БИБЛИОТЕКА


Г.К.Честертон


ОМАР ХАЙЯМ И СВЯЩЕННОЕ ВИНО

Chesterton G.К. Omar and the Sacred Vine // Chesterton G. K. Heretics. L., 1905. p. 102-112.
Перевод Н.Л.Трауберг – В кн.: Самосознание европейской культуры XX века. М., 1991, с. 208-211



Так называемая новая нравственность не без ярости вцепилась в проблему пьянства. Энтузиасты не знают покоя – от тех, кто выдворяет людей из ресторана в 12.30, до пылкой дамы, которая крушит топором американские бары; но все они, почти всегда, признают, что пить можно в одном-единственном случае: для подкрепления, как пьют лекарство. С этим я не соглашусь ни за что на свете. Пить безнравственно и опасно только в том случае, если выпивка для вас – лекарство. И вот почему. Если вы пьете для удовольствия, вы гонитесь за чем-то редким – ведь, пока вы в здравом уме, вы не ждете, что каждый час принесет вам удовольствие. Если же вы пьете для здоровья – вы стремитесь к вещи естественной; к тому, что вам положено; к тому, без чего вы действительно не можете обойтись. Тот, кто познал искушение экстаза, еще может устоять; но вряд ли устоит тот, кто познал искушение нормальности. Представьте себе, что вы даете человеку волшебное снадобье и говорите ему: "Прими, и ты перепрыгнешь памятник!". Без сомнения, он примет и перепрыгнет, но вряд ли он начнет прыгать день и ночь на потеху согражданам. А вот если вы дадите снадобье слепому и скажете: "Прими, и ты увидишь", искушение окажется много, много сильнее. Как сможет он удержаться, заслышав цокот копыт или пенье птиц на рассвете? Не так уж трудно отказаться от развлечения; почти невозможно отказаться от непременного условия нормальной жизни. Всякий врач знает, как опасно давать больным алкоголь, даже для под крепления сил. Я совсем не хочу сказать, что, по моему мнению, нельзя дать больному для бодрости глоток вина. Но мне кажется, что гораздо естественней и несравненно полезней давать его здоровым просто так.

Здравая точка зрения на выпивку покажется парадоксом, как и многие здравые мнения. Пейте от радости, но никогда не пейте с горя. Никогда не пейте, если вам без этого плохо, – иначе вы уподобитесь серолицему подонку. Пейте, когда вам и без того хорошо, – и вы уподобитесь веселым крестьянам Италии. Не пейте потому, что вам надо напиться, – это разумное пьянство, оно ведет к смерти и аду. Пейте потому, что вам не нужно, – это пьянство неразумное и древнее здоровье мира.

Несколько десятилетий лежит на английской словесности славная тень восточного поэта. Перевод Фитцджеральда [1] вобрал в себя, сконцентрировал весь темный, пассивный гедонизм нашей эпохи. О литературных достоинствах этой книги говорить не стоит – мало на свете стихов, в которых с такой силой соединились бы веселая колкость эпиграммы со смутной печалью песни. Но об ее философском, этическом и религиозном влиянии, которое не меньше ее литературных достоинств, я бы хотел поговорить, и, признаюсь, отнюдь не в мирных тонах. Многое можно сказать против духа "Рубайят" и волшебной ее власти. Но главное зло в том, что, к собственному, тем более – к нашему, несчастью, эта великая книга нанесла сокрушительный удар общительности и радости. Кто-то сказал про Хайяма: "Печальный и счастливый старый перс". Печальным он был, счастливым – не был ни в каком смысле слова. Он враждебен радости больше, чем пуритане.

Мудрый и прекрасный перс лежит под розовым кустом со свитком стихов и чашей вина. Трудно поверить, что, глядя на него, кто-нибудь вспомнит темноватую комнату, где врач отмеряет бренди безнадежному больному. Еще труднее поверить, что это зрелище наведет на мысль об испитом подонке, хлещущем джин в кабаке. Тем не менее эти трое связаны воедино невеселыми узами. Плохо не то, что Хайям воспевает вино, – плохо то, что он воспевает наркотические свойства вина. Он призывает пить с горя. Для него опьянение закрывает, а не открывает мир. Он пьет не поэтически, т.е. не весело и не бездумно. Он пьет разумно, а это ничуть не поэтичней банковской сделки и ничуть не приятнее слабительного. Насколько выше – по чувству, не по стилю – старая застольная песня:

По кругу пустим чашу мы,
Пусть льется сидр рекою.

