БИБЛИОТЕКА


Влад Лебедько

ИHТЕРВЬЮ С №20

Девятая глава из кн. В.Лебедько "Хроники российской саньясы". СПб., 1999


 

...И вот я в Киеве, у легендарного "Hомера Двадцать", известного "демистификатора мистики", автора многочисленных самиздатовских текстов, которыми, с середины семидесятых годов, зачитывалось множество Искателей во всех регионах страны.

Киев, 26.01.1999

В.Л. – Почему вы решили встать на Путь?

№20 – Я не решил, так вышло. Особенность моего Пути состояла в том, что начался он непроизвольно. Оккультная литература, в которой упоминалось о Пути, попадала мне в руки и до того, но ничего ценного, кроме забавных словосочетаний, я в ней не находил. Я был насмешником, циником и весельчаком. А потом я на какое-то время был вырван из обычной своей среды обитания и... кое-что переживал. И когда затем в руки ко мне попали комментарии Рамачараки к "Свету на пути" Мабель Коллинз, я прочел там о себе – о том, что я переживал. Это было очень точное описание. Но, что было для меня самым важным и определило дальнейший путь, – мой опыт описывался не теми словами, которыми бы я описывал его сам. Вместе с тем не узнать его было невозможно: это был опыт тех же переживаний, описанный другим человеком. И это стало для меня ключевым открытием: непосредственный опыт может описываться по-разному. Я раз и навсегда усвоил, что интеллектуальные конструкции представляют собой не более (и не менее) чем средство организации и передачи опыта. Звучит вроде бы самоочевидно. На самом деле, однако, это довольно редкое постижение, – во всяком случае, я немногих духарей встречал, которые бы действительно понимали роль и место мысли. В большинстве своем они были жертвами каких-то ментальных фиксаций – концепций, с которыми непроизвольно отождествляли свой опыт, – или страдали "детской болезнью левизны в дзен-буддизме", отрицая значение мысли вообще.

А потом я стал развивать успех.

– Успех?

– Ну да. Для меня было несомненным, что я без всякой посторонней помощи сделал первые шаги по какому-то пути, который, оказывается, известен и описан.

– У вас был учитель?

– Внешнего учителя не было, учитель был внутренний.

– Что это за внутренний учитель?

– Я прочел о нем у того же Рамачараки. Какие-то стороны моего опыта описывались там в терминах "внутреннего учителя". Речь идет о возможности получать из глубины души неведомое тебе ранее знание, причем получать его в законченной, едва ли не афористичной форме. С таким учителем у меня были серьезные отношения, и все мои тексты были написаны с его помощью. Но благодаря изначальному постижению разницы между опытом и его концептуализацией, у меня это не приняло форму контактерства, вещания от имени потусторонней сущности.

– А как это у вас происходило?

– Впадая в другую крайность – крайность объективизма, – можно сказать, что это был опыт сознательно-культивирующего отношения к интуиции. Говорят о бытовой интуиции, научной интуиции и т.п. Суть в том, что интуиция может давать ответы на любые действительно значимые для тебя вопросы. Для меня тогда самыми главным вопросом был вопрос о смысле жизни. Внешние, даваемые другими ответы я не ощущал таковыми, для меня это были просто слова. Гораздо интереснее было задавать этот вопрос самому себе: я не находил на него в себе не то что ответа, – никакого отклика вообще. Я ощущал лишь мягкое, гасящее звук молчание. Молчание это представлялось мне даже забавным: как же так, – задаешь вопрос, ну хоть бы эхо какое услышать! Полная тишина. Несмотря на это, от вопрошания я не отказывался. Равно как не отворачивался и от факта его безответности. Я ясно ощущал, как вопросы мои уходят куда-то в глубину; меня не покидало чувство, что там что-то есть. Я был открыт миру, принимал живое участие в молодежных тусовках, впитывал подобно губке жизненный опыт. Но все это происходило в присутствии и на фоне внутреннего молчания, – я все время краем уха прислушивался к нему. И, по-видимому, когда подошел срок, там, в глубине, все, что нужно, интегрировалось, и совершенно неожиданно для меня вышло на поверхность. Это случилось ночью, когда я ехал в поезде на третьей полке общего вагона. В мое сознание вошло слово. Смысл жизни оказался простым, как сибирский валенок.

– И в чем же смысл жизни?

