают, что похвала “ты сегодня был великолепен как никогда” — не финальный мажорный аккорд, а весьма прозрачное предложение продол­жить, и довольные ныряют в ванную в гордой уверен­ности, что оставили партнершу на вершине блаженст­ва. Но по возвращении почему-то застают ее в слезах, требуют объяснений и, естественно, получают в ответ наспех отловленную обиду, своей мизерностью и ситу­ативной неактуальностью ввергающую их в недоуме­ние и раздражение:

·                  Куда ты пропал?

·                  Ты же сама запретила звонить!

И поди объясни ему, чурбану прямолинейному, что в согласии с данной установкой он должен был выходить на связь каждые десять минут. А швырянье труб­ки выдергивание телефонного шнура из розетки есть всего лишь модернизированные увертывания неандер-талки ломанулась через заросли хвощей, вскарабка­лась на макушку баобаба, сверглась вниз   лови, май лаф! И самцы (низкий им поклон от перенасе­ленного человечества) еще не были отморожены лед­никовым периодом и действовали инстинктивно, но правильно' настигали и невзирая на рывки, царапа­нье, рычанье,   имели. Вот и вся демографическая проблема. К сожалению, эта золотая пора половой адекватности раскатана асфальтовым катком времени в плоский археологический пласт и последний догад­ливый пращур навсегда расплющен на нем в побед­ном прыжке.

ВСЕ ПРИ ВСЕМ, НО НЕ БОЛЕЕ

Каждая вторая российская женщина мечтает похудеть И вовсе не оттого, что мы обжоры. Сколько изящных иностранок за год пребывания здесь теряли свою холе­ную хрупкость на пирожках, слойках, пончиках, рога­ликах, рожках, вермишели, макаронах, оладьях и т. д. Благо, что при нашем качестве и спектре продуктов, на которых выросло пять поколений российских граждан, у мужчин не пропала в государственных масштабах потенция, а у женщин сохранялись хотя бы первичные половые признаки.

Но кто бы ни был виноват, проблема остается проблемой. Перепробованы десятки диет — и безрезультатно. Да и откуда ему взяться, результату, если одни рекомендуют комплектовать рацион из кругло­годично овощей с соком манго, апельсинов, лимонов, фруктов (а овес нынче дорог — не укупишь), другие — уничтожают последнюю жизненную активность.

Но вот несколько эффективных и безболезненных способов:

7. Вырежи из журналов фотографии обнаженных красоток, фигуры которых заставили тебя завистливо вздохнуть. Наклей на холодильник, хлебницу и повесь над обеденным столом. Гарантирую: твой аппетит заметно снизится. И через месячишко трех-четырех кг как не бывало. Не исключено, что вес мужа заметно прибавится. И пусть. Зато прыти, соответственно, поубавится. А мы их любим и не слишком аполлонистых.

2.  Неделю в месяц не ешь соли. Это не так тяжело, как представляется поначалу. Не готовь блюд, кото­рых без соли совершенно не мыслишь. Не заостряй собственное внимание на факте ее отсутствия. Почти уверена, что на четвертый-пятый заход ты сама ощу­тишь прелесть натурального продукта, вкус которого соль сильно глушит и меняет. Да и организм скажет тебе спасибо за эффективную профилактику остеохон­дроза, камней в почках и многого-многого другого.

В течение этой недели принимай пятнадцатими­нутный контрастный душ, каждые десять секунд резко меняя температуру воды. Только по окончании курса не заглатывай, стосковавшись, белый яд солонками и пачками.

3.  Целый день кормись как заблагорассудится. Но прекращай это увлекательное занятие в 17.001 Привычка -  вторая натура. Всю жизнь ты ужинала около восьми (пока по магазинам, пока то да се). И у желуд­ка выработался рефлекс. Поэтому не форсируй собы­тия. Иначе, промучившись денъ-другой, нажаришь ско­вородку картошки и уничтожишь ее в один присест с отчаянием смертника. Уменьшай вечернюю дозу по­степенно, меняя меню и количественно, и качественно. Например, вместо котлет с макаронами готовь горя­чий винегрет (две морковки, две свеклы, две луковицы и полстакана соленого кипятка, кипятить восемь ми­нут и потом на пятнадцать закутать в полотенце, затем добавить подсолнечное масло и зелень, капусту, огурец и есть в теплом виде). Финишная ленточка — стакан кефира.