Ее пели счастливые люди, славя поистине хорошие вещи – душевную беседу и братство и короткий досуг бедняков. Конечно, почти все высоконравственные нападки на Хайяма наивны и неверны, как всегда. Один ученый, к примеру, был так глуп, что обвинил его в атеизме и материализме. И то, и другое почти немыслимо для восточного человека – на Востоке слишком хорошо разбираются в метафизике. На самом же деле христианин, читающий Хайяма, скажет, что он отводит не мало, а слишком много места Богу. Омар Хайям исповедует тот страшный теизм, чьи адепты не могут представить ничего, кроме Бога, и не знают ни человеческой личности, ни человеческой воли.

Не спрашивают мяч согласия с броском.
По полю носится, гонимый Игроком,
Лишь Тот, кто некогда тебя сюда забросил, –
Тому все ведомо, Тот знает обо всем. [2]

Христианский мыслитель – Августин или Данте – не согласится с этими строками, потому что они отрицают свободную волю, честь и достоинство души. Высочайшая мысль христианства не приемлет такого скепсиса не потому, что он подрывает веру в Бога, а потому, что он подрывает веру в человека.

"Рубайят" воспевает громче всех безрадостную погоню за наслаждением; но она не одна. Самые блестящие люди нашей эпохи зовут нас к тому же самому сознательному культу редких наслаждений. Уолтер Пейтер [3] говорит, что все мы – приговоренные к смерти и нам остается наслаждаться прелестью минуты ради самой минуты. Тому же учила нас убедительная и безотрадная философия Уайльда. Девиз этой веры – carpe diem; [4] но исповедуют ее не счастливые, а очень несчастные люди. Великая радость не срывает походя розовые бутоны – взгляд ее прикован к вечной розе, которую видел Данте. Истинная радость исполнена духа бессмертия. Все великие комические книги – "Тристрам" и "Пиквик", [5] например, – просторны и неподвластны гибели; читая их, мы чувствуем, что герои – бессмертны, а повествованию нет конца.

Конечно, острая радость нередко бывает короткой; но это не значит, что мы мыслим ее как короткую, преходящую и наслаждаемся ею "ради данной минуты". Тот, кто это сделает, попытается осмыслить радость и ее разрушит. Радость – таинство как вера, ее нельзя осмыслять. Представим себе, что человек испытывает истинную радость. Я говорю не об эстете, взирающем на ценную эмаль, я имею в виду яростную, почти мучительную радость – миг восторга в первой любви или миг победы в бою. Влюбленный радуется в эту минуту отнюдь не "ради минуты". Он радуется ради возлюбленной или, на худой конец, ради самого себя. Воин радуется не ради минуты, а ради знамени. Он может сражаться за глупое, ненужное дело, влюбленный может разлюбить через пять дней. Но в эту минуту знамя для воина – вечно, любовь для влюбленного – бессмертна. Такие мгновения пронизаны вечностью; они дают радость именно потому, что не кажутся преходящими. Взгляните на них с точки зрения Пейтера – и они тут же станут холодными, как сам Пейтер и его стиль. Человек не может любить смертное, хотя бы на недолгий срок.

Чтобы понять ошибку Пейтера, вспомним его знаменитую фразу. Он хочет, чтоб мы горели пламенем твердым, как рубин.

Но в том-то и дело, что пламя не может быть твердым, его нельзя ни гранить, ни оправлять. Так и чувства человеческие нетверды и не похожи на камни; они опасны, как пламя, опасно трогать их и даже изучать. Чтобы наши страсти стали твердыми, как драгоценные камни, они должны стать холодными, как эти камни, – другого пути нет. И самый сильный из всех ударов по простым человеческим радостям, самый смертельный – клич эстетов carpe diem. Для всех без исключения удовольствий и радостей нужен совсем другой дух – дух робости, привкус неуверенной надежды, ребяческого страха. Страсть невозможна, если нет чистоты и простоты; я говорю и о дурных страстях. Даже порок требует невинности.