– Ну какой смысл произносить сейчас какое-то хорошо известное слово? Ясное дело, что оно так словом и останется. Но для меня за ним стояла вся совокупность моего опыта. Это была вершина некоего айсберга, всплывшего из глубин души. Эта вершина была неотделима от айсберга и вне его не имела смысла.

Потом новое знание стало открываться мне опять и опять. Причем оно представлялось мне всякий раз несомненно истинным, поражало своей самоочевидностью. Пытаясь постичь природу этих откровений, я понял, что они являются не чем иным, как самопроизвольной интеграцией моего опыта, опыта моих собственных попыток осмысления жизни. Более того, я обнаружил, что механизм этот по сути дела идентичен с частично уже освоенным мною механизмом творчества, появления ("создания") новых образов, – я был тогда художником. Когда я прочувствовал, как материал загружается в бессознательное, как он выходит затем в преображенном виде на поверхность, и какие для этого необходимы условия, я стал культивировать их, то есть обслуживать этот механизм сознательно. Точнее, я стал служить ему. Потому что ключевым в этом процессе было личное отношение к нему как к Учителю, а не просто как к "механизму" интуиции или творчества. Я начал взаимодействовать с ним, я сознательно вступил с ним в личные отношения, и тем самым чрезвычайно интенсифицировал этот внесознательный источник знания.

Должен сказать, что такая работа с глубинами своей души – это работа на грани одержимости. Непроизвольная концептуализация такого рода личных отношений, отождествление этого опыта с некой частной мыслеформой приводит к появлению всяких "тибетских махатм", "космических разумов" и тому подобных прелестей духовной жизни. Но сам по себе этот механизм реален. Он работает и, если человек не впадает в соблазн самоцельной его эксплуатации, вполне может работать конструктивно. Это именно тот источник, из которого люди получали новое знание во все времена, – знание, которое воспринималось как откровенное и продолжало воспроизводиться затем последующими поколениями. Источник этот в разные времена называли по-разному. Я могу говорить о нем как о "внутреннем учителе" или "механизме интуиции"; однако тонкость состоит в том, что сам для себя я его окончательно никак не называю. Я действительно склонен трактовать его как "интуицию", но вовсе не считаю такую безличную трактовку оптимальной. Как бы там ни было, именно способность не смешивать внутренний опыт и его интерпретацию помогла мне не слететь с катушек в условиях отсутствия внешнего учителя как критерия нормы и защитника психического здоровья.

– А что, были такие ситуации, когда это могло произойти?

– У меня не было, но я видел, как это происходит с другими, когда они залипают на каких-то интеллектуальных конструкциях или учениях и отождествляют с ними свой опыт. У меня такого не могло произойти в принципе, так как опыт и его объяснения были растождествлены изначально. Я получил первый опыт Пути, не имея никакой теоретической базы.

– Все-таки, как произошло, что вы вдруг начали получать этот опыт?

– В моем случае это произошло от полноты жизни, а полнота жизни была обусловлена судьбой – местом рождения и жизненными обстоятельствами. У меня было счастливое детство без лжи, манипуляций и сверх-опеки со стороны взрослых. Я знал, что такое любовь и нежность, и получил всего одну серьезную психологическую травму. Моя естественная поисковая активность (все эти исследовательские рефлексы и инстинкты) не была подавлена. В детстве и подростковом возрасте не было зажимов и комплексов неполноценности. Поэтому на каждом этапе своей жизни я извлекал из нее весь тот опыт, который можно и нужно было извлечь. В юности, например, благополучно самоутверждался, был признанным лидером. И однажды я начал ощущать, что подошел к какому-то пределу. Что я уже не знаю, чего еще хотеть. Чего еще извлекать. Все, что могло меня привлекать, отпало, так как все, что можно было, я в основных чертах уже испробовал: далее возможны были лишь бесчисленные вариации известного, а это меня не устраивало. Я был талантлив, я знал, что смогу все, за что бы ни взялся; я не знал только, за что мне следует взяться. Это логически подвело меня к вопросу о смысле жизни, – вопросу для меня не праздному и не академическому, но жизненно-насущному.

– А почему вдруг у вас в ответ на этот вопрос открылся внутренний источник знания? Вопросом о смысле жизни задаются многие люди, но ничего подобного у них не происходит.

