<<< ОГЛАВЛЕHИЕ >>>


Глава XX

РИМСКАЯ РЕЛИГИЯ: ОТ ИСТОКОВ ДО ВАКХАНАЛИЙ (прибл. 186 г. до н.э.)

§161. Ромул и принесение жертвы

Историки древности сообщают нам, что Рим был основан примерно в 754 г. до н.э. Археологические исследования подтверждают: ядро Urbs действительно стало заселяться с середины VIII в. до н.э. Миф об основании Рима и легенды о его первых правителях особенно важны для понимания римской религии, но этот мифологический корпус в равной мере отражает этнографические особенности и устройство раннего общества. Образованию Рима благоприятствовали следующие обстоятельства: во-первых, сосредоточение мигрантов-колонистов разного происхождения; во-вторых, слияние двух отличных друг от друга, самобытных этнических групп. Иначе говоря, породивший римский народ латинский этнос был итогом смешения автохтонного населения эпохи неолита и прибывших из-за Альп индоевропейцев-завоевателей. Этот первичный синтез народов стал основой римской нации и культуры, а процесс этнической, культурно-религиозной ассимиляции и интеграции продолжался непрерывно до конца Империи.

Согласно преданиям, зафиксированным историками древности, царь Альбы, Нумитор, был низложен своим братом Амулием. для устранения соперников Амулий истребил сыновей Нумитора. а его дочь Рею Сильвию принудил стать весталкой. Но от связи с Марсом та родила близнецов, Ромула и Рема. Брошенных на берегу Тибра новорожденных, по преданию, чудесным образом вскормила волчица. Позднее их подобрал пастух, а его жена воспитала мальчиков. Со временем повзрослевших Ромула и Рема признал их дед, Нумитор, и, свергнув узурпатора Амулия, внуки вернули деду царство. Решив основать город в местах своего детства, братья покинули Альбу и обратились за советом к богам. Каждый выбрал себе отдельный холм: Ромул – Палатин, а Рем – Авентин. Рем первым увидел в небе шесть летящих коршунов – авгурово знамение. Ромулу же явилось в два раза больше птиц, он выиграл у брата право основать город и провел плугом борозду вокруг Палатинского холма: отвальная земля стала для него городской стеной, борозда обозначила ров вокруг города, а вынутый из земли плуг изображал будущие городские ворота. Смеясь над выдумкой брата, Рем одним прыжком преодолел и "стену" и "ров". Рассерженный Ромул кинулся на брата и уложил его на месте с криком: "Так я покараю всякого, кто перепрыгнет мои стены!"1.

Ясно, что это миф, в котором – как в легендах о Саргоне, Моисее, Сируше и других героях (см. §§58, 105) – про слеживается традиционная тема брошенного новорожденного младенца. Волчица, посланная Марсом для спасения сыновей – предвестница будущих воинственных наклонностей римлян, а вскармливание самкой дикого зверя ребенка, оставленного на произвол судьбы, рассматривается как первая инициация, сужденная любому будущему герою. Далее следует ученичество юноши в среде грубой бедноты, не ведающей о происхождении воспитанника (так же было и с Сирушей). Тема "враждующих братьев (близнецов)" и несправедливо обиженного отца (деда) – тоже весьма распространена. Что касается ритуала основания города с помощью плуга (sulcus primigenius), то его параллели легко найти в других культурах. Соответственно, вражеский город ритуально ровняли с землей и проводили вокруг руин борозду2. Во многих традициях основание города было возрождением мифа о сотворении мира. Жертва – Рем является вариантом такой же первичной космогонической жертвы, как и Пуруша, Имир, Паньгу (ср. §75). Принесенный в жертву посреди Рима, Рем обеспечивает счастливое будущее Города, т.е. рождение римского народа и восшествие Ромула на престол3 *25.

Сейчас невозможно провести точную датировку описанных выше событий и еще труднее проследить, как давно началось и какими путями шло изменение мифологических преданий: мы должны доверять только тем данным, которые зафиксированы в дошедших до нас трудах первых историографов. Но архаичность этих преданий несомненна, и их сходство с индоевропейскими космогониями было убедительно доказана4. В рамках нашего повествования поучительнее рассмотреть, как запечатлелась легенда в сознании римлян. "Ужасающее воспоминание о первой кровавой жертве богу-хранителю Рима навсегда останется в народной памяти. Через семь с лишним столетий после основания Рима Гораций все еще будет считать ее как бы первородным грехом, последствия которого – кровавые братоубийства – стали фатальной причиной падения города. Всякий раз в критические моменты своей истории Рим будет в страхе оглядываться на свое проклятое прошлое. Как при закладке города не было мира между ним и его жителями, так и боги не благоволили ему. Этот священный ужас ляжет камнем на его судьбу"5 .

§162. "Историзация" индоевропейских мифов

Согласно преданиям, в Рим стягивались местные скотоводы, а позднее в нем нашли убежище беглые рабы и бродяги. Чтобы привлечь в город женщин, Ромул прибегнул к хитрости: во время празднества, собравшего в городе семейства из соседних городов, его дружинники умыкали молодых сабинянок и прятали их в своих домах. Между Римом и сабинянами завязалась длительная и безрезультатная война, завершившаяся тем, что сабинянки вышли и встали между своими родителями и своими похитителями. После примирения сторон многие женщины остались в Риме на всю жизнь. Ромул создал городскую политическую структуру, сформировал сенат и народное собрание и однажды исчез навсегда во время сильнейшей грозы. Народ провозгласил его богом.

Несмотря на репутацию братоубийцы, личность Ромула – основателя Города и законодателя, воина и жреца в одном лице – была для римлян образцовой. Сохранились предания и о преемниках Ромула. Первый – сабинянин Нума – посвятил себя организации религиозных общин и прославился тем, что возвысил культ Fides Publica, Благочестия, богини, которая управляет отношениями как между людьми, так и между народами. Больше всех про славился шестой правитель Рима, Сервий Туллий, имя которого вошло в историю благодаря реорганизации им римского общества, его административным реформам и расширению территории Города.

Изобилие фантастических подробностей: от сопутствовавших основанию Рима до изгнания римлянами последнего царя, этруска Тарквиния Гордого, и установления Республики, – долгое время заставляло Сомневаться в достоверности этих преданий. Вполне вероятно, что воспоминания подлинных участников событий и историков древности, еще при их жизни многократно измененные пульсацией коллективной памяти, и позже толковались и излагались в свете своеобразной историографической концепции. Жорж Дюмезиль показал в своих работах, в каком именно направлении совершалась "историзация" римлянами сюжетов индоевропейской мифологии (ср. §63): есть основания считать, что самая древняя римская мифология – та, что складывалась еще до греко-этрусских влияний, – изложена в двух первых книгах "Истории" Тита Ливия.