4.  Поможет отстоять форму разгрузочная неделя в начале каждого сезона. Это всего лишь месяц в году, так что моральные и финансовые затраты будут впол­не терпимыми: первый день — голод. Дистиллированная вода, а вечером — клизма. Второй день — сок одного вида, третий — фрукты также одного вида, с четвер­того по седьмой — фрукты, овощи, орехи, мед.

Самый калорийный продукт на нашем столе — это алкоголь. Откажись от него категорически хотя бы на год. Возможно, уже этого будет достаточно.

Заведи дневник, куда заноси все съеденное тобой за день, включая корку хлеба и случайную конфету. Нам кажется, что мы едим мало. Сколько раз я слышала от женщин: “Да я совершенно ничего не ем. Не пой­му — с чего поправляюсь”. При этом она хрустит пакетом с чипсами или орешками.

И В СЕРДЦЕ ЛЬСТЕЦ ВСЕГДА ОТЫЩЕТ УГОЛОК

Сколько говорено о пристрастии нашего пола к ком­плиментам. Создается впечатление, что восторги лишь женская слабость, а мужчинам они до лампочки Как бы не так! Что питает и лелеет лесть? Тщеславие. А разве сравнимы масштабы женского и мужского тщеславия! У нас оно — камерное, домашнее. У них — вселенское. Нам требуются восторги одного человека, им — всего мира. Разве женщины изобрели политику, рыцарские турниры, ученые степени, титулы, награды, пирамиды? Разве хоть одна женщина пыталась по­корить планету любыми, самыми омерзительными ме­тодами? Разве мания величия не сугубо их болезнь? Мне что-то не доводилось слышать или читать, чтобы дама с поехавшей крышей воображала себя Наполе­оном или изобретателем вечного двигателя. А у них такого рода завихрения сплошь и рядом. Мне даже кажется, что тотальная мужская скупость на похвалы и неумение “говорить красивые слова” не от сдер­жанности или словарной ограниченности, а от глу­бинного убеждения лишь в собственной уникальности и несравненности. Только большинство жажду ком­плиментов прячет как не достойную мужа или просто не догадывается о ней.

Поэтому — льсти. Льсти безбожно и божественно, тонко и грубо, по поводу и без оного. Пой дифирамбы его красоте, мужеству, благородству, манере есть, дви­гаться, разговаривать, его деловым качествам, а уж о постельных достижениях и вовсе залейся курским соловьем. Не бойся переусердствовать — кашу маслом не испортишь. Не умеешь импровизировать   готовь шпаргалки. И ничего тут зазорного нет. Лесть   ис­кусство, а значит, требует тренировки, искушенности. Недаром существовала должность (именно долж­ность) придворного льстеца.

Будь любознательна. Чаще расспрашивай его о нем:

о детстве, школе, об отношениях с людьми. Скрупулез­но, бережно, по осколочкам складывай мозаику его жиз­ни. Ничего так не приятно человеку, как живой интерес к его прошлому, к глубинам его личности. Пожалуй, это единственный случай, когда за прабабкин порок тебя не выгонят из рая. Если, конечно, твое любопытство не ограничится выуживанием любовных историй, с непре­менным выводом в конце, что ты гораздо лучше всех своих предшественниц, вместе взятых.

И пусть его день заканчивается и начинается твоей (точнее, библейской) фразой: “Как ты прекрасен, воз­любленный!” Тем более что это — правда.

Один из корней мужской полигамности, всеяднос­ти — их карнавальность. Эта особенность давно под­мечена и обыграна, вспомни “Летучую мышь”, “Же­нитьбу Фигаро”. В чужом наряде, с чужим ореолом собственная жена становится неузнаваемой и желан­ной. Как ребенок, попавший в шикарный Дом игруш­ки, готов унести в своих маленьких ручках все— от оловянного солдатика до игрового автомата,— муж­чина не прочь был бы овладеть всеми представитель­ницами прекрасного пола по географической горизон­тали и вековой вертикали. И, движимый младенческим исследовательским инстинктом, распотрошить, раз­винтить, посмотреть: а что там, внутри? И впрямь разве не интересно, одинаково ли устроены королева

и прачка, монахиня и шлюха, испанка и таитянка, Мар­гарет Тэтчер и Алла Пугачева? Но физические, времен­ные и социальные рамки не позволяют разгуляться. Так протяни же страждущему руку помощи. Преврати свою спальню в маленькую сцену большого театра.