– Судьба! В критический момент имело место благоприятное стечение обстоятельств. Во-первых, я поехал учиться во Львов, и тем самым был вырван из привычной киевской среды, которая отвлекала меня от ощущения внутренней пустоты, смягчала ощущение ценностного вакуума. Эта среда обеспечивала достаточно интенсивные и привлекательные раздражители: прожигать жизнь в ней было весело и увлекательно. А когда я был лишен этой среды с ее отвлекающими факторами, смысложизненные вопросы вышли на передний план. Они стали неотвратимыми.

– В каком возрасте это произошло?

– Мне было тогда лет двадцать. Но собственно соприкосновению с Учителем и выходу на Путь предшествовало еще одно обстоятельство: я бросил пить, курить и мясо есть. Вот. Но сделано это было вовсе не для того, чтобы вступить на Путь, а из любопытства. Знакомый сказал мне, что если месяц не пить - не курить - мясо не есть, можно выйти в астрал. И пообщаться друг с другом через астральную трубу. Ну, поскольку я был открыт неведомому, и вообще делать было нечего, то подумал: а чего бы не попробовать? И бросили мы с моим одноклассником, который остался в Киеве, пить-курить и мясо есть. На месяц. Под конец он сорвался, объелся пельменями. Ладно, решили ради чистоты эксперимента еще месяц не пить, не курить и мяса не есть. Эксперимент все равно провалился, но за эти пару месяцев мои мозги видно очистились от токсинов и во что-то я смог-таки врубиться.

Так что налицо два судьбоносных обстоятельства: изоляция и очищение. Плюс третье – благоприятная среда. Дело в том, что во Львов я приехал с профессиональными иллюзиями: думал, что чему-то научусь. Но в первом же семестре мне стало ясно, что меня здесь ничему не научат, более того, что я потеряю и ту квалификацию, которая у меня была; обстановка там, надо сказать, действительно была разлагающая – не учат ничему и делать ничего не надо. Собирался бросать институт. Но где-то под конец первого семестра меня пробило и я понял, что именно такая обстановка мне нужна, что я смогу здесь пять лет беспрепятственно заниматься Йогой. Так оно и вышло.

– Была ли у вас какая-то группа, круг единомышленников?

– Нет, я был один и рос самостоятельно. В общем-то, в Киеве был круг друзей, не чуждых подобным интересам; но это было не очень серьезно.

– Учились вы как, по книгам?

– С самого начала мне было ясно, что из книг я могу узнать лишь то, как другие люди осмысляли сходный с моим опыт в прошлом. Я рассматривал книги не как источник знания, а как исторические документы. И свидетельства того, что я не один.

– А почему вы сами стали писать?

– По ряду причин. В голове у меня была каша, и чтобы как-то в ней разобраться, я не нашел способа более удобного, чем выносить эту кашу на бумагу, а потом разгребать ее, выясняя, что к чему. Знание, получаемое из внутреннего источника, поражало меня словно гром среди ясного неба, и я, естественно, тоже записывал эти откровения. Ну, и книги. Оказалось, что в книгах много воды, но встречаются ясно сформулированные мысли и точные наблюдения, созвучные моему опыту. Я их выписывал. Первоначально эти разрозненные записи и выписки никак между собой не были связаны. Потом в них стали просматриваться какие-то общие темы и они стали объединяться в более крупные фрагменты. Они были словно частями некой мозаики, которую я на каком-то этапе начал складывать сознательно, целенаправленно восполняя недостающие детали. Благодаря этому я стал постепенно уяснять для себя общую картину происходящего, начал сознавать свой Путь.

– И в чем состоял ваш Путь?

– Я понял, что Путь представляет собой по существу процесс развития самосознания, эволюцию переживания того, "кто я". Все остальное – это цветы у дороги, средства передвижения и т.д., но не Путь как таковой.

– Что вы делали для того, чтобы продвигаться по этому Пути?

– Ничего особенного я вроде бы и не делал. Это был в значительной мере спонтанный путь.

– Что, никакой специальной практикой вы вообще не занимались?

– Вообще-то вначале я действительно занимался Хатха-йогой...

– Но это привело к каким-то переживаниям или как?

– Это была работа, в результате которой я осознал, что у меня есть тело. И что оно живет своей жизнью, отличной от жизни ума и чувств. Трудно поверить, но до того, как заняться Йогой, я этого не сознавал. Все составляющие моей личности были слипшимися в один неопределенный ком, который я называл "собой".

– Значит, какая-то практика у вас все-таки была?

– Ну, скажем так, практика самонаблюдения в естественном потоке жизни.

– То есть основной опыт, который служил материалом для осмысления, вы получали посредством интроспекции?