Так, комментируя описание войны между римлянами и сабинянами, Ж. Дюмезиль указывает на его удивительное соответствие центральному эпизоду скандинавской мифологии – противостоянию двух божественных народов, асов и ванов. Первые группируются вокруг богов Одина и Тора. их главный бог, Один, – царь и маг; Тор – бог кузнечного дела, он же и поборник небес. Ваны имеют другой профиль, это боги плодородия и достатка. Ваны сопротивляются нападениям асов, но, как пишет Снорри Стурлусон*26, "побеждала поочередно то одна, то другая сторона". Такое взаимное сдерживание давалось ценой больших потерь, и асы и ванны заключают мир. Верховные божества ванов поселяются среди асов, в каком-то смысле они дополняют достоинства богов, сплотившихся вокруг Одина, привнося в их круг плодородие и богатство, которые они представляют. Так завершается слияние двух божественных народов, и впредь асы и ваны более не конфликтуют (§174).

Жорж Дюмезиль подчеркивает аналогии между этими эпизодами и войной сабинян и римлян. На одной стороне – Ромул, сын Марса и любимец Юпитера, со своими соратниками, мужами грозными, но бедными и бессемейными; на другой – Таций и его сабиняне, богатые и умножающие свое потомство (ведь у них есть жены!). Два лагеря взаимно дополняют друг друга. Война прекращается не победой одной из сторон, а по инициативе женщин, уговоривших сабинян воссоединиться с воинством Ромула и поделиться с ним богатством. Оба царя – теперь единомышленники – учреждают культы: Ромул – Юпитера, а Таций – богов плодородия и земли, в их числе и Квирина. "Впредь никогда – ни в это двуцарствие, ни позже – никто не вспоминает о раздорах между общинами сабинян и латинян, детей Альбы и Рима. Во совершенное общество"6.

Возможно (это мнение разделяют многие исследователи), что война и последовавшее за ней примирение сторон были подлинными историческими событиями, и слияние двух народов – автохтонов и завоевателей-европейцев состоялось в действительности7. Но то, что "исторические события" были задуманы и воспроизведены по мифологическому сценарию, заимствованному из индоевропейских культур, определенно является знаком. Глубокий смысл удивительного сходства скандинавского мифологического эпизода и римского исторического предания становится явным при изучении всех компонентов индоевропейского наследия в Древнем Риме. Вспомним сначала, что самая древняя римская триада: Юпитер, Марс, Квирин, – является выражением трехсоставной идеологии, зафиксированной у других индоевропейских народов: магия и верховная власть (Юпитер, Варуна и Митра, Один), военная функция (Марс, Индра, Тор), плодородие и экономическое процветание (Квирин, близнецы Насатья, Фрейр*27). Триада функций представляет собой идеальную модель деления индоевропейских обществ на три четко выраженные класса: жрецов, воинов и скотоводов/пахарей (сошлемся для примера лишь на индийские касты брахманов, кшатриев и вайшьев; см. §63). В Риме тройственное общественное деление исчерпало себя довольно рано, но память о нем можно различить в легендарном предании о трех племенах.

Однако ядро индоевропейского наследия облечено в сложную форму исторических событий. Две взаимодополняющие функции: главенство в магии и главенство в правовых вопросах пары Варуна-Митра, возрождаются в двух основателях Рима, Ромуле и Тации. Первый, неистовый богочеловек, находится под покровительством Юпитера Феретрия [Юпитера Поражающего]. Второй – спокойный и мудрый основатель sacra и leges [святынь и законов] – приверженец Фидес Публика. За ними следуют необычайно воинственный правитель Туллий Хостилий и Анкус Марций, в правление которого Город богатеет и ведет торговлю с дальними странами8. Следует вывод: божественные носители трех функций воплотились в "исторических лицах" – первых правителях Рима. Исходная иерархическая формула – божественное триединство – включает теперь понятие времени и выстроена в хронологической последовательности.

Ж. Дюмезиль дал ряд примеров "историзации" индоевропейских мифов в Древнем Риме. Это победа третьего Горация над тремя Куриациями – отголосок победы Индры и Триты над Трехглавым или легенды о двух калеках, Коклесе ("Циклопе") и Сцеволе ("Левше") и их параллель – скандинавские боги Кривой и Однорукий, т.е. Один и Тор9.

Сравнительные исследования убедительно доказывают, что истоки римской религии не следует искать в "примитивных", архаических верованиях10: в эпоху становления римского народа религиозная индоевропейская традиция была еще весьма устойчивой. Речь идет не только о мифологии и отправлении обрядов, но и о хорошо разработанной и четко сформулированной теологии: достаточно обратиться к выполненному Ж. Дюмезилем анализу терминов maiestas, gravitas, mos, аugur, аugustиs и других11.

Пристальное изучение "историзации" индоевропейских мифологических тем и мифо-ритуальных сценариев важно и по другой причине: этот процесс отражает главные черты религиозного духа римлян его неметафизическую ориентацию и "реалистическое" настроение. Действительно, многих поражает истовый – именно религиозный – интерес римлян к конкретным событиям космической жизни и истории; значение, которое они придают удивительным явлениям, объясняемым ими как знамения, и их нерушимая вера в могущество обрядов и ритуалов.

Жизнестойкость индоевропейских мифов, скрытых в древнейшей истории Города, в сущности, сама по себе есть феномен религии, отвечающий специфической структуре римской религиозности.

§163. Действующие лица римской религии

Неметафизическая ориентация и живой интерес (имеющий религиозную природу!) к конкретному событию – природному или историческому – очень рано сказались во взглядах римлян на аномальные явления природные катастрофы или новые повороты жизни. им – как и сельским жителям вообще – были привычны смены времен года и их закономерная последовательность, и любое радикальное изменение хода природы рассматривалось как покушение на законы их собственной жизни и – в конечном счете – как опасность возврата к хаосу (то же самое мы наблюдаем в Древнем Египте; см. §25). Так же и любая аномалия: чудеса, необычные явления (рождение вундеркинда или уродца, дождь из камней и т.п.), – казалась им знамением перелома в отношении богов к людям. Недовольные боги гневаются, думали наблюдавшие чудо люди. Аномальные явления относились ими к загадочной ипостаси богов, считались в каком-то смысле "негативными теофаниями".

Яхве тоже являл свое могущество через космические феномены и исторические события. А пророки непременно комментировали их и толковали как зловещие предзнаменования (ср. §116 и далее). Истинный смысл чудес не был понятен римлянам: их проясняли профессиональные жрецы. Это порождало изобилие пророческих ритуалов и трепет – почти страх – перед этрусскими гаруспиками*28, а позднее – "Сивиллиными книгами"*29 и другими оракулами. Прорицание состояло в интерпретации видимых примет (ауспиций*30) или услышанных знамений (омин). Толкователями могли быть только служители верховной власти и военные предводители. Однако римляне оставляли за собой право отклонять предзнаменования (ср. inter aua: Цицерон. "О гадании", I, 29). Случалось, консул – одновременно и авгур – предпочитал не выглядывать из своих плотно занавешенных носилок-лектики, дабы не увидеть ненароком знаков, которые воспрепятствовали бы его планам ("О гадании", II, 77). После того, как предсказание было всесторонне истолковано, начиналась процедура люстрации*31: "негативные теофании" свидетельствовали о присутствии скверны, и от нее следовало избавиться.