Что мы нашептываем любимым между поцелуями и в минуты близости? “Мне хорошо”, “люблю”, охи да вздохи — вот практически и весь арсенал интимного воркованья. Скудно, затерто, неинтересно. А попробуй пофантазировать. Ты же с детсада мечтала стать акт­рисой, мастерила из простыней и тюля бальные наряды Золушки, совершала тайные набеги на материнский гардероб. Растормоши свое спрессованное жизнью и бытом воображение. Его дар и дар слова — единст­венное отличие человека от зверя. Почему же мы так скупо пользуемся ими в любви? И разве не заманчиво ощутить себя наложницей ханского гарема, барышней, влюбленной в гувернера, рабыней, купленной с торгов богатым афинянином, сестрой, у которой запретная и губительная страсть к брату?

Да мало ли костюмов, персонажей, ситуаций, будо­ражащих кровь! Пусть сотни женщин поселятся в те­бе — им не будет тесно. А какой праздник для муж­чины! Иметь целый сераль на дому без трат и неприят­ностей. И тебе для метаморфоз, для обольстительного карнавала не потребуется штат портных, модельеров и гримеров. Материя и портняжный инструмент со времен Шехерезады один— слово. Уютно свернув­шись на коленях любимого, сев у его ног или в его объятиях на супружеском ложе — заводи свою сказку. Предполагаю, что ее финал будет весьма приятным для обоих.

А вот тебе для примера одна из историй, которыми я балую своего султана:

_ Когда-то ты был римским легионером. Брон­зовая кожа и глаза со стальным отливом. Прирожден­ный воин, ты чувствовал красоту боя куда острей, чем красоту женщины. Ты смотрел с жадностью влюблен­ного лишь в глаза смерти. Из добычи ты брал себе коней и оружие, а прекрасных пленниц оставлял това­рищам. Но богиня любви никому не прощает прене­брежения. И мстит по-женски коварно и по-снайперски смертельно. Так однажды вопреки походным законам и привычкам в твоей палатке оказалась я. Мне было тогда восемнадцать. Мои волосы и кожа пахли матти­олами и совсем слегка дымом недавнего пожарища. Семь ночей слились в одну. А на восьмой вечер полог нашего спартанского гнездышка откинулся и вошел полководец, твой друг. Вы вместе росли, вместе мужа­ли, вместе сражались. Вы понимали друг друга без слов. Секунду — и век длился взгляд. А потом ты подтолкнул меня к нему: “Иди!” Я уцепилась за твою руку. Но ты ее вырвал: “Иди!” У порога я в последний раз оглянулась. Ты рассматривал меч.

·                  А после?

·                  А после ты всю ночь бродил возле его костра. И слушал. Сначала — рыдания, потом — тишину. Ког­да же коротко всплеснул стон, такой знакомый тебе, — круто повернулся и растаял в темноте. Утром вы -•вернули лагерь и отправились дальше.

·                  А ты?

·                  Я стояла соляным столбом на дороге и смот­рела вслед клубам пыли. Вдруг из них вырвался всад­ник и галопом поскакал назад.

·                  Это был я?

Да. Через минуту мы катались по жухлой траве. Ты брал меня грубо и молча, как матрос портовую девку.

·                  А дальше?

·                  А дальше — ничего. Я лежала в слезах на обочи­не и слушала, как топот копыт становится все глуше глуше... А еще ты был русским князем. А  я — кре­стьянкой. В то утро шло сражение. То ли с татарами то ли с литовцами. Не помню. Не бабье это дело — войны и политика. Но помню реку. Она разделяла два поля. Брани и пашни. На одном бился ты, на дру­гом— налегал на соху мой муж. Это обычно: лишь голубая лента воды между жизнью и смертью... Сто­яла жуткая жара. И я спустилась с кувшином к реке. А на песке у берега лежал ты. Из разрубленной коль­чуги капала кровь. Моя бабка считалась колдуньей. И не без причины. Я тоже умела мгновенно заговари­вать кровь и затягивать раны. Алая пелена боли раста­яла, и наши глаза и руки встретились... Мой муж, измученный жаждой, отправился на поиски. Он об­наружил меня у самой кромки воды. Я лежала, рас­кинув руки, и смотрела в небо, по которому плыли белые лебеди облаков. Пустой кувшин валялся рядом. Он наклонился надо мной и заглянул в глаза. Но в них по-прежнему отразилось лишь небо. А по ту сторону реки продолжалась битва.