– В данном случае вернее будет говорить именно о самонаблюдении, а не об интроспекции в узком смысле слова. Я получал опыт в ходе соприкосновения с жизнью и наблюдения, как моя психическая организация реагирует на жизнь, и как жизнь реагирует на меня, на мое поведение. Плюс знакомство с духовной литературой, то есть опытом осмысления подобной работы предшественниками.

– Таким образом, это не было специальной практикой, выделенной из потока жизни?

– Да, в качестве практики я воспринимал саму жизнь во всем ее многообразии. А специальная практика ничего, кроме скуки, у меня не вызывала. У меня было ощущение, что выполнение упражнений, с точки зрения Пути, – это просто убитое время. Практика внимательного отношения к жизни представлялась мне гораздо более интересным и действенным занятием.

– Вы просто участвовали в потоке жизни или намеренно помещали себя в какие-то ситуации?

– На каком-то этапе я действительно помещал себя в ситуации, которые бы угрожали моему образу себя. Это облегчало наблюдение за тем, как мой образ себя влияет на мое восприятие.

– Не могли бы вы подробнее рассказать об этом?

– Рассказать о создании ситуаций, угрожающих образу себя? Это могли быть любые ситуации, когда я выглядел в глазах окружающих не самым достойным образом. Сейчас я припоминаю только ситуации неумеренного потребления алкоголя; собственно практикой можно было назвать переживание переживания того, что я натворил в невменяемом состоянии.

Разумеется, я не стану рекомендовать пьянство как путь к свободе от себя. Потому что мне лично удалось выйти на Путь не в последнюю очередь именно благодаря отказу от спиртного. Ценность трезвого состояния я усвоил сразу и где-то года три-четыре вообще не брал в рот ни капли. А потом уже начал экспериментировать.

– Долго?

– Долго ли я пил? Никаких особых усилий в этом направлении я не прилагал, просто не упускал случая надраться, когда представлялась такая возможность, а их было немало: дни рождения, молодежные вечеринки и т.п. Но напиваться, по-видимому, имело смысл лишь в компании, где меня считали человеком продвинутым и непьющим (потому как просто пьяный мужик в порядке вещей, чего тут такого); скоро таких компаний не стало и подобная практика утратила свою эффективность. Впрочем, необходимость в ней тоже отпала.

– А помимо ситуаций алкогольного опьянения еще какие-нибудь ситуации вы создавали?

– Не помню. Собственно, жизнь полна таких ситуаций, когда мы выглядим в глазах окружающих не самым достойным образом. Было бы желание отслеживать.

– Я почему спрашиваю, – иногда такие ситуации действительно случаются сами собой, но бывают и такие полосы жизни, когда ничего подобного не происходит. Тогда можно создавать их сознательно. Создание и проживание таких ситуаций действительно может рассматриваться как своеобразная практика выведения себя из равновесного, покоящегося состояния. Поэтому меня и интересует ваш опыт в этом направлении.

– Что плохого в равновесии? Мой опыт говорит мне, что если за равновесие не цепляться, продолжается оно недолго. С другой стороны, практика выведения из равновесия имеет тенденцию переориентироваться с себя на другого. То есть начинает человек с себя, а затем входит во вкус создания подобных ситуаций для других. Так, московская школа самодеятельного околотибетского эзотеризма, насколько я с ней знаком, занималась именно тем, что они там друг друга долбали, из равновесия выводили. Разумеется, пользу можно извлечь из чего угодно, в том числе и из того, что тебя кто-то пытается смешать с дерьмом. Но в большинстве случаев такая практика приводит не к декларируемому разрушению защит, а к их укреплению, появлению феномена "отмороженного сознавания", которое полагается целью человеческих стремлений. Защита ведь не сводится к бессознательности, она проявляется также в бесчувственности, не-переживании, не-реагировании, – в голой констатации происходящего.

Я лично всегда предчувствовал, а с некоторых пор считаю, что защиты у каждого человека неслучайны и возникают с необходимостью. Защиты ломать нецелесообразно, потому что это приводит либо к их укреплению, то есть отодвигает момент возможного рассасывания, либо к декомпенсации, когда человек сталкивается с материалом, с которым еще не готов иметь дело. Я свои защиты уважал и не пытался поднять неподъемное. Но при этом во мне все время присутствовало легкое прощупывающее стремление двигаться в направлении, прегражденном защитой. И со временем это приводило к результатам, которые становились не поверхностным психологическим лоском, но органичной частью моей жизни. А противоположный, силовой подход напоминает мне попытку сократить срок беременности: "Как, ждать девять месяцев?! Нет, рожать будем здесь и сейчас!"