На первый взгляд, непомерный страх перед чудесами и скверной можно было бы счесть суеверием. Однако тут мы сталкиваемся с разновидностью религиозного опыта: через необычное явление люди вступают в диалог с богами. Такое отношение к сакральному – прямое следствие религиозной оценки людьми явлений природы, повседневных занятий, исторических примеров, т.е. конкретного, частного и непосредственного. Обращение к ритуалу – другая сторона этого отношения. Поскольку божественная воля проявляется hic et nunc [здесь и сейчас] в виде самых разнообразных знамений и необычных явлений, важно знать, какой именно обряд будет самым действенным. Потребность узнавать – и даже в мельчайших деталях – харaктeрныe проявления каждого божественного существа вызвала к жизни сложный процесс их персонификации. Каждую из эпифаний божества с разнообразием его функций люди склонны рассматривать как отдельную "персону".

В некоторых случаях персонификации не выделяются в самостоятельные божества. Ипостаси выявляются одна за другой, но всегда складываются в группу. Так, например, сельскохозяйственный труд разворачивается под эгидой нескольких сверхъестественных существ, причем каждое из них "управляет" какой-то одной стороной этого вида деятельности – от вспашки и рыхления поля до жатвы, перевозки урожая и закладки его на хранение. Так, шутливо отмечает Блаженный Августин ("О Граде Божием", VII, 3), Ватикана и Фабулиния приглашают помочь новорожденному испустить первый крик и позднее произнести первые слова, Эдука и Полина – научить его пить и есть, Абеона – сделать первые шаги, и так далее. Все эти сверхъестественные существа призываются, однако, только для помощи в крестьянском труде или домашних делах. У них нет выразительной внешности, и их "могущество" действенно лишь в ограниченных пределах12; они не имеют статуса богов.

Посредственное мифотворчество римлян и их равнодушие к метафизике уравновешивались, как мы вскоре увидим, их страстным интересом к конкретному, частному, спонтанному. Религиозный римский дух отличается прагматизмом, интересом к созидательной силе и, почти всегда, "сакрализацией" общностей – семьи, рода, родины. Знаменитая римская дисциплинированность, верность данному слову (jides)13, преданность интересам государства, возведение права в ранг религии – все это обесценивало человеческую личность: индивид что-то значил лишь постольку, поскольку он принадлежал к какому-либо сообществу. Лишь позднее, под воздействием греческой философии и восточных учений о спасении, римляне поняли, что и личность божественна. Но это открытие и его серьезные последствия (ср. §206) затронули главным образом городское население.

Общественная природа римской религиозности14 и, в первую очередь, важность социальной связанности, определялись у римлян понятием pietas. Несмотря на родство этого слова с глаголом piare (успокоить, стереть позорное пятно, сгладить предзнаменование), pietas одновременно означает скрупулезное соблюдение обрядов и уважение к естественным отношениям (т.е. упорядоченным в соответствии с нормами) между людьми. для сына рiеtаs значит повиновение отцу; неповиновение приравнивается к из ряда вон выходящему, чудовищному поступку; позор искупался смертью провинившегося. Наряду с pietas к богам существовали pietas к членам своей общины, жителям своего города, наконец, ко всем людям. "Гражданское право" (jus gentium) предписывало такое же отношение и к иностранцам. Эта концепция наиболее полно раскрылась "под влиянием эллинской философии, она выявила с предельной ясностью идею humanitas: прилежание к человечеству – это залог истинного родства между людьми, подобного тому, которое соединяет членов одного клана – или жителей одного города это чувство солидарности, дружбы или по меньшей мере уважения"15. "Гуманистические" идеи XVIII и XIX вв. лишь восприняли и развили – под лозунгом десакрализации – древнюю концепцию римского pietas.

§164. Домашние культы: пенаты, лары, маны

До конца языческого периода параллельно общественному культу, которым руководили профессиональные жрецы, зависимые от государства, в Древнем Риме поддерживался и сохранялся культ домашнего духа-покровителя, отправляемый pater familias. В отличие от подверженного постоянным переменам общественного культа, консервативный, ограниченный внутрисемейными событиями домашний культ почти не изменился за двенадцать веков римской истории. Эта форма религиозного поклонения, несомненно, тянется от самой глубокой древности и имеет общие черты с подобными культами многих индоевропейских народов. Центром этого культа, как и у ариев Индии, являлся домашний очаг: к нему возлагали ежедневное жертвоприношение в виде пищи, трижды в месяц – цветы и т.д. Эти ритуалы посвящались духам предков, их мифическим воплощениям – пенатам и ларам, а также духу-"двойнику" каждого домочадца – его охранительному гению, genius. Важнейшие семейные события: рождение ребенка, бракосочетание или смерть члена семьи, – требовали специальных обрядов, которыми незримо руководили духи и младшие божества. Выше мы уже называли домашних духов, окружавших новорожденного. Религиозная церемония свадьбы проходила под покровительством хтонических и домашних божеств (Теллус, позднее Цереры), а также охранительницы брачной клятвы – Юноны. Она сопровождалась возложением жертвоприношений и ритуальным обходом домашнего очага. Похоронные обряды, совершавшиеся на девятый день после погребения или кремации, переросли в скрупулезно соблюдавшийся культ "духов-покровителей умерших предков" (divi parentes). Этим духам – манам – посвящались два праздника – февральские паренталии и майские лемурии. Во время паренталuй городские чиновники не надевали свои знаки отличия, храмы закрывались и огни на алтарях гасились, браки не заключались (Овидuй. "Фасты", II, 533, 557-567). В эти дни усопшие возвращались на землю и совершали трапезу на могилах (ibid., II, 565-576), больше всего предков умиротворяло благочестие, pietas: как говорили римляне, "живые ублажают отчие души" (animas placare paternas; ibid., II, 533). В старом римском календаре февраль был последним месяцем года – неопределенным, переломным периодом межсезонья. В такое время возрождается Хаос, нормы отменяются, мертвые возвращаются на землю, и именно в феврале проходили луперкалии (§165), коллективные ритуалы очищения, предваряющие всеобщее возрождение, Новый Год – ритуальное сотворение мира16.

В течение трех дней лемурий (9, 11 и 13 мая) мертвые, лемуры (lemures; этимология слова неизвестна), возрождались к жизни и приходили в жилища своих потомков. Чтобы избежать их неудовольствия и помешать им забрать с собой кого-нибудь из живых домочадцев, глава семейства набивал рот черными бобами и, выплевывая их, девять раз произносил заклинание: "Этими бобами откупаюсь за себя и всех своих домашних". Затем он отпугивал мертвых громким стуком в бронзовый сосуд и опять повторял девять раз: "Маны моих отцов, вон из моего дома!" (ibid, V, 429-444). Такие обряды выпроваживания периодически возвращающихся на землю мертвых встречаются повсеместно у других народов (ср.: Anthesteria, §123).