·                           И я в ней погиб?

·                           Наверное.

Громыхнул засов. Подняла навстречу лицо с задан­ным выражением смирения. И в несчетный раз поразипась: только в райском сне пригрезится такое сочета­ние красок и черт. Неужели ей одной видимо это теплое свечение, которое струится от его волос, глаз, губ? Как волнуется! Вот-вот заплачет, бедное дитя. Нет, не заплачет. Не тот замес, не та порода. Да он, кажется, уже что-то говорит?

·                  ...и кому как не вам, сударыня, знать законы своего государства. Какого бы пола, возраста, сосло­вия ни был цареубийца — он будет казнен. На рассвете свершится правосудие. Готовы ли вы объявить ваше последнее желание?

Еще бы! Очень даже готова. Ради чего и затеяна вся игра. Великолепная партия — ее шахматный наставник был бы доволен своей ученицей. Сколько металась, мучилась, чуть не сошла с ума. И вдруг точно вспыш­ка: вот оно, единственное решение, простое и безоши­бочное. Эй, как бы ты ни звался, мой хранитель и под­ручный, не покинь, не предай, будь рядом до конца...

·                  Простите, я вынуждена говорить о вещах слиш­ком сокровенных и горьких. Богу было угодно создать меня женщиной. С древней и жаркой кровью. Между тем отец ваш почти восемнадцать лет не приближался к супружескому ложу, предпочитая... да что теперь об этом... (Врешь, ох врешь! Аппетит у покойника был ого-го. На всех хватало. По утрам коленки тряслись так, словно обслужила кавалерийский полк — и всад­ников, и коней.) Сан и гордость не позволяли мне искать утешения на стороне. Естество же бунтовало. Прибавьте сюда ревность — неудивительно, что рас­судок однажды померк. Вы слишком молоды, поверь­те пока на слово: неутоленное желание сильней голода и жажды. Оно не оставляет места для покаяния и молитвы. А я не хочу покинуть этот мир без них. Вы меня понимаете? Я не смела поднять глаз от каменных плит, согреть ледяные пальцы о пылающий лоб.

·                  Да.

И распрямилась, и взглянула на него уже без стра­ха, стыда и притворства. И уже властно качнула го­ловой, заметив движение руки к застежке плаща:

·                  Не здесь.

...Слегка поморщилась от барабанного боя: зачем эти дешевые эффекты! Плавно поднялась по ступень­кам. Заметила на алом бархате плахи небольшое пят­но. “Не высохло, не успело...” Благодарно улыбнулась и, без принуждения опустившись на колени, приникла к нему щекой.

Ты жил тремя этажами ниже. Твоя пунктуальность, вежливость и одеколон сводили меня с ума: 8.35 — Доброе утро. Вы вниз? 18.18— Добрый вечер. Вам какой этаж? Вниз, разумеется, вниз. А потом вверх. Вот уже семь лет подряд мы то вниз, то вверх. Я и мое бедное сердце, застревавшее то в узком устье бедер, то между рифами гланд. Их вырезали в пятом классе. И с тех пор я старательно сглатывала, смывала назад в клетку взметавшегося птенца, очень отчетливо пред­ставляя, как вдруг выплевываю его на твои зеркальные туфли и ты с рефлекторным отвращением стряхиваешь на грязный пол мокрый слепой комок.

Твоя вышколенная “девятка” всегда заводилась сразу. А я, возвращаясь на чердак за портфелем, вды­хала каждой ноздрей по очереди, копируя героиню “Криминального чтива”, твой запах. А иногда, закли­нив кабинку, протискивалась горячей ладонью в хлоп­ковую тесноту. Представь, люди давят кнопки, сиг­нализируют диспетчеру, наконец лифт загудел, разъез­жаются створки, а внутри по стене оползает школьница — бледное личико, наркозные глаза. Роди­тели всерьез беспокоились насчет травки. Зачем мне травка? У меня был ты.