Так обстояло дело с ситуациями. Ничего особо выдумывать не приходилось. Это была постоянная работа по отслеживанию собственных глупостей и ляпов в межличностных отношениях. В жизни каждого молодого человека такого добра хватает.

– А как складывались ваши отношения с властями? Вас не преследовали, вы не ощущали на себе давления?

– Нет. Наоборот... Действительно, большинство духарей в то время страдали так называемой "гэбэфренией", – считали, что живут под колпаком, что КГБ спит и видит, как бы их сграбастать. Я посмеивался над этими настроениями, полагая, что у Конторы есть дела посерьезнее. Кроме того, из контактов с гэбэшниками, – а в нашем институте они пытались вербовать едва ли не каждого студента, – я выяснил, что их вездесущность и осведомленность далеко не столь велика, как считалось в народе. Хотя за эзотерическими библиотеками они действительно охотились и изымали их регулярно. Так что библиотеки надо было беречь. А изготовление и распространение идеологически сомнительной литературы преследовалось в уголовном порядке. Поскольку же я занимался этим в достаточно крупных на то время масштабах, какие-то меры предосторожности применять приходилось, – например, я не держал телефонной книжки, в телефонных разговорах был очень аккуратен и вообще предпочитал пользоваться телефонами-автоматами.

– При этом вы говорите, что не только не ощущали давления, но "наоборот". Что значит "наоборот"? Вообще, что вы можете сказать о своем ощущении атмосферы того времени начала восьмидесятых?

– Хм, из чего складывается мое ощущение атмосферы того времени? Да, ощущения давления не было, было ощущение реальной опасности... Я бы так сказал: это было ощущение здорового – соизмеримого, преодолеваемого – сопротивления среды. У меня было ясное ощущение задач времени. Из этого ощущения задач и усилий, направленных на их разрешение, для меня, собственно, и складывалось общее ощущение атмосферы, о которой вы говорите.

– Что это были за задачи?

– Понимаете, это был период сродни самой темной части ночи, наступающей перед рассветом. У меня лично было такое ощущение, что строй, который сейчас называют эпохой застоя или эпохой развитого социализма, – это НАВСЕГДА. Ни у меня, ни у кого-либо из моих знакомых, ни у "Радио Свобода" не было ни малейшего предчувствия того, что развитой социализм рухнет в одночасье. Мне было ясно, что надо что-то делать именно в этой исторической обстановке, приняв ее правила игры, – исходя из наличного положения вещей в интеллектуальной и социальной сфере, исходя из наличного отношения властей к инокультурному опыту саморазвития человека. Я усматривал свою задачу в том, чтобы привнести этот опыт в наличную культуру, – привнести в такой форме, которую она не смогла бы отвергнуть. Нужно было представить проблему так, чтобы от нее нельзя было отмахнуться.

– То есть представить ее на языке, близком к научному?

– Задача состояла в том, чтобы переосмыслить этот опыт в психологическом ключе и изложить языком, который бы был свободен от самоцельных и необязательных мистических накруток, – языком, который бы был узнаваем, и против которого сложно было бы что-то возразить. А поскольку я знал, что опыт и мыслительные конструкции жестко не связаны, я был совершенно свободен в выборе интеллектуальных средств выражения. У меня не было ощущения, что мне приходится пудрить мозги власть предержащим с помощью эзопова языка "психологической науки"; у меня было ощущение, что я решаю новую историческую задачу. Новая культура не принимала традиционных идеологических схем, но я знал, что опыт, который люди уже не раз излагали по-разному, может быть еще раз изложен иначе, – изложен так, чтобы стать органичной частью наличной культуры, получив тем самым возможность в ней жить и развиваться. Но для осуществления этой задачи нужно было сперва выявить основы, нащупать основания, на которых зиждется предшествующий опыт саморазвития человека, и на которых можно было бы построить что-то новое.

И хотя колосс социалистической культуры рухнул, и в настоящий момент эта интеллектуальная работа по выявлению основ никому не нужна, я не считаю, что она пошла прахом. Более того, я подозреваю, что она будет тем немногим, что останется от эпохи развитого социализма в копилке общечеловеческого культурного наследия.