Вспомним еще один обряд с участием манов, devotio, подробно описанный Титом Ливием (VIII, 9-10) в связи с битвой римлян с самнитами. Увидев, что его легионы отступают под натиском врагов, консул Деций приносит себя в жертву ради победы. Он повторяет за верховным жрецом ритуальные заклинания, призывая множество богов, начиная с Януса, Юпитера, Марса и Квирина и кончая духами-манами и богиней Теллус. Деций обрекает в жертву манам и Земле вражеские рати и себя вместе с ними. В эпизоде гибели Деция ритуал devotio иллюстрирует архаическую идею самопожертвования человека – "смерть как творение": принесение себя в жертву ради успеха будущего предприятия, в случае Деция – военной победы. Призывается почти весь пантеон богов, но именно жертвоприношение манам – а им отдается жизнь Деция и жизнь вражеских ратей – спасает римскую армию.

Нам неизвестны самые ранние представления первых обитателей Лациума о царстве мертвых: понятно, что они заслонены греческими и этрусскими мифами. Весьма вероятно, что архаическая погребальная мифология латинян продолжала традиции европейских неолитических культур. Впрочем, понятие о загробном мире италийских крестьян не претерпело почти никаких изменений, несмотря на внешние влияния – греческие, этрусские и эллинистические. Напротив, начиная с I в. до н.э., описанный Вергилием в песне VI "Энеиды" ад, погребальный символизм саркофагов имперской эпохи, восточные и пифагорейские идеи бессмертия на небесах станут особенно популярными в Риме и других городах Империи.

§165. Жрецы, авгуры и священные коллегии

Общественный культ находился в руках высших лиц государства и членов религиозных братств. Во времена монархии первое место в иерархии жрецов принадлежало царю, и он назывался "священный царь", Rex sacrorum. До нас дошли скудные сведения об отправлении обрядов, но известно, что в регии ("доме царя") практиковались обряды трех видов, посвященные культам Юпитера (или Юноны и Януса), Марса и богини плодородия по имени Опс Консина. Таким образом, справедливо отмечает Ж. Дюмезиль17, во дворце римского царя сходились – и в его лице воплощались – три главные божественные функции, исполнение которых возлагалось на трех flamines maiores (старших фламинов). Можно предполагать, что еще в доримскую эпоху царь, rex, имел свою коллегию жрецов. Так и у ведийского раджи был свой капеллан (пурохита), а у ирландских ри – свои друиды. Однако в отличие от ведийской Индии и кельтов, где жрецы были взаимозаменяемы, и обрядом, следовательно, мог руководить любой из них, римская религия проявляет склонность к дифференциации функций, и каждый служитель культа, каждая жреческая коллегия и каждое братство имели собственные сферы деятельности18.

Согласно жреческой иерархии, после царя следовали пятнадцать фламинов, прежде всего – flamines maiores: посвященные Юпитеру (flamines Dialis), Марсу и Квирину. Слово "фламин" близко по значению к санскритскому слову "брахман", но фламины не были кастой и,более того, не составляли коллегий. Каждый фламин был ни от кого не зависим, связан только с божеством, имя которого носил. Институт фламинов имеет, несомненно, архаические корни. Фламинам вменялось в обязанность ношение ритуальной одежды и выполнение разнообразных обетов. Благодаря страсти к древней истории Авла Геллия, мы узнали обеты фламина диалис: он не может отъезжать далеко от Рима; не должен носить узлов на своем платье, и если в дом фламина входит связанный человек, его должны освободить от уз. Также фламину запрещено обнажать тело на воздухе, смотреть на войско, садиться на лошадь. Не подобает ему и прикасаться к тому, что может осквернить, к мертвецам и ко всему, что напоминает о смерти (Noctes Atticae, Х, 15; ср.: Plutarch. Quest. Rom. III).

Обязанности фламинов Марса и фламинов Квирина были более легкими, а обеты – менее суровыми. Нам неизвестны культовые действия flаmen Martialis (фламина Марса); возможно, он руководил ежегодным (15 октября) жертвоприношением Марсу лошади. Известно, что flаmen Quirinalis (фламин Квирина) председательствовал на трех церемониях; две из них – летние консуалии, 21 августа, и робигалии, 25 апреля, – имели какое-то отношение к зерновым культурам19.

Мало известно и о коллегии понтификов. Лишь в трудах Цицерона (De domo 135 и Har. resp. 12) есть указания на то, что, кроме самих понтификов, в нее входили реке сакрорум и старшие фламины. В противовес мнению Курта Латте20, Ж. Дюмезиль доказал древнее происхождение этого жреческого института. Наряду с фламином диалис, понтифик играл дополняющую роль в священном окружении царя. Фламины исполняли свои обязанности, так сказать, "вне истории": они скрупулезно придерживались предписанной церемонии, но не имели права толковать канон или выносить решение в спорных случаях. Несмотря на их близость к богам неба, фламины диалис не должны были излагать волю небес: эта обязанность лежала на авгурах. Напротив, коллегия понтификов – и особенно главный понтифик, pontifex maximus, которому они подчинялись, – ни от кого не зависели и имели полную свободу действий. Главный понтифик присутствовал на любых собраниях, где решались вопросы, связанные с религией; он возглавлял некоторые обряды, следил за точным исполнением ритуала во время праздников. В годы Республики именно главный понтифик "назначал старших фламинов выбирал весталок и следил за поведением тех и других, а для весталок был еще и советником, и представителем их интересов"21. Поэтому вполне вероятно, что институты старших фламинов и понтифика не являются нововведением царского Рима. "Неукоснительный статус первых и свобода действий второго объяснялись не последующими усовершенствованиями, эволюцией их функций, а изначальным кругом особых обязанностей, утвердившихся в доримскую эпоху, что отразилось в названиях этих должностей. Наконец, понтифик вполне естественно унаследовал наибольшую часть религиозных обязанностей, некогда исполнявшихся царями"22.

При коллегии понтификов числились шесть весталок, выбиравшихся главным понтификом на тридцатилетний период из группы девочек в возрасте от шести до десяти лет. Весталки оберегали народ Древнего Рима, поддерживая священный огонь, ни в коем случае не давая ему погаснуть. Залогом их священной силы был данный ими обет девственности; нарушительницу обета заживо погребали в подземном склепе, а ее соблазнителя предавали казни. Как замечает Ж. Дюмезиль, перед нами священный обычай, "почти не имеющий аналогов в других этносах" (стр. 576).

Коллегия авгуров также восходит к архаическому времени и – подобно понтификам – полностью самостоятельна. Однако детали Коллегиальной дисциплины хранились в секрете; нам известно только, что авгура не призывали для предсказания будущего. Он лишь решал, насколько правильно, fаs, то или иное начинание – выбор места для отправления нового культа или назначение нового священнослужителя. Авгур обращался к богу: "Si fas est..., пошли мне такой-то знак!" Однако уже в конце периода царств римляне начали обращаться за советом к другим авторитетам – местным или заморским (§167). Со временем в Риме распространились греческие и этрусские гадательные приемы; например, гаруспиции (исследование внутренностей жертвенных животных) были целиком заимствованы у этрусков23.