Как же я ждала совершеннолетия: кому нужны проблемы с соплей в фартуке? Оно настало. И ничего не изменило:

·                  Доброе утро. Вы — вниз?

·                  Добрый вечер. Вам на какой этаж? Чирканье грудью, томные позы, бахрома шортиков над шелковыми складками ягодиц — все впустую, все напрасно. Ну, принц Чарльз, погоди, в отчаянии реши­ла я однажды и приготовила тебе спектакль с обнажен­ной натурой.

Ты секунду помедлил у расщелины и шагнул на зыбкий квадрат.

·                  Доброе утро. Вы — вниз? — И длинным паль­цем пианиста с безукоризненным эллипсом ногтя на­жал последнюю кнопку.

Когда б не босоножки на ходульной шпильке и не мурашки, меня можно было бы принять за скульптуру из Летнего сада, заколоченную на сезон холодов в де­ревянную, типа деревенского сортира, будку. Покидая лифт, ты не оглядываясь отправил его на мой этаж.

Через полгода я вышла замуж. Когда вернулись из загса и вошли в лифт, на одной из створок черным фломастером было выведено: “Будь счастлива, моя лифтлаф”.

Плыл по Черному морю в Стамбул эмигрантский корабль. На корму пробирались по палубе с разных сторон Ты — кромешный картежник, кокаинист, мизерабль, Я — тепличная барышня, бледная, как анемон.

Чтоб столкнуться и в полном согласии с книгой судеб. Раскрутить, как рулетку, солоноватый вальсок. Но за шаг до кормы застрелился какой-то студент, Было модно в те годы чуть что — сразу пулю в висок.

И откуда и взялся потерянный тот пассажир! Ах, не зря их хоронят вне кладбища и без креста. Растянулась почти на полвека напрасная жизнь. Ты не бросил меня. Я не бросилась в Сену с моста.

Приходилось несладко, наверное, нашим послам Утрясать по олимпам эфирные эти дела. На корме у столетья свиданье назначено нам, И я рада, что мода на самоубийства прошла.

Надо же, последняя история неожиданно получи­лась в рифму. Ничего, и так бывает.

Вот такие простенькие новеллки. Да ты и сама насочиняешь их сотни. Здесь же не требуется ни сти­листических, ни сюжетных красот. Тем более к твоим услугам неисчерпаемые кладовые мировой литерату­ры, откуда для подобных сочинений можно красть без зазрения совести, не опасаясь обвинения в пла­гиате.

Мужчина ребячлив. Он с удовольствием и легко даст втянуть себя в такую игру. И даже, войдя во вкус, возьмет на себя инициативу. Предложи ему вести себя

с тобой, как если бы ты была девочка — ромашка, цирковая акробатка, Сонька Золотая Ручка, жрица храма Астарты, жена друга и т.д. и т.п. Сколько чудных открытий ждет тебя на этом пути, невольных откровений, спрятанных доселе граней характера. Вы же притерлись друг к другу. Выработался стереотип поведения, общения. А для любви ничто так не опасно, как застывшая, пусть самая прекрасная, форма. Ее нужно постоянно ломать, взрывать внутри любым способом. В том числе и таким немного озорным и забавным.

 

СОВЕРШЕНСТВО СВЕРХУ ДОНИЗУ

 

Эту главу я написала специально для тебя, сестра, чья потребительская корзина едва-едва наполняется стати­стически отфильтрованным ассорти­ментом, кому кажутся издевательст­вом все эти дни Высокой моды, рос­кошные витрины бутиков, красотки стоимостью в миллионы, и вовсе не рублей, рекламирующие духи, кремы, косметику, на которые у тебя просто-напросто элементарно нет денег. Я хочу, чтобы ты была красивой вне зависимости от того, в состоянии или нет купить абонемент в престижный салон, где холеных дам шлифуют массажисты, визажисты, куаферы. Для чего и собрала воедино по бабушкиным сундукам недорогие ре­цепты красоты. Мой бриллиант без оправы, моя дорогая соплеменница, падчерица державы, я так мечтаю ви­деть тебя красивой! Я люблю тебя.