– Я не согласен с тем, что сейчас эта работа по выявлению основ никому не нужна. По-моему, принимая во внимание засилье мистического бреда, сейчас она нужна более чем когда-либо.

– Да, я работал в жанре демистификации мистики, но дело ведь к этому не сводилось. Меня интересовали прежде всего вопросы методологии саморазвития человека, и мои работы последнего периода посвящены именно этому. Я считал очень важным, с одной стороны, донести до других эту сферу опыта в ее чистоте, не искаженной игрой воображения и интеллектуальной неряшливостью; с другой, – донести ее в такой форме, в которой бы эта чистота могла быть воспринята и усвоена наличной культурой. То есть социалистической культурой. Я искал язык, жизнеспособный именно в этой культуре. Между тем она приказала долго жить. Вздохнула под конец полной грудью и испустила дух. Соответственно, продукты этой культуры утратили жизнеспособность, перешли в разряд исторических памятников. В том числе и я со своим творчеством оказался за бортом истории. Впрочем, не только я, все мы там оказались: так как новая, не-социалистическая культура еще не сформировалась, культурно-значимые средства самовыражения у нас в настоящее время отсутствуют. Культурно-значимые в смысле способности обеспечивать воспроизводство соответствующего опыта в социальном масштабе. Мы вошли в переходный период – период мычания и изучения иностранных языков. Свой собственный язык у нас появится лишь тогда, когда наша культура вновь обретет какие-то более-менее устойчивые, зримые очертания, и можно будет попытаться выяснить, что, о чем, как и зачем говорить. Вот тогда и пригодится опыт моих методологических изысканий.

– В каких работах они представлены?

– В Самиздат эти работы не попали. Они собраны в книге под общим названием "Очерки эзотерической психологии эпохи развитого социализма". Это 1985-87 год. Я тогда открыл для себя то, что называю "психологическим механизмом духовного развития"; и поездил по Европейской части СССР, обсуждая схему этого механизма с разными знающими людьми.

– Вы публиковали где-нибудь его описание?

– Нет. Планировалась публикация в третьем выпуске "Вопросов саморазвития человека", – издавал я такой ежегодник, – но этот выпуск так и не вышел в свет, потому что я переключился на другой проект, представлявшийся мне в то время более неотложным. Кроме того, был у меня доклад на какой-то психологическо-методологической конференции, где я попытался сжато изложить эту и две другие методологические схемы.

– А над чем вы теперь работаете?

– После того как окончательно стало ясным, что социалистическая культура погибла, я отошел от интеллектуального творчества и занялся тем, чем имеет смысл заниматься в наше время – переводами того, что уже сделано.

– Почему вам представляется актуальным именно это? И именно для вас?

– Для меня? Потому что ничего другого я делать не умею. Зато это умею делать как следует. А вообще, поскольку мы находимся на начальном этапе становления новой культуры, мне представляется важным, чтобы некоторые стороны инокультурного опыта саморазвития человека могли служить для нее полноценным строительным материалом. В некоторых книгах ясно излагаются позиции, по отношению к которым, как я считаю, важно самоопределиться каждому, кто вступает на Путь. И мне хотелось бы, чтобы эти позиции были изложены на русском языке столь же ясно и убедительно, как на языке оригинала, а не так, как это делается в нынешней коммерческой спешке.

– У вас есть ученики?

– Нет. Как я уже говорил, мой Путь в значительной степени был обусловлен судьбой. Многое мне было дано, а не достигнуто осмысленными усилиями, опыт которых можно бы было транслировать. Например, у меня никогда не было страха смерти как психологического небытия и поэтому мировоззрение мое никак не обусловлено этим страхом; но у меня не было и опыта преодоления страха смерти, поэтому я не в состоянии передать такой опыт другим. Я не Мастер, я Специалист.

– Что вы, как специалист, могли бы посоветовать тем, кто вступает на Путь?

– Как специалист, я мог бы посоветовать молодым людям ознакомиться с моей книгой "Эволюция сознания в документах", где начало Пути описано без каких бы то ни было идеологических и гуроидальных накруток; к сожалению, эта книга еще не опубликована. Но, признаться, даже этот совет представляется мне сомнительным, – ведь причины и мотивы вступления на Путь у разных людей различны. Все выходят на Путь по-разному.

– И все-таки, что, по-вашему, могло бы подвигнуть людей на духовный поиск? Верно, у каждого свои мотивы; но может быть существуют и некие общие мотивы? Выявив их, можно было бы целенаправленно пробуждать у людей соответствующую мотивацию.