Наряду с коллегиями в отправлении общинного культа участвовали закрытые объединения или "товарищества" (от sodalis, "товарищ"), специализировавшиеся в какой-то одной сакральной церемонии. Двадцать фециалов, fetiales, освящали объявление войны и заключение мира. Салии, salii, группы по двенадцать жрецов, "исполнителей танцев" в честь Марса и Квирина, были центральными участниками ежегодных торжеств в марте и в октябре, когда по обычаю объявляли войну или заключали мир. Арвальские братья, frаtrеs arvales, охраняли посевы на полях, а братство луперков ежегодно 15 февраля справляло луперкалии – . в рамках церемоний, обычный для смутного времени в конце года (ср. §§12, 22)24. В этот день очищения, после принесения в жертву козла в пещере Лупанар, обнаженные луперки в передниках из козьих шкур начинали очистительный бег вокруг Палатина и хлестали прохожих плетками из козлиной кожи. Женщины подставляли себя под плети с надеждой на потомство (Плутарх. "Ромул", 21, 11-12 и сл.). Этот ритуал, как и предварявшие Новый Год сакральные церемонии, одновременно обещал очищение и плодородие. Здесь, разумеется, речь идет об архаическом ритуальном комплексе с рудиментами инициации типа Mаnnerbunde*32, но в дореспубликанские времена значение сценария, похоже, было забыто.

Как в общинном, так и в частном культе в жертву богам приносили съестное: первины – зерно, виноград, сладкое вино, и, кроме того, жертвенных животных (рогатый скот, овец, свиней и – в октябрьские иды – лошадей). За исключением принесения в жертву лошади, жертвоприношения следовали одному и тому же сценарию. Жертвенные возлияния совершались на поставленной перед алтарем храма переносной жаровне, fосulus, символизирующей домашний очаг того, кто приносил жертву. Затем жертвователь символически умерщвлял животное, проводя особым ножом вдоль его тела, от головы до хвоста. Когда-то он сам совершал заклание, но позже, по классическому обряду, этим занимались victimarii, жрецы-виктимарии. Предназначавшиеся богам части животного: печень, легкие, сердце и другие органы, поджаривались на алтаре. Если жертвоприношение адресовалось домашним богам, мясо съедали жертвователь с домочадцами, а при отправлении общинного культа его отдавали жрецам.

§166. Юпитер, Марс, Квирин и капитолийская триада

В отличие от древних греков, рано сформировавших и четко определивших свой пантеон, римляне в ранний период своей истории имели несложную иерархию, куда входила архаическая триада – Юпитер-Марс-Квирин, а также Янус и Веста. Янус как бог-покровитель всяческих "начал" стоял первым в списке, а Веста, покровительница Древнего Рима, его замыкала. Однако древние авторы упоминали целый ряд божеств – аборигенных или заимствованных у греков и этрусков, не сообщая нам ничего определенного ни об их иерархии, ни о функциях25. Древние авторы иногда делали различие между di indigetes и divi novensiles, первые считались народными (patrii) божествами, вторые – пришедшими позже (Варрон. "О латинском языке", V, 74; Вергилий. "Георгики", I, 498). Наиболее ценное свидетельство мы находим у Тита Ливия в его описании devotio: рядом с именами четырех высших богов (Янус, Юпитер, Марс, Квирин) упоминаются Беллона и Лары (божества войны и земли), divi novensiles и di indigetes, и наконец боги маны и Теллус (§164).

Никак нельзя усомниться в древнем происхождении триады Юпитер-Марс-Квирин: иерархические обязанности трех старших флаинов нов наглядно отражали высоту положения тех богов, культ которых они утверждали. Юпитер26 – царь богов, небесный громовержец, священное начало и гарант правого суда, всеобщего плодородия и космического порядка; он, однако, не вмешивается в войны: это прерогатива Марса (Маворса, Мамерса) – бога-воителя всех италийских народов. В некоторых местах Марса почитали и как бога мирных занятий; это довольно распространенная в истории религий тенденция к божественному тоталитаризму: "имперская" нацеленность некоторых богов на расширение границ своей сферы действия. Более всех других богов этим отличался Квирин27. Как мы уже видели (§165), фламин Квирина участвовал только в трех церемониях, тех, что посвящались земледелию. Этимология имени этого бога ведет к тому же корню, что у слова viri, и, следовательно, covirites – курия, собрание римских граждан. Этот бог взял себе третью функцию божественной индоевропейской триады; однако в Риме, как и везде, третья божественная функция – служение общине – претерпела отчетливое дробление, естественное в условиях растущего многообразия и динамизма общественной жизни.

Что касается богов Януса и Весты, их воссоединение с древней триадой, вероятно, продолжает индоевропейскую традицию. По свидетельству Варрона, Янусу принадлежат prima, начала, а Юпитеру – summa, высоты. Таким образом, Юпитер – rex, поскольку prima стоят ниже, чем summa: первые имеют приоритет во времени, вторые – в dignitas [достоинство]28. Место Януса в пространстве – входные двери и ворота. Он правит "началом года" – это его роль во временном цикле. И в историческом времени его место – в начале событий: он был первым царем Лациума и правителем во времена золотого века: тогда люди и боги жили вместе (Овидий. "Фаcты", I, 247-48)29. Его считают двуликим, bifrons: "любой вход – это два места, два состояния, то, откуда вышли, и то, куда вошли" (Dumezil, р. 337). Его древнее происхождение несомненно: и индо-иранцы и скандинавы также знали "первых богов".

Имя богини Весты восходит к индоевропейскому корню, обозначающему "горение", и священным очагом Рима был постоянный огонь ignis Vestae. Как показал Дюмезиль, тот факт, что все римские храмы были в основании четырехугольными, кроме святилища Весты – круглого – объясняется индийским учением о символизме Земли и Неба: при закладке храм должен ориентироваться по четырем сторонам света, но обитель Весты – это не храм, templum, а aedes sacra30, вся сила богини – на земле. У Весты не было никаких обличий, кроме единственного – огня ("Фасты", VI, 299) – еще одно доказательство ее древнего происхождения и связи с традицией: первоначально ни одно римское божество не имело конкретного воплощения.

В период господства этрусков прежняя триада Юпитер-Марс-Квирин сменилась другой, утвердившейся во времена Тарквиниев триадой Юпитер-Юнона-Минерва. Под латино-этрусским, а впрочем, и греческим влияниям у богов появилась внешность. Юпитер Оптимус Максимус – так будут впредь именовать Юпитера – предстает перед римлянами в образе греческого Зевса с некоторыми этрусскими черта ми. Новые герои – новые ритуалы. Например, обычай чествования сенатом полководца-победителя – триумф – разворачивается под знаком Юпитера; на время торжеств триумфатор как бы персонифицируется в верховное божество: увенчанный лавровым венком, в облачении богов, он медленно едет на колеснице31. Несмотря на присутствие в его храме статуй других богов – Юноны и Минервы, верховный бог – он, Юпитер, и к нему обращены обеты или посвящения.