Не будем говорить о том, как повлиял Хайям (или Фитцджеральд) на дела другого мира. Сейчас нам важно, что этому миру он принес немалый вред. Пуритане, как я уже сказал, много веселей его. Новые аскеты, сторонники Торо [6] и Толстого, куда жизнерадостнее – ведь как ни труден отказ от вина и роскоши, им остаются все простые радости, а главное – они не теряют способности радоваться. Торо может радоваться закату и без чашки кофе. Толстого не радует брак – но он достаточно здоров духовно, чтобы радоваться чернозему. Отказавшись от самых примитивных удобств, можно наслаждаться природой. Куст хорош и для трезвого. Но ни природа, ни вино – ничто на свете не обрадует вас, если вы неправильно понимаете радость; а с Хайямом (или Фитцджеральдом) случилось именно это. Он не видит, что радость невозможна для того, кто не верит в вечную радость, заложенную в природе вещей. Нас не обрадует и падекатр, если мы не верим, что звезды пляшут нам в такт. Никто не может быть истинно весел, кроме серьезных людей. В конце концов, человек может радоваться только сути вещей. Он может радоваться только вере.

Некогда люди верили, что звезды танцуют под их свирель, и плясали так, как никто не плясал с той поры. Мудрец "Рубайят" связан с этой древней языческой одержимостью не больше, чем с христианством. Духа вакханалии в нем не больше, чем духа святости. Дионис и его последователи знали радость бытия, серьезную, как у Уитмена. Дионис сделал вино не лекарством, а таинством. Иисус Христос тоже сделал вино таинством. Для Хайяма вино – лекарство. Он пирует потому, что жизнь безрадостна; он пьет с горя. "Пей, – говорит он, – ибо ты не знаешь, откуда ты пришел и зачем. Пей, ибо ты не знаешь, куда и когда пойдешь. Пей, ибо звезды жестоки и мир движется впустую, как волчок. Пей, ибо не во что верить и не за что бороться. Пей, ибо все одинаково гадко и одинаково бессмысленно". Так говорит он, протягивая чашу. Но на высоком алтаре стоит Другой, тоже с чашей в руке. "Пей, – говорит Он, – ибо мир, как это вино, пламенеет багрянцем любви и гнева Господня. Пей, ибо ангел поднял трубу, выпей перед боем. Пей, Я знаю, куда и когда ты пойдешь. Пей это вино – кровь Мою Нового Завета, за вас проливаемую".



К HАЧАЛУ

[1] Omar Khayam. Rubayyat // Transl. by Fitzgerald E. L., 1859. Фитцжеральд, Эдуард (1809-1883) – английский поэт и переводчик; заинтересовавшись средневековой персидской поэзией, в 1856 г. изучил персидский язык. Перевод "Рубайят" Омара Хайяма, вышедший в 1859 г., а затем неоднократно перерабатывавшийся и дополнявшийся, – основной труд жизни Фитцжеральда, признанный шедевр английской поэзии. Скептицизм и гедонизм Хайяма были заострены переводчиком против респектабельности викторианской эры.

[2] Перевод с англ. И. Б. Роднянской.

[3] Пейтер, Уолтер (1839-1894) – английский писатель и критик, близкий к прерафаэлитам. С точки зрения Пейтера, единственный выход человека из одинокого мира субъективных представлений – в поисках красоты, в чистом искусстве и приносимом им наслаждении. Хотя под влиянием оксфордского неокатолицизма Пейтер порой пытался гармонизировать свой эстетизм с христианской этикой, он остался проповедником культа художественной формы, а в конце жизни предался пессимистическим размышлениям о гибели искусства в современной атмосфере пошлости.

[4] Carpe diem (лат.) – лови мгновение.

[5] Речь идет о произведениях английского классического юмора – о романе сентименталиста Лоренса Стерна (1713-1768) "Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена" и романе Чарльза Диккенса "Записки Пиквикского клуба".

[6] Торо, Генри Дейвид (1815-1862) – американский мыслитель, писатель и общественный деятель; примыкал к философскому кружку трансценденталистов, развернувшему романтическую критику цивилизации и проповедь духовной свободы, самосовершенствования, пантеистического слияния с природой. Главное произведение Торо – "Уолден, или Жизнь в лесу" (Wolden, or Life in the woods, 1854), описание своеобразной "робинзонады" автора, когда он в 1845-1847 гг., порвав с цивилизованным миром, жил в родных местах в лесной глуши и в условиях крайнего воздержания возделывал клочок земли на берегу Уолденского озера.


Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев)
 
  Locations of visitors to this page
LightRay Рейтинг Сайтов YandeG Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

 

Besucherzahler

dating websites

счетчик посещений

russian brides

contador de visitas

счетчик посещений