– Знаете, я серьезно сомневаюсь в том, что ее нужно пробуждать. Это было бы насилием, в котором нет необходимости. Потому что человечеству нужны разные люди. И кому дано, у того мотивация сама пробудится. Разумеется, этому можно способствовать путем создания благоприятной среды, в том числе путем предоставления соответствующих образцов. А "пробуждать мотивацию", по-моему, все равно что тащить морковку за листья, чтобы она росла быстрее.

– Имеется ли у вас какой-нибудь критерий того, что человек на верном пути, а не съехал в кювет?

– Когда никаких явных расстройств не наблюдается, для меня лично критерием служит отсутствие рисовки, желания произвести впечатление, а также желания самоутвердиться в образе себя за счет умаления или принижения образа человека, с которым имеешь дело. Отсутствие подобных поползновений на уровне микромоторики говорит мне, что человек на верном пути.

– Что для вас служит знаком того, что все идет как надо, что это не самообман, не прелесть? Обычно такая контролирующая функция принадлежит наставнику. А что делать, когда наставника нет, как в вашем случае?

– Самообман – это не страшно; если есть установка на честность в отношениях с собой и другими людьми, он быстро вскрывается. Мне повезло в том плане, что честность представляет собой ведущую черту моей личности. Я просто не хочу обманывать себя. С другой стороны, я готов принять факт любого самообмана: с кем не бывает. Действительность, в том числе действительность вскрывшегося самообмана, для меня всегда интереснее, чем сам самообман, неведение относительно этой действительности. Самообман, он ведь чему служит? В основном тому, чтобы не болело. А этого я не боюсь.

– По рассказам многих из тех, кто вступал на путь без наставника, у них были периоды, когда личные пласты стирались и возникало ощущение предельной свободы, едва ли не всемогущества. И многие на этом сорвались. Был ли у вас такой этап?

– Этап всемогущества?

– Да, когда снято много защит, возникает что-то такое, с чем действительно очень трудно совладать, – отсутствие каких-либо норм и критериев допустимого-недопустимого.

– Нет, связи с землей я никогда не терял. Социальные нормы я вдоволь попинал когда положено было – в подростковом возрасте. Потребность в самоутверждении через попрание норм была удовлетворена, и я уяснил инструментальную роль последних. Я понял, что они служат не для угнетения, а для удобства. Что касается норм и критериев допустимого-недопустимого в межличностных отношениях, то я понял, что единственно необходимым и, по-видимому, достаточным критерием тут служит любовь к ближнему. И что меня удивляло по большому счету в некоторых продвинутых духарях, так это то, что не любят они ближнего. И готовы делать с этим ближним что угодно – для его же блага, разумеется. Защиты там ломать и так далее...

– То есть как это – для его же блага?

– Ну, идеологически это связано с представлением о благе как неком сверхценном состоянии, которому нужно принести в жертву все остальные. Практически же речь идет о бесчувственности. Так что если вы еще испытываете отрицательные эмоции в связи с тем, что я над вами измываюсь, значит у вас проблемы; а я вам оказываю неоценимую услугу, помогая эти проблемы осознать, – для вашего же блага. Это классика. Даже книга такая есть – "Для вашего же блага" – о скрытой родительской жестокости. По-видимому, тут действительно воспроизводятся какие-то родительские отношения. Меня в детстве родители не мучили, – во всяком случае, мучили не до такой степени, чтобы я стал воспринимать подобные отношения как должные и оправданные. Поэтому повышение прозрачности моих личных границ не приводило к преступлению границ другого лица.

– Но разве стирание личных границ не приводило к какому-то высвобождению сил, проявлению большей свободы?

– Я бы не сказал. Очевидно, это связано с тем, что я чувствовал себя достаточно свободным мальчиком и до того: со свободой я разобрался в подростковом возрасте. "Стирание личных границ" у меня было связано не столько с ощущением всемогущества, сколько с ощущением всеведения. Разумеется, первые прозрения отражались на поведении. Когда это с тобой случается, твой первый порыв – донести весть о возможности такого кайфа до других. Это ж класс! Так давайте все вместе, это же так просто. И вдруг оказывается, что многие этого кайфа не понимают, и водку бросать пить не хотят... Ну, и начинаешь постепенно осмыслять ситуацию, осматриваться.

– То есть у вас был такой мессианский период, когда вы пытались как-то привлечь окружающих?