Ж. Дюмезиль обращает наше внимание на то, что "Юнона – самая главная римская богиня, она же – и самая загадочная" (стр. 299). Ее имя, Juno, производится от корня со значением "жизненная сила". У нее многочисленные функции; под ее эгидой проводятся некоторые праздники, связанные с женской плодовитостью (как и Луцину, ее призывают для родовспоможения), праздники начала лунного месяца, "рождения луны" и т.д. В Капитолии Юнону называли Региной: этот эпитет отражал устойчивую традицию, родившуюся во времена Республики. Короче говоря, Юнона ассоциировалась стрехсоставной ин доевропейской идеологией: священная власть, военная сила, плодородие. Ж. Дюмезиль усматривает сходство этой множественности с концепцией, общей для ведийской Индии и Ирана, – концепцией богини, совмещающей в себе и примиряющей все три функции , т.е. с общественным идеалом женщины32.

Имя Минервы – покровительницы искусства и ремесел, вероятно, имеет италийское происхождение от индоевропейского корня men, первоначально обозначавшего все виды духовной деятельности. К римлянам имя Менрва (Минерва) пришло из Этрурии, где эта богиня была разновидностью греческой Афины-Паллады.

Капитолийская триада не продолжает ни одну римскую традицию. Только Юпитера можно считать индоевропейским наследием. Ассоциация Юноны с Минервой произошла у этрусков; в иерархии их пантеона тоже имелась божественная триада, которая, например – и кроме этого нам больше ничего о ней не известно, – освящала закладку храмов (ср.: Servius. Ad Aen., 1, 422).

§167. Этруски: загадки и гипотезы

Отношения римлян и этрусков складывались с незапамятных времен, хотя трудно делать окончательные выводы о взаимоотношении культур этих двух народов. Нам неизвестен язык этрусков, но археологические свидетельств (захоронения, фрески, статуи, предметы обихода) убеждают нас в том, что это была высокоразвитая цивилизация. С другой стороны, историки античности не оставили нам таких подробных описаний их религии, культуры и истории, как в случае с фракийцами, кельтами или германцами. Более или менее серьезные данные о некоторых аспектах этрусской религии мы находим у латинских авторов лишь начиная с 1 в. до н.э., когда исконное наследие этрусков было существенно затемнено эллинистическими влияниями. Наконец, пока неясен вопрос даже о происхождении этрусков, что сказывается на корректности сравнительных выводов.

По сведениям Геродота (I, 94), этруски происходили от лидийцев, и действительно, азиатские корни этрусков подтверждают надписи, найденные на Лемносе. Однако дошедшие до нас формы культуры этрусков не отражают реалий, общепринятых в Азии. Несомненно лишь то, что действительно происходило слияние культур заморских завоевателей и более развитой цивилизации коренных жителей долин рек По и Тибра – этрусков, жителей государства Этрурии, – и что они стояли на более высокой, чем римляне, ступени развития. У них были мощный флот и обширные торговые связи, они знали способы выплавки железа и строили хорошо укрепленные города. В политическом отношении это была федерация городов-государств, в метрополии их было двенадцать. Население метрополии, кроме этрусков, включало умбрийцев, венетов, лигуров и другие италийские народы.

Этрусские искусство и религия рано испытали на себе греческое влияние. Этрусский бог Фуфлунс представляется в облике Диониса, богиня Семла – в облике Семелы, а Ареата – Ариадны. Есть Артумес (Артемида) и Аплу (Аполлон). Ряд исконно этрусских божеств носят латинские имена: Уни (Юнона), Нетунс (Нептун), Марис (Марс), Сатрес (Сатурн). Имя одного из мифических героев, Мастарна (этр.: maestrna), происходит от латинского слова magister. Ассимиляция римских божеств с греческими богами следовала этрусскому примеру: Юнона, Минерва, Нептун стали называться Герой, Афиной, Посейдоном, как и этрусские Уни, Менрва и Нетуне. Короче говоря, для культуры и, в большей степени, религии этрусков характерно раннее слияние с италийскими и греческими элементами33. Конечно, речь идет лишь о самом раннем синтезе, так как этрусский гений, прежде всего, развивает идеи, рожденные собственным вдохновением. Мы почти ничего не знаем о мифологии и теологии этрусков. И даже не рискуем лишний раз сослаться на кажущееся исключение – миф о Геркле (Геракле): несмотря на все старания Ж. Байе, на данный момент известно лишь, что этот герой был невероятно популярен в Этрурии, был действующим лицом множества мифов – при этом их сюжеты сильно отличались от греческих – и имел признаки восточного происхождения (Мелькарт)34. Что касается этрусской теологии, вряд ли возможно восстановить ее, располагая скудными поздними сведениями об этрусских "книгах": в них зафиксированы лишь различные приемы гадания.

За неимением письменных памятников, исследователи обратились к скрупулезному анализу археологических материалов. Архаическая структура этрусского культа покойников и хтонических богинь имеет черты сходства с захоронениями и надгробными статуями мальты, Сицилии и островов Эгейского моря (ср. §34). Некрополи этрусков – поистине города мертвых – возвышались неподалеку от их поселений, а могилы богато украшались: мужские – боевым оружием, женские – драгоценными украшениями. На могилах совершались человеческие жертвоприношения – обычай, позднее породивший бои гладиаторов. В надгробной надписи указывалось лишь родство усопшего по материнской линии. Мужская могила украшалась фаллическим символом; могилу женщины – воплощения домашнего очага, семьи – венчал склеп в форме дома35. Бахофен упоминал в этой связи об этрусском "матриархате"; так это было или не так, бесспорно одно: в этрусском обществе женщины занимали высокое положение, и на пирах их место за столом было рядом с мужчинами. Греческие авторы удивлялись тому, что жены этрусков пользовались такой свободой, какая в Греции была позволительна лишь гетерам. Этрусские женщины появлялись перед мужчинами без покрывала; на надгробных фресках они изображены в прозрачных одеждах: поощряют криками и жестами борьбу обнаженных атлетов36.

На закате республики римляне знали: жрецы этрусков хранили "книги", посланные им свыше сверхъестественными мифическими героями – нимфой Вегоей и найденным в свежей борозде ребенком-пророком Тагом. Согласно легенде, удивительного мальчика немедленно окружила толпа, и люди записали из его уст неведомую доселе мудрость, впоследствии названную учением о гаруспициях, haruspicinae disciplina37. Мифический мотив откровения в виде "святой книги", тайного знания, данного людям сверхъестественным существом, был известен повсюду – от Месопотамии и Египта до средневековой Индии и Тибета. Он стал популярным сценарием эллинистической эпохи. Эпифания Тага в виде puer aeternus [вечного ребенка] навевает мысли о герметизме (см. §209), что не требует обязательно алхимической, т.е. более поздней, интерпретации этрусской традиции. Для нас важно то, что вначале I в. до н.э. было известно: этруски хранили в своих книгах, libri, некие сверхъестественные откровения. Эти книги можно разделить на libri fulgurales, книги о молниях, libri rituales, книги ритуалов (с ними смыкаются acherontici) и libri haruspicini, книги гаруспиков (дополненные libri fatales, книгами судеб)*33.