Супруги выходят из кинотеатра после просмотра фильма с участием Брижит Бардо. Жена пожимает плечами.

·                  Не пойму, чем все восторгаются. Убрать при­ческу, косметику, грудь — и что останется?

·                  Ты,— мрачно отвечает муж.

Я не зря вынесла старый анекдот в эпиграф. В нем — серьезное предупреждение всем нам. Никакая женщина не желает оказаться на месте этой слишком критичной без оглядки на себя жены. Но (странное дело) боль­шинство столь упорно отказывается предпринять ми­нимальные усилия во избежание. “У меня нет времени наводить красоту, семью надо кормить” — самый из­любленный и самый несерьезный аргумент. Сколько времени тратится впустую на треп с подругой, сидение у телевизора.

Не обманывай себя. Тебе просто-напросто лень. Когда Он загуляет или вообще исчезнет с горизонта — времени появится с избытком. Только на что оно тебе — тогда? Давай не доводить до крайностей, не дожидаться катастроф, давай превращаться в совер­шенство сверху донизу уже сегодня.

ПРОЛОГ ВМЕСТО ЭПИЛОГА

“Сула, — сказал мне на днях приятель, почему-то со­кратив на греческий манер мое сказочное имя,— ты учишь женщин амурной тактике, а сама ведешь себя, как беременная восьмиклассница”. Я немедленно раз­рыдалась. Огорчило меня не сравнение. Оно-то как раз вполне соответствовало действительности. Но разве я кого-то чему-то учу? У меня и в мыслях не было таких глупостей. С чего бы? Каждый раз любовь засти­гает меня врасплох, играет моим сердцем, как котенок клубком, и в конце концов закатывает его в темные крысиные норы, паучьи логова, откуда каждый раз с трудом добываю запутанное, в узлах, паутине, из­грызенное, жалкое. Обтираю, реанимирую, прячу. И сажусь за письменный стол, чтобы как-то занять время до появления нового сиамского охотника. Не­давно это опять случилось. И первые главы свежей книги уже родились. Хочу предложить тебе, сестра моя, на дегустацию небольшой кусочек в надежде, что много через полгода ты будешь искать ее на книжных развалах с тем же усердием, с каким я ее для тебя пишу. Итак, “ПАЖЕСКИЙ КОРПУС”.

Среди моих сверстниц и дам смежного поколения неравные связи приобрели масштабы эпидемии. Почти у каждой был или есть бой-френд, в чью коляску она вполне могла заглядывать на пути в школу. Эти рома­ны чаще полулегальные, даже когда для конспирации нет никаких видимых причин. Их не встретишь в об­нимку на улице, они просачиваются в зрительный зал на начальных титрах, в автобусной давке она не устра­ивается непринужденно на его коленах. Почти тот же зажим, что и у гомосексуальных пар. Вроде не запре­щено, но попробуй расслабься — и тут же какая-ни­будь тетка, мощная, как Мамаев курган, по-бэтээровски развернется всем корпусом и смачно сплюнет вслед.

Да и в нормальной компании легкая передозировка в непринужденности и приветливости обращения заста­вит помнить о тождестве пола или разнице лет. У тради­ционных сексменшинств социальная дискриминация от­лита в выпуклую юридическую форму брачного запрета. Здесь же нет откровенных гражданских гонений: сочетай­тесь, плодитесь, устраивайте грандиозные шоу, навещай­те в местах лишения свободы. Но кладбищенское тире всегда будет стоять между: из ее жизни будут вычитать его жизнь и сообщать результат как диагноз, и всегда кухонные аналитики отыщут массу житейских резонов в основании этого мезальянса.

Самая терпимая пресса касается этой темы с изви­нительной интонацией: мол, и так бывает, и ничего тут, товарищи, страшного нет. Но любовь не нуждает­ся в оправдательных вердиктах. Она сама — наше единственное оправдание. А камень в меня первым пусть бросит тот, кто никогда не ложился в постель без цели зачатия.

 

 
  Locations of visitors to this page
LightRay Рейтинг Сайтов YandeG Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

 

Besucherzahler

dating websites

счетчик посещений

russian brides

contador de visitas

счетчик посещений