– Да, был. Но весьма непродолжительный.

– А как все обошлось? Благодаря чему?

– Благодаря развитому чувству здравого смысла и удовлетворенной в положенное для этого время потребности в самоутверждении. Вообще этап трансперсонализации, как я его называю, прошел у меня очень быстро. Я сразу соприкоснулся с планами, где я есть все, где меня нет и т.д.

– И каким был следующий этап?

– На следующем этапе остро встал вопрос "А что же дальше?" Все, о чем в книжках написано, достигнуто, – ты един со вселенной, ты все и ничто. Что дальше? Жизнь ведь только начинается, а уже, похоже, приехали. В общем-то, что мне делать в целом понятно: способствовать на своем месте всеобщей эволюции, "вести все живые существа к просветлению". Вопрос в другом: как мне быть? Какой опыт обретать мне, самосознающему абсолюту, на предстоящем этапе существования в физическом теле? Или, в терминах воплощения, зачем мне это воплощение?

И вы знаете, в конце концов я пришел к неожиданному для себя выводу: раз я принял человеческую форму, задача моя состоит в том, чтобы стать человеком, узнать, что это такое. Обретенный ранее трансперсональный – надличный – опыт становился таким образом фундаментом моей личности, основой дальнейшего пути. На этом пути меня ожидало много интересного...

– Что, например?

– Ну как, – вся жизнь. Уже не как практика, а как приключение, где за каждым поворотом тебя ожидает что-то новое. Например, я обнаружил, что не чувствую происходящее, что моя способность ощущать, чувствовать, испытывать эмоции приглушена. Она была приглушена не в такой степени, как у большинства "практикующих" духарей, поскольку я, в отличие от них, никогда сознательно не ставил перед собой такой задачи – ничего не испытывать, то есть на все не реагировать. Мне было интересно наблюдать именно за тем, как я реагирую, и не позволять при этом моим реакциям влиять на мое поведение и восприятие. Однако эмоциональная сторона моей натуры при этом как бы оставалась за кадром, не становилась предметом специального рассмотрения и, тем более, развития. Я отнюдь не был бесчувственным сухарем, но у меня возникло ощущение, что я способен чувствовать гораздо больше. Оно возникло у меня, когда я осознал, что не люблю своих родителей, точнее, не чувствую той любви, которая во мне есть. Я знал, что люблю их как носителей безусловных ценностей и, скажем так, подателей всего, что у меня есть, – но я не чувствовал этого. И мне очень захотелось вновь обрести возможность испытывать эту любовь, испытывать это чувство, незаметно затоптанное в передрягах взросления. И когда я столкнулся с одной заграничной программой психологической реанимации личности, это желание послужило серьезным мотивом для того, чтобы заняться этой программой и создать условия для ее внедрения в Киеве. Правда, по истечении семи лет программа зачахла, но я свое получил. В ходе этой работы у меня как-то возник образ длинного каравана беженцев, которые возвращаются со своими тюками и тележками из эвакуации, – это были мои чувства.

Ну, это так, частный эпизод становления человеком, живым человеческим существом, – возвращение себе тех человеческих возможностей, которые по необходимости утрачиваются на ранней стадии развития, в детском возрасте. Собственно, не утрачиваются, а как бы отодвигаются на задний план, уходят в тень бессознательного, – у кого больше, у кого меньше.

– Как это делалось?

– Существуют специальные методики, но это уже совсем другая история.

– То есть, если описывать ваш путь в целом, можно сказать, что на первом его этапе имела место трансперсонализация, стирание личности, а на втором произошел возврат к личному, но с сохранением надличного фундамента.

– Где-то так, хотя я бы не стал говорить о стирании личности. С самого начала присутствовало сознание того, что надличный опыт становится ресурсом моей личности, становится неотъемлемой частью меня как действующего лица, – он становится своего рода килем, позволяющим всякий раз возвращаться в точку покоя. И мне кажется, именно этот баланс личного и надличного, наряду с чувством здравого смысла, честностью в отношениях с самим собой, а также способностью различать опыт и его интеллектуальное оформление, помогли мне не пойти ко дну в условиях одиночного плавания по водам Сансары.



К HАЧАЛУ
Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев)
 
  Locations of visitors to this page
LightRay Рейтинг Сайтов YandeG Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

 

Besucherzahler

dating websites

счетчик посещений

russian brides

contador de visitas

счетчик посещений