Учение о молниях стало известно из трудов Сенеки и Плиния38 и представляет собой свод толкований грозовых явлений, составленный для каждого дня года. Имеется в виду, что разделенное на шестнадцать сегментов небо скрывает в себе сокровенный язык, передаваемый на землю в виде метеорологических феноменов. Знамение молнии, например, расшифровывалось в зависимости от того, в каком небесном сегменте она возникала и где заканчивалась. Разным богам приписывались различные – числом одиннадцать – конфигурации молний. Каждая молния несла божественное послание на тайном языке, понятном лишь особым жрецам, гаруспикам. Некоторые авторы усматривают связь этой традиции с учением халдеев39. Но в дошедшей до нас форме учение о молниях несет на себе следы эллинистической науки – от "Meteorologica" Псевдо-Аристотеля до концепции "халдейских магов"40. Позднее эти влияния изменили язык книги, адаптировав его к современному Zeitgeist. Но как бы то ни было, ядро этого учения, а именно – единство макро- и микрокосма, – остается архаическим.

Гаруспиции – толкование знаков, читаемых по внутренним органам жертвенных животных, – тоже основаны на совмещении трех планов бытия: божественного, космического и человеческого. По очертаниям разных участков внутренностей читаются решения богов и, следовательно, предсказывается будущее развитие исторических событий. На бронзовой модели овечьей печени, обнаруженной в 1877 г. в Пьяченце, имеется гравировка – следы деления на участки с именами около сорока божеств41. На этой модели представлены одновременно структура мира и сферы влияния божественного пантеона.

Исходя из учения о единстве макро- и микрокосма сложилась и этрусская концепция хода истории. Согласно libri fatales, человеческая жизнь разворачивается в двенадцати семилетиях, hеbdоmаdеs; перешагнув рубеж двенадцатого, люди "утрачивают свой дух", и боги больше не подают им никаких знаков42. Народы и государства – Этрурия и Рим, – тоже имеют возрастной предел, ограниченный теми же космическими законами. За эту веру в строгий космический и экзистенциальный детерминизм многие считали этрусков пессимистами. Однако это – архаическая концепция, разделявшаяся многими традиционными обществами: человек неразрывно связан с главными ритмами Творения, так как любое существование – космическое, историческое, человеческое ~ повторяет, каждое в своем плане, образцовую модель, проявляющуюся в виде циклической траектории Жизни.

Очень трудно реконструировать верования этрусков о смерти и посмертном существовании. С IV в. на надгробиях стали изображать картины ада, не похожие на те, что изображали греки, но вдохновляемые именно ими. Это смерть-путешествие на лошади или в колеснице; предстояние усопшего группе людей в другом мире, возможно, предков; пир в ожидании прибытия покойного во главе с Аидом и Персефоной, которые здесь называются по-другому – Аита и Ферситиция43. Здесь же представлена демонология, не имеющая греческих параллелей. Главный герой, Харун, несмотря на его греческое имя, имеет исконно этрусское происхождение. "Его нос крючком напоминает хищную птицу, уши у него – как у лошади, зубы словно лязгают в жестоком оскале – так и видишь на памятнике зверя в боевой стойке"44. Схватив свою жертву, Харун сопровождает ее в путешествие в Царство мертвых, у входа в которое – судя по сценам на стенах склепа, – его миссия проводника завершается, и усопший вступает в предвещающую ему радость загробную жизнь.

Немногие дошедшие до нас фрагменты из "ахеронтовых книг", libri acherontici, позволяют нам лишь строить предположения о сходстве этого источника с египетской "Книгой мертвых". По словам христианского писателя Арнобия (IV в.), "ахеронтовы книги этрусков обещали душе святость и бессмертие в будущем – если пролить кровь животных, принеся их в жертву божествам" (Adversus Nationes, II, 62). Важные сведения мы находим у Сербия: после определенного обряда жертвоприношения души превращаются в богов, и теперь их изображают в виде животных, animales, чтобы они помнили о своих истоках (Ad Аеn., III, 168). Это обожествление души после кровавого ритуала можно рассматривать либо как архаическое представление, либо как жертву-таинство; подобную инициации в митраистских мистериях (ср. §217). Так или иначе, "обожествление души" добавляет новый штрих к этрусской эсхатологии.

Если нам и неведом сокровенный смысл религиозного мышления этрусков, то уважение Древнего Рима к их гадательным методам, к orientatio – устройству их городов и священных сооружений – указывает на космологический строй этрусской теологии и, возможно, объясняет усилия этрусков проникнуть в тайну исторического времени. Весьма вероятно, что их идеи способствовали последующему расцвету римской религии.

§168. Кризисы и катастрофы: от правления галлов до II Пунической войны

Спустя некоторое время после изгнания из Древнего Рима последнего этрусского царя и утверждения республики, прибл. в 496 г. до н.э., у подножия Авентинского холма был воздвигнут храм новой божественной триады Церера-Либер-Либера. Немалую роль в установлении этого культа трех божеств плодородия могли сыграть произошедшие в Риме политические перемены: на месте строительства нового храма римский плебс с давних пор проводил торжества в честь аграрного культа45. Имя бога Либера образовано, по-видимому, от индоевропейского корня leudh, т.е. "имеющий отношение к прорастанию; тот, кто обеспечивает всходы и жатву"46. Согласно Блаженному Августину (Civ. dei, VII 3), пара Либер-Либера благоприятствовала всеобщему размножению и плодовитости, "освобождая" семя во время соития (ibid., VII 9). В некоторых районах Италии празднования в честь этих богов, либералии (17 марта), сопровождались нарушением всех приличий: торжественным шествием с фаллосом, который должны были венчать цветами самые целомудренные римские матроны, непристойностями в разговоре и обращении и т.д. (Civ. dei, VII, 21). Однако эта триада очень рано слилась (interpretatio graeca!) с троицей богов Деметра, Дионис (Бахус) и Персефона (Прозерпина)47. Широко прославившись под именем Бахуса, Либер познает необыкновенную судьбу после развития дионисийского культа (см. ниже).

Рим был знаком с греческими богами уже в VI в. до н.э., при этрусских правителях. Однако с начала республики ассимиляция греческих божеств происходит очень быстро: Диоскуров – ок. 499 г., Меркурия – ок. 495 г., Аполлона – ок. 431 г. до н.э. (в эпидемию чумы он стал богом-врачевателем – первым греческим. богом, включенным в римский пантеон под собственным именем). Венеру – вначале ее имя ассоциировалось лишь с магическим очарованием – отождествили с греческой Афродитой; под влиянием троянского мифа роль и функция этой богини позднее изменились. В том же русле идет ассимиляция латинских и италийских божеств. Диана пришла в Рим из Альба Лонги и позднее отождествилась с Артемидой. Прибл. в 396 г. состоялась церемония приглашения в Рим Юноны Регины, богини-покровительницы города Вейи. Известен отрывок из Тита Ливия (V, 21, 3-22) с описанием ритуала evocatio, обращения к богам: диктатор Камилл обращается к богине-покровительнице осажденного этрусского города: "О Юнона Регина! Ты покровительствуешь ныне этому городу – Вейи. Пойдем лучше с нами, будущими победителями, ибо этот город вот-вот будет нашим, а значит, и твоим, и ты получишь храм, достойный твоего величия!" Жители осажденного города и "не ведали, что даже их собственные боги и прорицатели, как и чужеземные оракулы, уже предали их, что одни боги уже ждут свою долю добычи, а другие заглядываются на новые, обещанные им во вражеских городах храмы и обители; а для самих вейан этот день станет последним...".

Нашествие кельтов в первой четверти IV в. прервало связи римлян с эллинской культурой. Разорение Рима (ок. 390 г. до н.э.) было столь беспощадным, что многие жители собирались покинуть руины и перебраться в Вейи. Как Египет после набега гиксосов (ср. §30), так и сожженный Город и его жители потеряли веру в свою историческую судьбу. Лишь после победы Сентинума в 295 г. до н.э. Рим и Италия освободились от галльского владычества. Восстановились связи с греческим миром, и римляне возобновили свою завоевательную политику. В конце III в. до н.э. Рим стал самым могучим государством Италии. Отныне политические перемены будут больно, подчас беспощадно, бить по религиозным институтам Рима для народа, которому дано было читать в событиях своей истории божественные эпифании, военные победы и поражения обретали высокий религиозный смысл.

Немного позже, когда во II Пунической войне на карту было поставлено существование римского государства, произошли глубокие перемены и в религии. Рим обратился ко всем богам: уже некогда было выбирать, какой бог лучше. Гаруспики и "Сивиллины книги" показывали: причины военного разгрома кроются в нарушениях ритуального порядка. По указаниям "Сивиллиных книг", Сенат обнародовал спасительные меры: жертвоприношения – даже человеческие, люстрации, новые церемонии и шествия. Поражение при Каннах в 216 г., к тому же усугубившееся грозными знамениями и кощунственным блудодеянием двух весталок, заставили Сенат послать Фабия Пиктора на совет к оракулу в Дельфы. Тем временем в Риме по предписанию "Сивиллиных книг" приносились человеческие жертвы: были заживо погребены грек и гречанка, а также галл и его соплеменница (Тит Ливий, XXII, 57, 6)48. Это была, вероятно, дань архаическому обряду "смерть как творение"49 *34.

Наконец, прибл. в 205-204 гг. до н.э., во имя грядущей победы над Ганнибалом, следуя предписаниям "Сивиллиных книг", Рим ввел в свой пантеон первое божество азиатского происхождения – Кибелу, Великую Мать из Пессинунта (Тит Ливий, XXIX, 10 и далее). Эскадра римских кораблей перевезла в Рим из Пергама черный метеоритный камень – символ этой богини. Встреченный в Остии лучшими людьми города, символ Кибелы был установлен в храме ее имени на Палатине50. Однако оргиастический характер этого культа и, в первую очередь, присутствие жрецов-евнухов открыто противоречил строгим нравам римлян. Сенат незамедлительно регламентировал обряды культа Кибелы: жертвоприношения разрешались строго в пределах храма – исключением было ежегодное шествие с черным камнем к купальне; анатолийский ритуал жертвоприношений у римлян запретили; культ отправляли жрец, жрица и несколько младших служителей – но ни в коем случае не римляне или их рабы. Официальный римский культ богини находился под надзором городского претора.

Ок. 204 г. до н.э. Сенат все-таки дал согласие на организацию общины первого азиатского божества, объединившего почти исключительно патрициев; торжества в честь Кибелы ограничивались исключительно пиршествами. Итак, включение Кибелы в пантеон римских богов было делом рук аристократии: патриции считали, что Рим призван играть ведущую роль и на Востоке. Однако присутствие Кибелы в религии римлян не привело к развитию этой политической идеи, и обогащение Рима восточными культами произошло столетием позже: после II Пунической войны азиатские божества стали, разумеется, вдвойне привлекательны для разрушенного и страдающего Рима. И здесь на первый план выходит традиционная римская раздвоенность: нежелание допустить засилье иноземных божеств и одновременно страх потерять их расположение51. Пришлось, однако, учитывать последствия и двух войн, и блестящей победы. Население Рима пополнили многочисленные беженцы из разных районов Италии и иноземные рабы; кроме того, часть населения стала постепенно отходить от традиционной религии. Начиная с IV в. до н.э., в Риме, как и во всем Средиземноморье, росла потребность в личном религиозном опыте. Такой опыт был доступен только в закрытых молельных или в "религиях мистерий", т.е. в запретных собраниях, скрывающихся от государственного надзора. Именно по этой причине Сенат ранее воспретил участие римских граждан и даже их рабов в анатолийском культе Кибелы.

Прибл. в 186 г. до н.э. власти Рима с удивлением и негодованием обнаружили в городе разгул вакханалий, ночных "оргиастических мистерий". Уже давно – co времен эллинизма – в Средиземноморье хорошо знали культ Дионисия (см. §206), а после римского завоевания Великой Греции эзотерические общества мистов стали быстро возникать на полуострове, особенно в Кампании: именно оттуда родом была ясновидящая жрица, передавшая Риму тайный культ, измененный по ее указаниям и содержащий некоторые обряды мистериального толка. После ее изобличения и публичного заявления консула расследование выявило масштабы и оргиастический характер этого культа. Адептов – их оказалось свыше семи тысяч – обвинили в причастности к гнусным нарушениям порядка: они, мол, не только дали клятву хранить преступное молчание о своих занятиях, но и занимались педерастией, замышляли убийства с целью грабежа и т.д. По описанию Тита Ливия (XXXIX, 13, 12), во время оргий "мужчины, как безумцы, раскачивались всем телом и твердили пророчества"; женщины же – "с распущенными на манер вакханок волосами" – неслись к Тибру, "размахивая горящими факелами", окунали их в воду и вынимали все равно горящими, потому что те были начинены серой и известью"52.

Некоторые из этих обвинений напоминали клише более позднего времени, характерные для процессов против ереси и ведьм. Скорость и беспощадность суда, жестокость наказаний – несколько тысяч казней по всей стране – выдают политический подтекст этого судилища: власти боятся тайных обществ, опасаясь заговоров с целью государственного переворота. С вакхическим культом, разумеется, не покончили, но был наложен запрет на участие в нем римских граждан. На проведение любой вакхической церемонии – числом не более пяти участников – отныне выдается специальное разрешение Ceнатa. Все культовые постройки были снесены, уничтожены предметы культа, кроме тех, которые имели "хоть какой-то знак святости".

Эти панические меры показали всем, насколько подозрителен был Сенат к любым религиозным организациям, ускользнувшим от его ока. Раз и навсегда был принят закон Сената, Senatus Consultum, о запрете вакханалий, три века спустя он все еще служил основанием для гонений на христиан.



<<< ОГЛАВЛЕHИЕ >>>
Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев)
 
  Locations of visitors to this page
LightRay Рейтинг Сайтов YandeG Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

 

Besucherzahler

dating websites

счетчик посещений

russian brides

contador de visitas

счетчик посещений

Школа флористики
Все для флористики и Декора
primavera1.ru
Образование в англии
к получению образования в Англии! Отличные отзывы
infostudy-uk.com
Выкуп авто
Выкуп авто
арт-выкуп.рф